Нина ОРЛОВА-МАРКГРАФ. Невидимо предстоящий

Главы из повести / Илл.: Художник Фёдор Суханов

 

Глава первая

 

Зина Чуйкова ждала, когда в окно прилетит камешек. Запах зацветающего жардела шел в окно. Весенний ветерок отправлял его в комнату лакомыми порциями. Она сидела, прилепившись спиной к грядушке кровати, вся принаряженная. Теперь, когда она работает и каждый месяц получает по шестьдесят рублей, у нее есть что надеть на свидание. Хоть она и отправляет двадцатку матери, ей все равно на все хватает. Зина – медсестра, и как шутила ее напарница по сменам Елена Андреевна, неплохо испеченная.

Наконец Зина уловила в воздухе некое механическое жужжание, негромкий свист. Летящий камешек упал к ее ступням. Мелкие кусочки, крошки земли осыпали покрывало. Зина сорвалась с кровати, высунулась в окно. Родион стоял во дворе у доминошного стола, задрав голову, улыбаясь. Под горшок стриженное, листвяное дерево прижималось голым стволом к его боку. Чуть выше среднего роста, он казался высоким и стройным. Ее Родька был абсолютно пропорционального сложения, как знаменитый греческий бог любви! Правда, в отличие от Апполона, он был одет в оливкового цвета плащ с широким поясом на пряжке, который очень шел ему. Красавец ее Родька!

Она набросила бледно-голубое воздушное «джерси», от бедра клеш-пальто для выходов, вставила ноги в новые красные туфли на модном широком каблуке и порхнула за дверь. На вахте спешно поздоровалась с вахтершей Марьей Ивановной. Вахтерша зорким взглядом приметила наряд жилички: белоснежный батник, мягкий трикотаж вкрадчиво вбирал в себя меленькие перламутровые пуговки под грудью, и красные кримпленовые брюки. А сама-то! Сияет, как медный чайник. На свидание собралась. Тут и к бабке не ходи!

Под этим зорким прицелом Зина пулей выскочила в приоткрытую дверь. Родион уже был у подъезда, шагнул к ней, потянулся, чтобы поцеловать. Но Зина уклонилась.

– Пойдем, пойдем!

Переполненная влюбленностью, счастьем встречи пошла чуть впереди него, своей подпрыгивающей звонкой походкой «с колокольчиками», как смеясь говорил Родион. И Зину он называл «Зинзинчик». За звонкость.

Она радовалась. Радовалась всему: Родьке, ранней волгоградской весне и своему новому голубому джерси, делающей ее по-городскому одетой, изящной. Зина росла в неблагополучной семье: мать – деревенская выпивоха, отец давно оставил их. Мать замуж больше не вышла, но родила еще двоих детей от разных отцов. Зина оказалась очень способной к учебе, на одни пятерки окончила сельскую восьмилетнюю школу. Надо было учиться дальше. Ехать куда-то. А у матери ни копейки. В начале июля Зина пешком ушла из села в районный городок Камень-на Оби и поступила в медучилище. Получив диплом, уехала куда подальше от дома за три тысячи километров, а именно – в Волгоград. Там жила сестра матери, ее тетя. Тетя с мужем сухо приняли ее. Но она смогла устроиться медсестрой в медсанчасть Тракторного завода и ей дали место в общежитии. Скоро будет год, как она здесь.

Зина и Родион вышли через дворы на улицу Дзержинского, «Держинку», по-народному, и взялись за руки. Широкая, видная из себя улица, обставленная сталинскими домами, выходила к проспекту Ленина. Перейдешь проспект и окажешься на площади Тракторного завода. На заводе, должно быть, как раз кончилась первая смена. Рабочие, в основном молодой народ, возвращались в свои общежития. Шаги наполняли пространство напористой молодой энергией.

– Твои идут, Зинзинчик, – насмешливо сказал Родион, намекая на то, что в медсанчасти, где работала Зина, лечились в основном заводские рабочие.

– А то чьи! – Зина закрыла глаза и шутливой скороговоркой выпалила: токари, фрезеровщики, формовщики, прессовщики, штамповщики… Ох, кого я только не лечила!

– Кого только не уколола!

– Ага. Ой, еще браковщики! Браковщиков забыла. Один как раз во время укола мне объяснил, что браковщик – это не тот, кто брак производит, а тот, кто его отслеживает

Родион с Зиной шли против потока. Они еще вчера договорились, что поедут на Мамаев курган. Скоро год, как Зина живет в Волгограде, а на мемориале так и не была.

