Елена ПОЛЯКОВА. Золотая нить в шитье серебряного века

К 140-летию со дня рождения Владислава Фелициановича Ходасевича

Илл.: Владислав Ходасевич. Портрет кисти Валентины Ходасевич (1915)

В круг чтения массового читателя моего поколения Владислав Ходасевич шагнул неожиданно, но при этом спокойно и уверенно. Это было время долгожданного «возвращения на Родину» многих писателей и философов русского зарубежья. За полвека, минувших со дня смерти поэта (1939, Париж), не раз предпринимались попытки вернуть ему по праву принадлежащее место в истории нашей литературы. Однако со слов В.Г. Перельмутера, составителя книги Ходасевича «Колеблемый треножник: Избранное» (М., 1991), которая стала первой попыткой в пределах одного издания представить творческий облик писателя объемно и разносторонне, как-то вдруг обнаружилось, что он едва ли не самый «неизданный» из крупнейших русских писателей-эмигрантов. Причиной тому, вполне возможно, послужило его собственное, далеко неравнозначное, отношение к различным областям своей литературной деятельности. Так, первые свои книги стихов – «Молодость» (М., 1908) и «Счастливый домик» (М., 1914) – поэт впоследствии оценивал весьма сурово и в «Собрание стихов» (1927) не включил ни строчки из них. А от одного из первых своих произведений литературно-исторической прозы «Поэтическое хозяйство Пушкина», впервые опубликованного в 1924 г. в Ленинграде, В. Ходасевич и вовсе печатно отказался, заявив, что издание было осуществлено без его согласия и участия («О Пушкине. Статьи», Берлин, 1937). И наконец, множество статей, воспоминаний, обзоров, рецензий оказались рассеяны по журнальным и газетным страницам.

Владислав Фелицианович Ходасевич начинал свою творческую деятельность как поэт. С 1908 по 1922 г. он опубликовал четыре сборника стихов: «Молодость», «Счастливый домик», «Путем зерна» (М., 1922), «Тяжелая лира» (М.; Пг., 1922). В книге «Курсив мой: Автобиография» Нина Берберова так описывает свое первое впечатление о поэзии В. Ходасевича и о нем самом: «Не я одна была потрясена этими стихами. О них много тогда говорили в Петербурге». … «По возрасту он мог принадлежать к Цеху, к “гиперборейцам” (Гумилеву, Ахматовой, Мандельштаму), но он к ним не принадлежал. …Ходасевич был совершенно другой породы, даже его русский язык был иным. Кормилица Елена Кузина недаром выкормила этого полуполяка. С первой минуты он производил впечатление человека нашего времени, отчасти даже раненным нашим временем – и, может быть, насмерть».

Самый восторженный отзыв о поэтическом наследии Владислава Ходасевича принадлежит Владимиру Набокову. В эссе «О Ходасевиче» он написал: «Крупнейший поэт нашего времени, литературный потомок Пушкина по тютчевской линии, он останется гордостью русской поэзии, пока жива последняя память о ней». Владимир Вейдле (русский литературовед, историк культуры русской эмиграции, поэт) считал, что Владислав Фелицианович взял у Пушкина все его отношение к языку как к орудию величайшей точности, строжайшей взвешенности смысла.

Однако в начале двадцатых годов поэт неожиданно обращается к литературно-исторической прозе. Первыми появляются в печати «Статьи о русской поэзии» (Пб., 1922), затем – «Поэтическое хозяйство Пушкина». Уже в эмиграции были написаны биографический роман «Державин» (Париж, 1931), истинный дебют его на новом поприще, который сразу же привлек внимание современников, и сборник статей «О Пушкине» (Берлин, 1937), переработанное издание 1924 г., которое, со слов писателя, перестало его удовлетворять, и подверглось коренному пересмотру. В последнюю прижизненную книгу «Некрополь. Воспоминания» (Брюссель, 1939) были сгруппированы девять мемуарных очерков, посвященных, главным образом, современникам писателя.

Тем не менее, следует отметить, что у прозы Ходасевича была довольно странная судьба. По свидетельству редактора «Современных записок» (общественно-политический и литературный журнал русской эмиграции, издававшийся в Париже с 1920 по 1940 г.) М.В. Вишняка: «Манила, привлекала Ходасевича проза, но едва начав, едва прикоснувшись, в каком-то суеверном и почти мистическом страхе оставлял написанное, а то и уничтожал рукописи. Он столько сил отдал исследованию жизни Павла Первого, стал прекрасно ориентироваться в его эпохе, накопил материал, но охладел к своей работе. … Он написал несколько умных, точных статей о Пушкине, стремился создать биографию поэта, но так и не начал эту ожидаемую многими книгу».

