Ирина РАКША. Синус-косинус

Этюд / Илл.: Неизвестный художник

Ребятне из Останкино – и мелюзге, и старшеклассникам, чтобы дойти до своей школы № 271, надо было миновать два особых участка. Один из которых назывался «Первомайка», а второй «Казанка». Участок справа от дороги предназначался для Академии наук, для столичной элиты и был красиво назван в честь «Первого мая»– праздника всех пролетариев, всех трудящихся на земле. Это были пара десятков финских домиков, нарядно построенных и светло окрашенных. К тому же огороженных высоким чугунным забором и плотно обсаженным кустами колючего боярышника. За забором жила элита. И оттуда то и дело доносились удары по теннисным и волейбольным мячам. И доступа туда простому люду не было.

А если идти по дороге дальше, то по левую сторону надо было пройти мимо другого участка, мимо Казанки. В те годы (индустриализации СССР) люд нищий, люд худородный и даже безродный попёр за лучшей долей из сёл в города и прочие новостройки коммунизма... По всей стране стали, как грибы, расти вокруг городов барачные самовольные поселения: Нахаловки, Пыталовки, Ненашевки, Незнанки, Завираловки... Вот и Москву опоясали такие «Нахаловки». И у нас в Останкино на пути к моей школе появилась такая Чёрная Казанка.

Преступный мир бараков из тёмных брёвен был опасен для прохожих. Юные хозяева Казанки часто лупили наших Останкинских. Могли порой даже отнять и портфель, и мешочки с чернильницей-непроливайкой или сменной обувью для физкультуры. Мы казанских очень боялись. Все дети там были из семей тюремщиков, сидельцев в прошлом, в настоящем или же в будущем. Казанка жила по своим строгим нормам и понятиям.

Но однажды вдруг всё изменилось. По новому закону Министерства образования объединили школы мужские и женские. И в нашем классе появились мальчишки в том числе и из Казанки. И главный из них был Лёнька Цимбал, сын главного казанского авторитета, который уже отсидел своё где-то под Казанью и считался наставником всей Казанки. Сидел Лёнька на задней парте, поскольку был очень высок и плохо учился. Он был двоечником, метил во второгодники. А это портило всю картину успеваемости нашей школы. И в дирекции было придумано «прикреплять» отличников и ударников к отстающим. Попарно. Вот и меня без спросу «прикрепили» к этому самому отстающему Цимбалу, надо было его подтянуть хотя бы к концу четверти. Таким образом, я и оказалась в самом эпицентре этой опасной Казанки, на втором этаже тёмного убогого барака для лимиты.

 На кухне под потолком слабо светит в сырой духоте одинокая лампочка. Под крышками мисок что-то булькает – хозяйки варят ужин. Керосинки горят тихо и даже уютно – в их крошках-окошках еле теплятся огоньки. На кухонных столах тут и там синим пламенем шипят-гудят примусы. По потному стеклу высокого единственного окна ползут мокрые дорожки «слёз». А мы с Лёнькой, я – кудрявая отличница в наглаженной школьной формочке, в чёрном нарядном фартучке и, он, востроносый хулиганистый двоечник, занимаемся в углу на кухонном столе тригонометрией. (У него в комнате нельзя и негде, полно народу – детская беготня, крики, плач).

А мы на кухне вдвоём уткнулись носами в школьные тетрадки, в учебники, разложенные на изрезанной рваной клеёнке. И Лёнька, на фоне барачных шумов, вяло твердит мне шёпотом: «А если, к примеру, мы берём косинус... или нет... Возьмём, например, тангенс угла...»

В кухню то и дело с любопытством заглядывают соседки. Порой, прислушиваясь к учёным словам, что-то мешают ложками в своих кастрюлях. И густые столбы пара – горячего, съестного – тотчас вздымаются к потолку. А я, тоже тихим шёпотом, исправляю Лёньку: «Ну, смотри же, смотри... Тут же не косинус, а синус. Синус, понимаешь, синус...».