– Знала бы ты, сколько раз я был на Мамаевом кургане.

– Сколько?

– С классом каждый год, со школьной дружиной по охране порядка перед праздником победы и на сам девятый май…

– Ой-ой! Тогда объясни – для особо бестолковых – для чего ты снова туда обрался?

– С тобой хочу. Тебе показать. Босоногое детство свое я ведь там, на Мамайке провел.

– И до каких лет твои ноги босы были?

– До семи или, может, восьми. А еще сопровождаю на Мамаев свою деревенскую бабушку в поминальные дни. У нее тут два брата лежат. А на День победы к нам родня, знакомые едут – со всех точек Советского Союза.

– Можно я буду твоей тетушкой из Чуханастовки?

– Позволь взять под ручку, тетушка!

Хохоча, они двинулись к троллейбусной остановке.

С остановки через проспект были видны административные здания, бело-голубые проходные Тракторного завода. Над белыми трехгранными колоннами краснеет надпись: «Тракторный завод имени Феликса Дзержинского.1930». На заводской площади Дзержинского – памятник. Протянутая рука Дзержинского далеко вперед, туда, где размещалась невидимая с площади гигантская территория завода. Ближе к проспекту – танк Т-34. Пока танк движется, он жив – это знает каждый танкист, и, видимо, каждый танк тоже. Этот стоит придавленный собственной неподвижностью

Подошел троллейбус. Народный возок на электричестве был основным транспортом, везущим народ с окраины Тракторно-заводского района до центра Волгограда. Проспект Ленина, как и сам город, тянулся на многие километры вдоль Волги. Зина впорхнула в полупустой салон. Родион сел рядышком. Глядел на нее. Всем своим обликом эта девушка захватывала его. Так бы и сидел, прижав к себе. Денно и нощно.

В троллейбусе две тетеньки, сидевшие позади, прекратили бойкий разговор и прямо уперлись взглядами им в затылки: не продемонстрируют ли эти наэлектризованные, свою нескромность? Они не продемонстрировали. Зина смотрела в окно. Как по линейке ехали они прямо и прямо – Волгоград растянулся вдоль Волги на много километров. С правой стороны (проспект казался дорогой, пробитой в горах) высились на верхах холмов дома величественные, тяжелые, с затейливыми башнями, колоннами, лепниной. По низу холмы были обсажены зелеными ярусами южных деревьев. Слева шли какие-то производственные корпуса, перемежавшиеся парками, а то вдруг открывалась Волга, уже очистившаяся, уже плыли по ней баржи, огибающие желтые песчаные островки.

Троллейбус, подвешенный за два прямых рога к проводам, двигался как полусонное насекомое. Но вот он вздрогнул, затрясся, гремя всеми частями и резко затормозил! Водитель, проворно выскочив из кабины, забрался на крышу, наладил сорвавшиеся рога, и они снова поехали. Родион смотрел на нее, глазеющую в окно. Мать приняла их просто и радушно, а он-то опасался. Зина ей понравилась, Родион это заметил. Хоть и помнил наизусть, что она ему всю зиму твердила. «Перед армией, сынок, это ни к чему, – говорила она. Будешь рваться, скучать, страдать, в отчаянье впадать, когда письма престанут приходить. Два года для девушки – очень большой срок. Она за это время может полюбить другого. И выйти замуж. Известное дело». В общем, мама против. Но в тот вечер они хорошо отогрелись. А на прощанье мама с улыбкой провела по волосам Зины и сказала: «Ангел златые волоса». Это странное, ни на что не похожее сравнение, впечатлило Родиона, он был чуток к слову. Что это за ангел такой? И услышал усиленный микрофоном голос водителя: «Мамаев курган…»

– Зинзинчик, очнись!

Зина встрепенулась. Они поспешили на выход.

 Мамаев курган был перед ними. От подножия начиналась первая лестница. Выведенные белой краской буквы занимали ширину нескольких ступеней и складывались в надпись: «За нашу советскую родину».

Они вбежали в аллею пирамидальных тополей – воздетые вверх ветви, гладкие зеленокорые на свету стволы высоких молодых деревьев. Пространство внизу аллеи ощущалось колодцем, в средину которого щедро по прямой падали солнечные лучи. За этим нижним пространством вырисовалось над многоступенчатыми лестницами еще одно, а на самом пике холма – фигура Родины-матери, отсюда ее видно было лишь по пояс. Широкие каблуки Зины глухо ударялись о плиты. В аллее вообще никого. Только быстрый горячий щебет птиц. Птиц не было видно, но их тайный трепет легко передавался веткам.

