Игумен ВАРЛААМ (БОРИН). Рассказы «Необыкновенный лифт», «Я, я, я, АкациЯ»
Илл.: Художник Рубен Монахов
Необыкновенный лифт
А лифт идёт, идёт всё вверх и вверх.
Так мягко, так неслышно он восходит.
Вл. Луговской
Стоял в Шпениалии дом. Не сказать, что он стоял один-одинёшенек прямо посреди страны, нет. Вокруг возвышались многочисленные здания, которые образовывали целый микрорайон. Улицы, расходившиеся в разные стороны от микрорайона, были заполнены домами, магазинами, школами, детскими садами и уютными скверами. И все эти застроенные улицы, площади и парки в своём единстве составляли целый город, формируя его неповторимый облик. Наиболее самобытным украшением города был древний университет, за многие века разросшийся новыми корпусами, не утративший при этом старинные, королевских времён.
Дом, о котором речь, был десятиэтажным. Его лифт целыми днями курсировал вверх и вниз, поднимая жителей и их гостей к нужным квартирам и спуская на первый этаж, чтобы они могли выйти из дома и отправиться по своим делам. А может, и не по делам – мало ли кому куда надо. Кто-то шёл в магазин, кто-то к друзьям, кто-то в кино или в театр, а кто-то в университет. Сам же лифт не мог никуда пойти: он лишь поднимался и опускался, открывая двери, чтобы впустить или выпустить людей.
Перед каждым остановом лифт объявлял этаж, делая между словами небольшую паузу:
– Первый… этаж.
– Десятый… этаж.
– Четвёртый… этаж.
Однажды при спуске к первому этажу, кабина начала притормаживать и намеревалась сделать нужное объявление, как вдруг в механизме что-то хрустнуло, заскрежетало, лопнуло, и вместо того, чтобы остановиться, провалилась в подвал. Удар был не очень сильным, но всё же существенным.
– Ой, простите, – раздался в кабине мужской голос. – Кажется… авария.
– Вы очень догадливы, – ответил женский голос с некоторым недовольством – не то аварией, не то непредвиденными «объятиями». – Когда находитесь в лифте, молодой человек, надо держаться за поручень, чтобы при аварии не налетать на других пассажиров. Этак ведь и покалечить их можете.
– Простите, – ещё раз произнёс мужской голос, – обязательно учту ваши наставления. – И, не давая себе разрешения для недовольства, миролюбиво добавил: – Видимо, мы здесь надолго.
– Прежде чем делать такой вывод, – возразил женский голос, – надо связаться с ремонтной службой и сообщить им об аварии.
– Да-да, конечно, – быстро согласился мужской, – сейчас… где тут кнопка вызова?
Вскоре раздался голос из динамика:
– Ожидайте! Аварийная бригада выезжает.
– Вот, аварийная бригада скоро приедет, – как бы утешая строгую попутчицу, а может быть, и самого себя, произнёс молодой человек.
– Посмотрим, – с недоверием вымолвил женский голос, и его обладательница постучала летним зонтиком, который держала в руках, о пол кабины.
В лифте воцарилась тишина. Два человека, запертые в столь малом пространстве, почувствовали себя неловко. Надо было либо разойтись в разные стороны, что было невозможно, либо…
– Гм, – прокашлялся мужской голос, всё же инициативу должен был взять представитель сильной половины человечества, – а вы живёте в этом доме? Раньше я вас почему-то никогда не видел.
– Нет, в этом доме я не живу. Подругу навещала. Заболела она.
– А вы к подруге не первый же раз приходили. Что-то мы с вами ни разу не встречались.
– Вы так часто ездите на лифте, что знаете всех, не только живущих здесь, но и приходящих сюда?
– Хм, действительно. Я, знаете, вообще очень редко езжу на лифте. Работаю из дома – программист, – поэтому выхожу редко, иногда раз в несколько дней. Вниз всегда сбегаю по лестнице, а вверх, если нагружен сумками, продуктами, еду на лифте. Если налегке, тоже поднимаюсь по лестнице.