Иногда посреди нашего занятия за окном со двора доносится мальчишеский крик: «Лёнька-а! Цимбаал!.. Выходи-и!..» Это дружки зовут его на какое-то «дело». Лёнька тотчас встаёт во весь свой длинный рост и в два шага отходит к окну. А поняв, кто и зачем зовёт, делает отмашку: мол, занят я, потом, потом. И послушно возвращается ко мне, к учебнику.

 Сперва я с опаской посещала Казанку. А потом ничего, привыкла. Даже ходила туда с некой гордостью, помахивая портфелем. Ведь я – наставница самого Цимбала... И с тех пор, действительно, средний балл успеваемости по школе стал подрастать. Многие второгодники отменились. Вот тебе и «синус-косинус». А прохожие перестали бояться ходить по дороге мимо Казанки.

 А дальше... «С тех пор прошли годы». И я, живя с семьёй уже не в Останкино, а в другом районе Москвы, однажды получила по почте письмо. Судя по адресу, письмо было из моего издательства, а внутри конверт с Крайнего Севера из какой-то Хатанги. Там у меня знакомых вроде бы не было. Может, от какого-то читателя?

 «Приветствую Вас с берегов Ледовитого океана! – прочла я первые строчки, написанные авторучкой. – Недавно в Красном уголке нашей метеорологической станции, что стоит среди льдов и снегов, я случайно наткнулся в библиотечке на книгу Ваших рассказов «Скатилось колечко». И даже с большим фотопортретом. Дочитал до конца. Но, поскольку, Вашего адреса не знаю, отправляю это письмо на адрес Издательства. Надеюсь, Вам передадут или перешлют.

 А у нас за окном полярная ночь, метёт низовая позёмка, предвестник бурана. Однако завтра с утра ждём рейса. Должен прилететь борт, получим очередную почту, топливо, продукты. Но, самое главное, прилетит новый метеоролог, мой конкретный начальник. И с этим же бортом мы отправляем почту на Большую землю, куда и отправится это письмо. Я тут работаю уже второй год. После ПТУ получил подъёмные и по лимиту попал сюда. Да, и северную надбавку платят. У нас здесь всё есть и даже больше. Врать не буду, белых медведей здесь не видел, зато любопытные песцы на станцию забегают часто. Белые-белые, на снегу видно только три чёрные точки: нос и глаза.

 Порой вспоминаю нашу Казанку, жизнь в Останкино. А увидев в библиотечке Вашу книгу, вспомнил и наши уроки на кухне.

Если получу ответ, опишу свою жизнь и планы...»

 А письмо оканчивалось довольно романтично:

«Я не Пушкин, не Крылов

Не могу писать стихов.

Лишь скажу четыре слова.

Цвети, люби и будь здорова.

Леонид Цимбал.»

Боже мой! – подумала я. Это же мой подопечный Лёнька Цимбал с Казанки, «Синус-косинус». Воспоминания просто нахлынули. И школьные годы, и наши занятия на кухне в том самом бараке. Ах, как же давно это было! И вот крупица того труда, оказывается, не пропала.

 Я уже давно жила в другом районе Москвы, давным-давно не существует той когда-то знаменитой элитарной Первомайки. И, конечно же, той опасной, нищей Казанки с её бомжами и сидельцами. А дорога к школе ещё существует, как бы соединяя собой разные времена, тянется прямо от дворца графа Петра Шереметьева мимо телецентра и телебашни к Звёздному бульвару, к школе № 271.

Я отложила письмо и отошла к окну. Передо мной, залитая полуденным солнцем, широко раскинулась сияющая Москва. На горизонте был виден, устремлённый в небо, шпиль Останкинской телебашни, где прошло моё детство и юность, где когда-то была Казанка. И я тепло и сердечно подумала, пускай мой подопечный одноклассник – хулиган «Синус-косинус» остаётся там, в том времени, на той самой кухне. Ведь каждому времени – свои песни. Но ответить ему всё-таки обязательно надо…