 – Где они щебечут?

 – Тут в раинах, – указал Родион на пышные цветущие ярким цветом кусты.

– В раинах, – счастливо повторила Зина.

Родион с Зиной одновременно повернулись друг к другу. И засмеялись этой синхронности. Зыркнули по сторонам, поцеловались долгим поцелуем, отхлынули друг от друга и увидели немолодую женщину, спускающуюся со ступенек к ним на встречу. Худая, снулая, она шла, вытянув вперед шею, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону. Слышалось быстрое горячее бормотание, будто она что-то спрашивала и сама же отвечала. Голову укрывал черный шерстяной платок – в такую-то теплынь, – подумала Зина. Стеганная фуфайка была ей дюже широка, юбка укрывала до половины резиновые сапоги. Странная женщина приближалась. Уже стало видно немолодое, бледное, с желтизной лицо, беспокойные, из глубины глядящие глаза. Взгляд женщины хаотично выхватывал из окружающего что-то никому более невидимое, задерживался там. Родион с Зинулей и женщина почти поравнялись. Женщина только теперь заметила их, приостановилась, устремив на них взгляд. Родион, потянув Зинулю за руку, хотел обойти ее. Но женщина быстро шагнула к нему, склонившись, горячо, порывисто схватила его правую руку и поцеловала чуть ниже запястья. Он сердито резко отдернул руку. Женщина еще раз оглядела обоих, земно поклонилась и торопливо пошла. Зинуля оторопело проговорила:

– Родька, что это она…

Повернулась и долго смотрела на удаляющуюся женщину.

Родион брезгливо тер руку о полу расстегнутого плаща, словно не губы, а сапоги, грязные подошвы коснулись женщина его руки.

– Это Тася-чеканашка. Говорят, она еще девчонкой в войну того сделалась. Каждый день здесь ходит. Зимой и летом одним цветом, в фуфайке да сапогах.

– В войну? Это ж когда было!

– А на Девятое мая в галифе и китель одевается. Приходит вся в медалях. Гремит ими. Да ты не обращай внимания!

Родион обнял ее за плечи. Он стоял за ней, утыкаясь лицом в душистую макушку. Осторожно повернул, чтобы не смотрела она на уходящую Тасю.

– Пойдем.

Они пошли по широкой лестнице вверх, к мемориалу. Марш за маршем, все дальше и выше. Все больше открывался холм, над которым легко и невесомо парила огромная железобетонная женщина. Отсюда вся она была на виду. Взгляд охватывал фигуру женщины с воздетой рукой, в которой держала она меч. На этой верхотуре в любую погоду гуляет ветер. Казалось, что это он, волжский соловей-разбойник развевает на голове женщины волосы и полы одежды. Глаза ее были широко раскрыты, рот искажен криком. Одна из складок одежды крылообразно развевалось за правым плечом. Зина остановились.

– Смотри, Родька, одна нога вперед выступает. Прямо возьмет и пойдет к нам!

– Здравствуйте, Зинаида Александровна, скажет.

– Ну не смейся…

– Не смеюсь. А знаешь какой размер меча у нее?

Зина не любила точных данных.

– Вижу, что большой.

– 33 метра!

Они пошли дальше. Зина прихрамывала. Ее ступни в оковах новой обуви занемели, припухлая кожа на мысках, казалось, пыталась вылезти из туфлей, как тесто из тесных формочек.

– Сколько ж тут ступеней!

– Двести.

– Я гляжу, Родичка, у тебя полный учет и инвентаризация. Как у сестры-хозяйки в нашей медсанчасти.

– Зизинчик, видишь скульптуру солдата с гранатой?

– Вижу, Родичка! Я ногу натерла, не глаза.

 – От нее начинается площадь «Стоять насмерть».

– Ох. Вот и мне теперь стоять насмерть.

Приподняв подол пальтеца, Зинуля села на ступеньку, стянула с ног туфли.

– Натирают, зараза. Впереди режут, сзади давят.

Родион склонился, почти встал на колени перед ней. На узких белых серпиках ступней любимой кожа влажно зарозовела, покрылась ранками. Родиону стало плохо, больно – сердцу, душе, всему стало больно. Но виду он не подал.

– И ты молчала? Давай мы эти туфли выбросим.