– Что же вы сегодня изменили себе? Я ехала с девятого этажа, и вдруг лифт остановился на пятом, чтобы впустить вас. Если бы он не сделал лишнюю остановку, может, в этот раз и не сломался бы.
– Торопился, а лифт, слышу, рядом. Нажал кнопку… К зубному надо было. Уже – было, теперь не успею.
– У вас болит зуб? – смягчился женский голос. – Сочувствую.
– Нет, не болит. Спасибо. Временную пломбу должны были сменить на постоянную.
– Понятно. Значит, сегодня вы поехали именно в это время, чтобы нам познакомиться!
– Действительно, – протянул мужской голос, – здравствуйте, будем знакомы!
Обладатель этого голоса, не назвав своего имени, протянул руку. К своему удивлению, он не встретил ответного движения руки спутницы, и посмотрел ей в лицо. В тусклом синем свете аварийного освещения на него были направлены невидящие глаза. Он смутился и понял, что зонтик с длинной ручкой служит девушке при ходьбе по улицам подмогой.
При этом спутница более доброжелательно, чем ранее, ответила:
– Будем! Меня зовут Мария.
– Да, будем знакомы, – будто спохватился молодой человек, стоявший всё так же с протянутой рукой и с непонятным ему волнением, – Натаниэль. Можно просто: Нат.
– Вот и прекрасно. Хорошее место для знакомства.
Лифту было отрадно, что его назвали хорошим местом для знакомства и в его стенах раздавались эти голоса. Они не просто звучали, отражаясь от холодных металлических стен кабины, а становились всё более заинтересованными один по отношению к другому, окрашенными тёплыми нотками.
Всю свою жизнь лифт служил людям, неустанно подвозил их на нужный этаж. В этом была его жизненная задача. Но помимо этого ему нравилось, когда люди в кабине начинали разговаривать. Все эти разговоры были, конечно, недолгими – много ли надо времени лифту, чтобы доставить людей, куда надо? Однако и в кратких разговорах порой чувствовалась душа человека. А что важнее души есть на белом свете?
Между тем, ремонт лифта шёл полным ходом, а беседа в кабине продолжалась.
– Мои родители – нормальные, зрячие люди – пояснила Мария, когда почувствовала смущение попутчика. – И я, когда родилась, видела хорошо. Когда же началось взросление, возникли и изменения с глазами. Угол моего зрения стал сужаться. К концу школы я перестала видеть совсем. Могу только отличить день и ночь, свет и тьму.
– Почему это случилось? – едва выдавил из себя Нат.
– Генетическое заболевание.
Нат стоял ошеломлённый и от истории Марии, и от её откровенности. Так легко говорить о своём недуге!.. Ему это казалось даже геройством, хотя она нисколько не бравировала этим. Значит?.. Значит, эта откровенность – признак доверия, открытости. А значит, и честности, чистоты.
Всё это пронеслось в голове у него в одно мгновенье, он не думал словами, так ощущал.
– И как же вы... живёте? – проронил он.
– Хорошо, – улыбнулась Мария. – Привыкла. Я окончила университет, работаю. Есть профессии, которые физического зрения не требуют. Важно иметь зрение другое, сердечное. Так что у меня всё хорошо.
– Да, зрение сердечное – это важно. Понимаю… А что вы видите сейчас, – осмелел Нат, – сердечным зрением?
– Что вижу? – немного задумалась она. – Вижу… что вы выше меня примерно на пятнадцать сантиметров. Стоите ко мне левым плечом. Держите телефон в правой руке. Вы только что провели рукой по волосам, потому что смутились. И у вас… очень приятный голос. Глубокий. Как у диктора на аудиокнигах.
– Спасибо. Мне никогда такого никто не говорил… И я рад, что нахожусь не в стоматологическом кабинете, а с вами. Не сломайся лифт, мы бы никогда не познакомились.
На него нашло неожиданное вдохновение. Ему было интересно слушать эту необычную девушку Марию, легко было говорить и самому. С ним творилось что-то невероятное. Он говорил, задавал вопросы, внимательно слушал и вновь говорил. У него было ощущение, будто он нашёл драгоценный клад.