Время работы Ходасевича над жизнеописанием Павла легко устанавливается по его письмам. 2 мая 1913 г. Ходасевич в письме, адресованном писателю Б.А. Садовскому, делится с ним замыслом книги о Павле Первом. Первоначально он задумывал написать лишь специальную статью, но затем все же решил обратиться к традиционному жизнеописанию: «Затеял я нечто… Сообщу вам по секрету тему: принц Гамлет и император Павел. Я о Павле читал порядочно, и он меня привлекает очень. О нем психологически наврано, хочется слегка оправдать его. … Если мысли мои подтвердятся, осенью выступлю с «трудом». Позднее в письмах к Г.И. Чулкову (20 и 28 июля того же года) он пишет о своих планах и уверенности в успехе задуманной «книжечки». «Теперь собираюсь взяться за перо и думаю, что в месяц или полтора напишу все». И вновь Ходасевич прерывает свою работу на полуслове и больше не возвращается к ней. «Нам не известно, материальные или творческие затруднения вынудили писателя прервать работу над книгой. Он не успел пойти дальше раннего детства своего героя, но интонация жизнеописания, план книги, сохранившиеся в его бумагах, и введение к ней позволяют с достаточной определенностью судить о концепции и характере работы», – так пишет Андрей Зорин в послесловии к биографии Державина («Державин» СПб.: Вита Нова, 2011). Вполне возможно, что под грузом фактов рухнула его оригинальная идея о духовном родстве Гамлета, принца датского, и русского императора. И в самом деле, любая реальная биография, так или иначе, ограничивает свободу художника. Замысел – всего лишь легенда, которая имеет мало общего с правдой жизни. Не в этом ли кроется тайна многочисленных отказов мастера от своих творений? В биографической прозе трудно, практически невозможно, устоять перед соблазном вольных трактовок тех или иных жизненных ситуаций. Неслучайно в критической статье на книгу З.Н. Гиппиус «Живые лица» Ходасевич акцентирует внимание читателя на невероятной ответственности автора мемуарной прозы: «…после того, как материал накоплен начинается пресловутый “суд”. Дело его – разобраться в документах и показаниях, отделить правду от лжи, точное от неточного и проч. Тут и сами свидетели попадают под тот же суд». Возможно, он и сам панически боялся такого суда, когда добровольно отрекался от своих либо уже написанных, либо задуманных и даже четко спланированных произведений. В той же статье читаем: «Правдивость – главное, основное требование, предъявляемое к мемуаристу. Но отец лжи усердно расставляет вокруг него свои сети. Из них главная – передача слухов и чужих рассказов».

Однако существует и другая точка зрения на сложные отношения В. Ходасевича с прозой. В попытке объяснить поступки писателя исследователи его творчества обращаются к версии о том, что у него просто не было времени и сил для продолжительной, углубленной работы, необходимой для поиска достоверных, а других он не признавал, биографических фактов. Ради заработка ему ежедневно приходилось писать короткие статьи в различные периодические издания. Тем не менее, несмотря на полосу неудач, в 1931 г., как уже отмечалось, все же была издана биография Гавриила Романовича Державина, поэта и политического деятеля Российской Империи. Выбор Ходасевича был неслучаен. В некрологе писателю (1939) Н. Берберова писала: «Он сам вел свою генеалогию от прозаизмов Державина…». Сложность в создании именно этого жизнеописания состояла в том, что Г.Р. Державин оставил потомкам свои «Записки», подробную и красочную биографию, простой пересказ которой был невозможен. По этой причине за основу своей версии биографии Державина Ходасевич берет классическое его жизнеописание, написанное Я.К. Гротом, на что указывает в кратком предисловии. Тем самым, писателю не пришлось самостоятельно заниматься утомительным поиском фактов, однако перед ним стояла не менее сложная задача, а именно: определить то новое, что можно было бы сказать о Державине, не прибегая к приемам «романтизированной биографии». Недаром во вступительной заметке Ходасевич подчеркивает: «Биограф – не романист. Ему дано изъяснять и освещать, но отнюдь не выдумывать». «…Избранный им принцип построения повествования можно назвать принципом психологических расшифровок. Эпизоды биографии в книге излагаются в проекции на внутреннее состояние, участвующих в них персонажей, их побуждения, переживания и реакции», – пишет в «Послесловии» к книге литературный критик А. Зорин. По мнению автора «Послесловия» не все расшифровки удались В. Ходасевичу в равной мере, но удач и прозрений было значительно больше. Можно предположить, что именно эти «психологические расшифровки» и позволили автору биографии создать «концепцию личности Державина». Важно отметить, что точно такой же прием писатель впоследствии использовал и в очерках о своих современниках, создавая их психологические портреты.