– Это всего лишь маленькие ранки.

– Поехали назад. Давай я тебя вынесу отсюда. Как подранка.

– Нет, буду стоять на смерть.

– Ты все хочешь пройти? Площадь Героев, Площадь Скорби…

– Скорби?

 – Ага. Как раз там, Зинзинчик, где капли крови из твоих ран обагрят гранит.

– Меня не запугаешь, Родион Самара.

Она затолкала ноги в пыточные камеры туфлей. Встала.

Родион вздохнул.

– Поцелую храбрую Зину. И поползем дальше.

– Не поползем, а совершим марш-бросок.

Теперь они шли меж стен-руин, поставленных здесь в память настоящих о руинах Сталинграда. На стенах кривые строчки надписей. Зинуля читала вслух: «Автомат на шее, а граната под рукой…» «Граната вперед, а ты за ней…» Целились из руин пулеметы, выдвигался танк, слышался свист пуль, трескотня перестрелки и раскатный голос кричал «Впере-ее-д!»

Родион пояснил:

– Это озвучка внутри стен, документальная запись боя.

Обняв Зину, Родька выводил ее из руин. Их провожал рев фашистского самолета – бомбардировщика, но они быстро оторвались от него. Впереди, всего за несколькими маршами лестниц, поблескивала вода большого прямоугольного бассейна в огранке из красного гранита. Здесь царили дети, младшие школьники. Жужжали весенними жуками, перелетали с места на место. Сверкали летящие в воду монетки: вон моя упала, а это моя! Родион и Зина остановились у края бассейна, дно его было усеяно сияющими кружочками: золотистые пятаки, серебряные десятики, двадцатикопеечные монеты.

– Тоже хочешь монетку кинуть? – спросил он, и тут же увидел, как летит брошенная ей монетка. Серебряным ребрышком разрезав воду, она легла на дно, примкнув к денежной мозаике.

– Поведу тебя в Зал славы. Ты это заслужила.

Зина взмахнула, прочертила путь голубым рукавом вверх.

– Нет. К ней пойдем.

Холм, уже оперился молодой пружинящей зеленью. Стрижи летали у холма. Невысоко над склоном парой, стремительно и совершенно синхронно, неслись две ласточки. Спина и изогнутые острые на концах крылья ярко синели на солнце, отливая металлическим блеском. Длинные хвосты-вилки удлиняли тела птиц. На бреющем полете пролетели они совсем низко, задевая траву, словно и впрямь брили ее кончиком крыльев, а потом резко взмыли вверх. Они совсем снизились, пронесясь над газоном.

– Родька, смотри какие красавцы! – вскрикнула Зина.

– Это ласточки-касатки, – голосом довольного хозяина сказал Родион. – Видела, у них коричневые пятнышки на лбу и шее?

Они смотрела на птиц. Несколько пар стрижей окружили касаток, почти врезаясь в них. Летевшая слева ласточка-касатка вздрогнув, взвилась вверх, и пара рассоединилась. Вторая касатка пыталась выйти из окружения, но не сразу смогла и какое-то время летела одна между стрижами.

– Разлучили касаток.

– Они найдутся, – сказал Родион. – Вперед!

Впереди на высоте реяла фигура Родины-Матери.

С холма спускалась небольшая группа людей. Впереди три фигуристые женщины, издали похожие на матрешек: в пестрых весенних платочках, демисезонных пальто в талию – бордовом, зелёном и голубом.

За ними не спеша шли, чуть склонив головы, четверо мужчин. Один в военной форме, двое в костюмах и шляпах. Тихо разговаривая, прошли мимо них, и холм снова обезлюдел. 

– Мало народа. – сказала Зина.

– Скоро начнётся. Девятого мая приди. Увидишь. И летом, как отпуска начнутся не протолкнуться будет.

Жалея ноги Зинзинчика, добровольно закованные кандалами туфлей, он шагал медленно, останавливался, начинал что-нибудь рассказывать. Как однажды еще пятилетним пацаном увязался за большими ребятами на Мамайку, так мальчишки называли Мамаев курган. Тут тогда в помине не было мемориала. Совсем другим был курган, заросший по краям кустарниками и с черными проплешинами на макушке, ямами, воронками.

– Тут бабушкин брат лежит. – сказал Родион. – Думаешь, с чего меня таким именем назвали. Все люди как люди – Сашки, Вовки, Леньки, а я Родион.

 – А мне нравится. Родя. Родной значит. И родник вспоминается. А бабушка нашла его?