Всё также были слышны голоса мастеров. Время от времени они обращались к застрявшим и заверяли, что скоро выпустят их. А Нат даже и не хотел, чтобы их заточение закончилось. Ему казалось, что он готов всю жизнь сидеть в этой кабине лифта и смотреть на Марию, слушать её, говорить с ней и…
– Можно вам помочь? – спросил он, когда кабину подняли на первый этаж и открыли двери.
– Нет, спасибо, – вдруг услышал он, – я сама. Я привыкла.
Нат растерялся от неожиданности. У него уже была уверенность, что теперь они будут друзьями… нет, вообще будут вместе всю жизнь. А Мария… да, с одной стороны, она привыкла обходиться сама, без посторонней помощи, а с другой, сердечным-то своим зрением она видела, что Нат – её человек, что она могла бы скрепить с ним свою судьбу. Может быть, даже она поняла это в тот момент, когда он только зашёл в кабину лифта. Ведь сердечное зрение совсем не то, что обычное, физическое!..
А поломка была необходимым событием, чтобы… Да-да, человеческая мысль, а то и просто чувство, а тем более и то и другое, могут многое, очень многое, могут горы свернуть. А уж лифт – создание человеческое, как его не затормозить?!
Ну нет, никто ничего специально, конечно же, не предпринимал. Никаких сознательных движений ни ума, ни сердца ни у кого не было. Просто техника… бывает, ломается.
После секундной растерянности к Натаниэлю возвратилась уверенность, что встреча эта неслучайна. Он почувствовал доселе незнакомую ему широту своей души, огромную потребность заботиться о ком-нибудь, да не о ком-то неизвестном, а конкретно, вот об этой девушке Марии. С достаточной твёрдостью он сказал:
– Мы успели так близко познакомиться, за этот час… или сколько прошло?.. Минута?!.. Вы рассказали о себе, я тоже. Вы знаете обо мне всё, ну или почти. Нам надо встретиться в каком-нибудь другом, более интересном месте! Вы не против?
– Не против, – так же твёрдо заявила Мария и улыбнулась, – даже за!
После длительного останова и ремонта, а главное, разговоров Ната и Марии, лифт настолько воодушевился, что, доехав до девятого этажа, у него неожиданно вырвалось:
– Двадцать четвёртый… этаж.
Сначала он сам удивился: «Какой такой двадцать четвёртый этаж? Ведь я на девятом! Что подумают люди? Куда это мы приехали? И куда нам выходить, если мы действительно достигли двадцать четвёртого этажа и крыша десятиэтажного дома виднеется далеко внизу?»
Но в тот момент людей в кабине не было. Поэтому никто ничего не услышал и плохого о нём не подумал.
Лифт вновь исправно поднимался и опускался, отвозя и привозя пассажиров, куда им было надо. Он так же объявлял этажи, на которых делал остановку, но ему иногда казалось, что в кабине так и раздаются голоса:
…Мария… генетическое заболевание…
…Натаниэль… коротко Нат… компьютерные программы для задач, которые должны сделать человечество счастливее. Вместо того чтобы человеку затрачивать силы и время на различные дела механического характера, эти дела или хотя бы некоторые из них должно выполнять специальное устройство, освобождая человека для совершенствования, творчества и высоких устремлений.
…Сами стали счастливее?
К сожалению, счастливее пока не стал, хотя работа мне нравится, занимаюсь ей с большим удовольствием. Но не всегда счастье зависит только от работы.
…У вас красивый голос.
Мне такого никто не говорил…
Простите, наверное, я бестактна.
Нет! Наоборот. Спасибо вам!.. мне обычно нужно десять встреч, чтобы просто понять, о чём думает человек.
Вот вам уникальное предложение – вынужденная двадцати-тридцатиминутная встреча в полной темноте. Почти как сеанс у психолога. Только бесплатно.
Вы психолог?
По специальности – да. Но сейчас почему-то я сама как на приёме у психолога. Должна что-то понять… открыть что-то в себе.
Так бывает, когда у человека просыпается чувство.
Да вы, оказывается, тоже психолог!