Твердое намерение В. Ходасевича по окончании биографии «Державина» приступить к работе над жизнеописанием А.С. Пушкина, было хорошо известно в эмигрантских кругах. Еще не написанную книгу анонсировали издательство «Возрождение» и «Современные записки», один из наиболее известных журналов русской эмиграции. Сам Ходасевич под впечатлением успеха своего первого опыта сообщил, что «на днях садится писать «Пушкина». Несколько фрагментов этого труда действительно появились в разные годы на страницах «Возрождения». Однако очень быстро писателю стала очевидна невыполнимость поставленной им задачи. Обилие, посвященных А.С. Пушкину материалов и отсутствие обобщающего исследования, подобного монографии Грота о Державине, ставили биографа перед необходимостью подготовительной работы такого масштаба, которую В. Ходасевич просто не мог себе позволить, он был тяжело болен, да и нищенская жизнь в эмиграции была невозможна без газетной поденщины. Об этом он с горечью пишет 19 июля 1932 г. Н. Берберовой: «…Теперь нет у меня ничего. Значит и впрямь пора успокоиться и постараться выуживать из жизни те маленькие удовольствия, которые она еще может дать, а на гордых замыслах поставить общий крест».

Так, отказавшись от этих самых «гордых замыслов», Ходасевич начинает серию очерков о своих знаменитых современниках, из которых впоследствии был сформирован сборник «Некрополь». В него вошли и написанные ранее, но затем доработанные биографические зарисовки. «Нет на свете ничего интереснее “человека”. Настоящего, живого человека, созданного природой, историей (или Богом). Но природное творчество необыкновенно тонко, сложно, узор его не для всех уловим», – пишет З. Гиппиус в «Живых лицах». «В моих “сказках действительности” я не истолковываю “человека”. Я рассказываю о нем подлинном, настоящем, каким он прошел перед моими глазами, – или даже мелькнул, – каким он мне показался». Точно также Владислав Ходасевич пишет о людях, которых хорошо знал, с большинством из которых общался лично в течение многих лет, благодаря чему он вполне мог избежать неприемлемых для него в творчестве слухов, домыслов и откровенной лжи. В качестве подтверждения этих слов достаточно вспомнить несколько строк из очерка о Максиме Горьком: «Таким образом, мое с ним знакомство длилось семь лет. Если сложить те месяцы, которые я прожил с ним под одной кровлей, то получится года полтора, и потому я имею основание думать, что хорошо знал его и довольно много знаю о нем… Говорить все, что знаю и думаю, я сейчас не могу, а говорить недомолвками не стоит… Я предлагаю вниманию читателей беглый очерк, содержащий лишь несколько наблюдений и мыслей, которые кажутся мне небесполезными для понимания личности Горького. Я даже решаюсь полагать, что эти наблюдения пригодятся и для понимания той стороны его жизни и деятельности, которой в данную минуту я не намерен касаться».

В воспоминаниях об Андрее Белом Ходасевич, по сути дела, сформулировал свой собственный взгляд на обязанности мемуариста: «Я долгом своим (не легким) считаю –исключить из рассказа лицемерие мысли и боязнь слова. Не должно ждать от меня изображения иконописного, хрестоматийного. Такие изображения вредны для истории. …Пушкинскому “возвышающему обману” хочется противопоставить нас возвышающую правду: надо учиться чтить и любить замечательного человека со всеми его слабостями и порой даже за самые эти слабости. Такой человек не нуждается в прикрасах. Он от нас требует гораздо более трудного: полноты понимания». И что удивительно, очерк как жанр малой формы позволил писателю сосредоточиться на главном для него в жизнеописании знаменитости, а именно, на психологическом подходе к личности с непреодолимым желанием подобраться к ее тайне. Благодаря этому очерки стали своего рода маленькими шедеврами автора и занимают особое место в прозе Ходасевича. Отсутствие многочисленных фактов биографии делает их изящными, легкими, позволяет оценить неподдельную прелесть момента. А. Беззубцев-Кондаков в своей статье «Игра Ходасевича» пишет: «Владислав Ходасевич состоялся все-таки как прозаик – об этом можно судить со всей определенностью, прочтя его мемуарные очерки, в которых столько остроумия, образности, метафоричности и лаконизма». Ходасевичу буквально несколькими фразами, ярко высвечивающими важнейшие, по его мнению, черты характера персонажа, удается создать весьма точный его психологический портрет, который, вне всякого сомнения, является результатом «ума холодных наблюдений и сердца горестных замет» писателя. Именно так он обретает свое самобытное место в мощном потоке биографической литературы. Отказавшись от мишуры фактов, Владислав Ходасевич создает внутри своих коротких произведений бесконечный простор для размышлений, увлекая читателя в глубины личности знаменитых.