– Как найдешь? Просто знает, что он тут на обороне стоял. А знаешь, что Леонид рассказывал …

– Какой Леонид?

– Родственник наш. Троюродный дядя. Он на расчистке кургана работал. Сначала тут минеры работали. Тьму-тьмущую мин, снарядов и бомб из земли вынули. А гильзы грузовиками вывозили.

– Гильзы?

– Ну да, стреляные. Ну вот. Леонид гутарил: кругом валялись черепа, кости, а чьи – наши или немцев, поди узнай. А если выкапывали из земли, смотрели по форме, по документам, где наши. Так вот. Леня говорил, что захороненных считали вёдрами. Одно ведро останков – примерно один человек.

– Врет твой Леня.

– Может и врет. Не знаю. Но что земля была напичкана железом так, что трава не росла, это точно. Копаешь землю, а она звенит. И лопатка отскакивает. Осколки, снаряды, патроны, пули, – битком. Касок валялось куча, но почти все ржавые, дырявые, мы их не брали. А стреляных гильз! Как шелухи от семечек.

Павлик Калиткин, самый взрослый, он уже в восьмом классе учился, один раз нашел пистолет, а в другой раз вообще – штык от винтовки Мосина.

– Ничего себе!

– Ага. Я навсегда это название запомнил: винтовка Мосина. Паша он всегда что-то находил.

– Находчивый какой.

– В тот первый раз, когда я за ними увязался, мне два патрона подарил.

– А гранату?

– Жаданулся, не подарил. Я тогда обиделся. Не дали из пистолета пострелять.

– А родители где были?

– Ну, где… дела делали. Нас одних пускали гулять.

– Они думали, что сынуля во дворе в песочнице играет. А он снаряды откапывает, по завалившимся дзотам шарит.

– Ну это ж весело.

– А где он сейчас, тот Павел Калиткин? – спросила Зинуля.

– У нас в военкомате работает. В звании майора уже... Паша закончил военное училище, на Севера, на холода отправили служить, а теперь вот в Волгоград вернули.

– На тепленькое местечко – сказала Зинуля.

– Скорее, на горячую точку. Мать его, Римма Аркадьевна жалуется, что замордовали Пашу работой. Говорит, кипит Паша на работе, как в аду. До ночи все там, только ночует дома.

– Мать? Майор, а все не женат?

– Был. Вернулся в Волгоград один. Жена Павлика не захотела на Севере жить и с ребенком от него к своей матери в Свердловск уехала.

– А теперь он на юге, а она на севере.

– Ну ты как скажешь, Зинзинчик! – засмеялся Родион и указал на Родину-мать.

– Последний приступ. Ринемся?

  Они подошли к основанию Родины-матери. Зинуля удивленно смотрела вверх. Когда они поднимались, скульптура вся была как на ладони, а здесь терялась из виду. Теперь напротив глаз был лишь постамент и левая босая ступня Родины-матери.

– Родька, давай обойдем ее всю вокруг.

– Да что там интересного? – поморщился Родион.

Но Зина решительно двинулась по цементной кромке постамента, и Родион потянулся за ней. Он снова почти уткнулся в ее макушку, ощутив запах жардела, который рано цвел этой весной на улочках частного сектора. Цвел оголтело, густо покрывал ветви розовыми чашечками цветков. Летом, неистово облепит жардел тонкокожими с густой медовой мякотью плодами каждую ветку, никто не в силах будет собрать, и к концу июля песчаные улицы укроются оранжевыми россыпями. А потом, когда истлеет их плоть еще долго будут усыпать дороги костяные коричневые бобки*.

Обходя Родину-мать, Зина остановилась аккурат под правой ее ногой, укрытой складками одеяния. Виден был лишь самый краешек стопы с чудесно вылепленными пальцами. Под ней в стенке фундамента, в метрах полутора от основания, Зина приметила укромно располагавшуюся небольшую серого окраса металлическую дверь.

– А это что за дверца?

– А это дверь унутрь Матушки, как наш сосед, дядя Михайло говорил. Он тут раньше в обслуге работал, обиходил Матушку. – Родион раздул щеки, хитро прищурил глаза, изображая дядю Михайло: «Унутрь к ней, любушке, захожу».

– Родька, я хочу туда. Давай залезем!

– Давай, – легко согласился Родион. – Только вот одна заковыка есть: дверь здесь обычно закрыта.

Он указал на скважинку замка и для убедительности дотянулся до фалевой ручки, прижав ее задранный вверх кончик. Дверь вдруг безмолвно подалась, чуть приоткрылась и замерла в таком положении.

Зинуля азартно шагнула к ней.

– Куда? – Родион схватил ее под руку, оттащил немного в сторону.

– Туда.

– Зин-зин. Раз дверь открыта, значит туда кто-то недавно зашел. Из обслуги. Никто, ни один посторонний человек никогда не был там, внутри. Это как нарушение государственной границы. Не дай Бог. – Он сказал это так тихим и таким ласковым голосом, будто признавался в любви.

– Хочу унутрь Матушки! Понял? – сказала она. И решительно направилась в сторону двери.

Родион шагами, похожими на прыжки, опередил ее. Приподнялся на носки, открывая полотно двери пошире, уперся руками в порожек и сиганул в проем. Бетонная пыль прыснула ему в лицо. Со света в первую минуту ничего не было видно, но глаза быстро привыкли к полутемноте. Родион заметил лестницу, притуленную сбоку от входа, на нее по косой попадал уличный свет. Лесенку, видимо, приставляют к двери, чтобы культурно залезть внутрь, а не сигать как он сиганул. Он собрался подать ее Зинзинчику. Но она уже вскарабкалась и плашмя, грудью улеглась на порог, просунула в темноту голову.

– Родька!

– Иди сюда, – тихо позвал он, протягивая руки.

Он подхватил Зинулю, свалившуюся к нему на руки, прижал к себе, замер, вдыхая ароматный ветерок, повеявший от ее волос. «Жарделька моя», – прошептал, осторожно опуская на пол. Ее рассмешила «жарделька», но она побоялась засмеяться, только тихонька прыснула в рукав пальто. Родион притянул дверь, закрывая ее осторожно, беззвучно.

 

Глава вторая

 

На дне монумента было тускло. Ведущая вверх бетонная лестница бедно освещена. Они пошли по ней. Зинуля осторожно ступала на носки туфель, шла, припадая по очереди то на одну, то на другую ногу. Туфли натирали все больше. Жесткий кожзам издавил ей пальцы, они ныли, ранка на правом мыске воспаленно горела.

Она села на ступеньку, сбросила туфли. На левой ноге повыше пятки адски щипало: она нащупала мягкий полный экссудата бугорок мозоля. Родион присел у ее ног.

– Бедная! Как ты только шла.

– Бедные у меня в травматологии лежат. С ожогами, с переломами, дальше перечислять не буду. Сам видел.

Зинуля распахнула, сверкнувшую застежкой в полутьме, сумочку:

– Родька, дай мне их, проклятых.

Он подал туфли.

Зинуля швырнула их в сумочку, мстительно захлопнула замок.

– Все. Пойдем.

– Здесь я пойду первым.

Он осторожничал, внимательно обшаривая глазами путь. Нутро монумента было полым, но не пустым, все пространство его разделялось на ярусы и состояло из множества небольших камер-комнаток. На горизонтальных перекрытиях размещались они, как квартиры на этажах. Деревянная опалубка делала эти отсеки похожими на уютные землянки. Пахло пылью, трухой и остро, до зуда в носу, бетоном. Ступени лестниц на каждом ярусе обрывались у входа в камеру, возникая у выхода из нее. И отсюда лестница продолжалась до следующего яруса. Это был лабиринт, да еще какой!

Они поднимались, тихонько переговариваясь, и по мере восхождения у Зины зародилось навязчивое ощущение, будто пространство монумента таит в себе что-то опасное. Казалось, лестница специально петляет, держа на своем ступенчатом туловище, чтобы завести куда-нибудь, откуда им не выйти. Страху добавлял негромкий заунывный звук, некое стенание, которое непонятно откуда доносилось, казалось, он шел отовсюду. Это стенали натянутые внутри монумента канаты.

– Родька, мы тут не заблудимся? – прошептала Зинуля, когда петля лестницы в очередной раз выпихнула их в отсек.

–Запросто. Тут же настоящий лабиринт. Мне дядя Михайло рассказывал: когда мемориал ставили, сюда много солдат на работы пригоняли. И вот один солдат понес с яруса мусор.

Родион озорно улыбался, но Зина, рассеянно озираясь по сторонам. не заметила улыбки.

 – Идет, идет, а никуда выйти не может, заплутал. Так и не нашел выход.

Зинуля вскрикнула, сбросила с себя его руки и отодвинулась.

– Тихо, тихо! Испугалась? Я же пошутил.

Они притаились в углу отсека. Подождали.

– Не услышали. В следующий раз громче кричи.

– В следующий раз думай, что мне рассказывать.

Он взял ее за руку и пощекотал пальцами ладошку.

– Зинзинчик. Никто здесь никогда не терялся. Здесь даже связь есть, телефоны. Можно, например, из головы в ногу позвонить и наоборот.

– Как это?

– А так, Зинзинчик. Звонишь в голову. Алло, это голова?

– Голова слушает.

– Это нога. Могу я к вам зайти?

– Конечно. Заходите. Чайку попьем.

Зинуля, уже пережив испуг, хохотала. Родион, обняв ее, шептал: «Тише, тише!» и сам хохотал.

Их движение вверх продолжалось. На стенах время от времени встречались написанные краской технические обозначения. Время от времени попадались процарапанные на бетоне стен имена. Зина останавливалась, читала. «Вася. Саша. Константин С.». Родион посмеивался:

– Наскальные письмена изучаешь? Пошли уже.

– Видишь, Родька? Я тут уже была! – воскликнула она, поднимаясь на 6-й ярус.

 По серому фону стены ярко белели крупные красиво выведенные буквы ее имени.

 – Какой-нибудь солдатик настрочил. Никого в армию не провожала?

– Тебя первого провожу, если пойдешь.

– Куда ж деться? Пойду.

Перед очередной площадкой они увидели намазанную краской надпись: 7-й ярус.

– Далече продвинулись, – присвистнул Родион. – Думаю, мы в груди у Матушки.

Родион подхватил ее на руки.

– Опусти, я должна войти сама!

Родион послушно опустил ее на пол.

– Клевая комнатуха!

 Они ступили в пространство, наполненное толстыми железными тросами. Змеясь, расползались они по стенам.

– Михайло говорил, что здесь есть диспетчерская. Комната, где аппаратура всякая стоит.

– Для чего аппаратура?

– Ты ж медсестра. Не поняла? Для проверки здоровья Матушки.

– А что проверяют?

– Натяжение канатов. Точное количество не назову…

– Без точного обойдусь.

– Они держат всю конструкцию монумента. И здесь имеются датчики, они определяют состояние бетонного покрытия. Шкуры, значит.

– Не шкуры, а кожного покрова, – поправила Зинуля. – Это ведь женщина. Мать.

– И правда! Какие я допускаю грубости. Смотри, Зинзинчик, вот эти тросы в руки идут. Мы можем пролезть в руки Матушки.

– А в пальцы можно?

– Насчет себя не уверен. Ты точно пролезешь.

 Обоим очень нравились эти анатомические шутки.

Они не свернули в руки, а пошли дальше вверх в сужающееся пространство. Лестница, вытолкнув их на очередной ярус, резко оборвалась и они стремительно сошли на квадратную площадку, над которой вверху зияла круглая горловина. Зинуля, опередив Родиона, пролезла в нее. Оба были рады, что лабиринт закончился. Лаз вывел их в вертикальный туннель, такой узкий, что они касались плечами бетонных стенок.

– Похоже мы прямо в глотке, – определил Родион.

Он кивнула на небольшую металлическую стремянку, приделанную к стенке.

– Через нее попадем в голову.

– Я пошла!

– Рисковая какая. Нет уж. Я первый.

Родион поднимался, держась за боковины стремянки, аккуратно ставил ногу на перекладину. Зинуля шла следом. Она не боялась упасть. Через несколько минут они попали во что-то очень похожее на овальную пещеру.

 – Мы в голове. – сказал Родион.

– И она неплохо устроена.

 Зина указала на площадку в виде дощатого ложа. Она была расположена ближе к средине овального пространства головы. Чуть в стороне стояла деревянная лавочка.

– Там еще одна лестница. Видишь? – шепнул Родион.

Зинуля с полуоткрытым ртом смотрела вверх.

– Распоследняя?

– В макушку. В макушке у Матушки дырка. Люк называется.

Родион знал о люке от дяди Михайла. Тот хвастал, что каждую смену выходит через люк в открытое пространство. Так сказать, культурно отдохнуть. Садится на устроенную там скамеечку, курит на вольной волюшке, думает. Однажды маленький Родя слышал, как нетрезвый дядя Михайло грозил жене Гале, что выбросится нахрен прямо из макушки Матушки, и тогда Галя будет знать почем килограмм лиха. Отчего Михайло лихо взвешивал не в фунтах, как в пословице, а в килограммах, кто поймет.

– Лезем дальше.

 Родион ступил на узкую трубчатую перекладинку лесенки.

– Сейчас мы высунем головы из головы.

Укрыв ладонями рты, они хохотали.

Забравшись по лесенке, Родион оказался под люком, прикрытым металлической крышкой. Он толкнул крышку обеими руками, дверца откинулась на манер того, как откидывается фрамуга в потолке автобуса.

Родион выглянул из люка.

– Зинзинчик… – тихо, восторженно позвал он и передвинулся на левую сторону перекладины, оставляя ей место рядом с собой.

Зина перебралась к нему, высунулась из люка.

– Ох-х!

С места, где они находились, видны были гигантское плечо и правая рука скульптуры. Меч, зажатый в руке, странно гудел на ветру. Это был ни на что непохожий, берущий за душу звук. Зинино сердце колотилось, веселый озноб шел по коже. Чуть левее – панорамной картой лежал город и Волга полноводная, синяя, плавно огибала его. За Волгой, на другом берегу стелясь зеленой дымкой, простиралась до самого Придонья зазеленевшая степь. Они с Родионом стояли по-товарищески обнявшись.

– Хорошо, а? – шепнул он. – Есть только миг между прошлым и будущим …

 Зина счастливо засмеялась. Ее рисковая вылазка удалась.

– Надо уходить, – наконец сказал Родион. – А то засекут.

– Ладно.

Она стала спускаться первой. Родион постоял еще пару минут, придерживая дверцу, бесшумно прикрыл люк, и тоже стал спускаться. Она стояла внизу лестницы.

– Как я тебя давно не видел! – шепнул он, прижимая ее к себе.

– Я тоже скучала.

Восторг увиденного не проходил, возбужденно гудел в крови. Родион кивнул на дощатое ложе площадки.

 – Присядем?

– Ага

– Я плащ расстелю?

– Ага.

Бросил плащ, расправил, расстелил его.

– Усаживайся.

Зинуля уселась на плащ, вытянула ноги. Родион сел рядом, повернулся к Зине, и она с готовностью подалась к нему.

………………………………………………………………………………………………

Он открыл глаза. Задремал что ли? Посмотрел на Зинулю, лежащую рядом, на помосте. Завитушки волос обрамляли овал лица, влажные, блестящие как сливовая камедь глаза широко открыты. Она лежала неподвижно, затаенно.

Молча поцеловав ее, он встал, торопливо оправил одежду, глянул на часы.

– Экскурсий на выходе точно не встретим. А вот насчет обслуги… я так и не понял – был тут кто или не был.

Зина приподнялась.

– Они, тут, наверное, в шапках-невидимках работают, спецодежда такая.

– Вот если этот Невидимка закроет нас тут…

 – Дверь изнутри открывается. Не заметил?

Она медленно приподнялась. Медленно протянула к нему руки.

– Поставь меня на грешную землю.

– Извини. Тут только безгрешный бетон.

Он взял ее на руки заботливо, осторожно.

Она накинула джерси, взяла со скамейки сумочку. Он надел плащ.

Спускались быстро, бесшумно, как по хорошо знакомым местам.

На лестнице первого яруса Родион, остановился, прислушался.

– Ты что-нибудь слышишь?

– Вроде шаги? – прошептала Зинуля.

– Вроде кто-то кашлянул?

– Да нет...

Они сошли со ступенек вниз, туда, откуда казалось очень, очень давно началось их путешествие. Скользнули к двери. Переносная лестница все так же стояла прислоненной к стенке. Родион приоткрыл дверь, поставил лестницу к порожку.

– Шагай.

Она быстро поднялась, выглянула. Никого. Спрыгнула на бетонную опалубку. Вдохнула вольный весенний воздух. После полумрака внутри монумента солнце ослепило ее. Ничего вокруг толком не видя, не узнавая, она услышала шепот Родиона:

– А вот и я. Пойдем!

Она хотела ответить: «Ага!», но вместо этого, громко чихнула. Бегом покидали они монумент. Зина по-прежнему была босой и, когда прикасалась голыми подошвами к разогретой плитке, ступни щипало.

С холма она спускалась краешком газона. Вечерняя трава уже оросилась, опрохладилась, успокаивала горевшие подошвы.

Они спускались торопливо, и молчание переполняло их больше, чем какой-либо самый сокровенный разговор.