Нет, просто… кажется, у меня просыпается чувство…
От этих голосов, от пробуждения чувств, которые всё явственнее проявлялись в этих голосах, лифт неудержимо тянуло всё вверх и вверх. Несмотря на то, что его движение было ограничено, он по каким-то неведомым или ведомым ему одному причинам вдруг объявлял:
– Восемнадцатый… этаж.
– Одиннадцатый… этаж, – в другой раз объявлял он.
А то бывало даже:
– Тридцатый… этаж.
Его вдохновение не знало границ. Порой он так увлекался, что совсем забывал о пассажирах, которым нужна была точная информации. Люди, слыша его фантазии, улыбались:
– Любит наш лифт поговорить.
А он… Он так усиленно стремился ввысь, что будто уже парил над городом. Ему открывался вид на весь микрорайон, на улицы и скверы, площади и древний университет, венчающий высокий холм. На весь город и даже – всю Шпениалию. Он «видел» не только жителей своего подъезда, но и всех горожан – детей, которых родители вели в сад или на прогулку, любознательных школьников, делящихся впечатлениями перед занятиями, студентов в чёрных торжественных мантиях, отдыхающих людей в парках и пешеходов на улицах. Среди этого человеческого сонма лифт хорошо различал девушку Марию уже без всякого зонтика и рядом Натаниэля. Их руки были соединены и пальцы переплетены в единый неразрывный замόк.
Для него, для лифта, все жители города, да что там города, всей Шпениалии, стали такими же родными, как жители его подъезда. Всех видел необыкновенный лифт, всех хотел поднять над землёй, над их мелкими заботами и печалями, всех хотел устремить ввысь и объять своей – а скорее совсем даже не своей, а какой-то иной – Небесной любовью, которую сам он ощущал, поднимаясь над крышей родного десятиэтажного дома. Лифт всех жалел и всех любил и поэтому каждый день стремился «подняться» всё выше и выше и когда-нибудь, пусть даже и в неблизком будущем, радостно возгласить:
– Бесконечный… этаж!
Я, я, я, АкациЯ
…Страна эта, Шпениалия, находится далёко-далеко, куда ни пешком не дойти, ни на каком тарантасе не доехать. Только на аэроплане можно долететь, да и то не быстро, не у каждого терпения хватит. С двух сторон этой загадочной страны плещется море-океан, а с других – горы и холмы укрывают её от климатических неурядиц. Хотя и оттуда, из-за леса из-за гор, бывает, налетают неистовые, сокрушительные ветра. Не всегда они находят, что сокрушить, и тогда вся их ярость идёт на вращение ветряных мельниц и похожих на них, будто это младшие их братья, ветряков, в которых природная энергия перемещающегося воздуха волшебным образом превращается в электрическую.
Растут в той далёкой стране диковинные растения. Даже те, которые встречаются и в других краях, вырастают там в нечто особенное и неузнаваемое.
Возьмём, к примеру, акацию. Кто не знает этот высокий развесистый куст с жёлтенькими цветками, похожими на собачьи мордочки, и светло-зелёными стручками, из которых дети мастерят свистульки? Цветки её сладковаты на вкус, а стручки весело трещат на ветру.
Не такова акация в Шпениалии.
– Мы неприхотливы, – утверждала одна из серебристых акаций, растущих у ручья. – Куда попадёт наше семечко, там мы и прорастаем. Растём быстро, ловко, невзирая на соседей. Мы никогда не ссоримся, живём дружно.
– Да, уважать надо всех, кто рядом, – соглашалось другое деревце, выскочившее из земли буквально в нескольких сантиметрах от первого.
– Надо давать ближнему свободу, – подхватывала третья молодая акация, слегка косясь на другой росток, неподалёку тянувшийся вверх.
Так на небольшом пятачке земли у весёлого ручейка, бежавшего из одного конца сада в другой, вытянулись одно за другим худенькие, ещё нескладные стволы серебристых акаций. Каждая из них слышала о неприхотливости, уважении друг к другу и свободе, которую всякое растение имеет от своего рождения.
Уважать другого, особенно на словах, казалось делом не хитрым, а вот допустить свободу своему соседу до такой степени, как себе, очень не просто. Об этом и подумать было даже некогда.
Каждое дерево всеми силами тянулось вверх, норовя занять как можно больше пространства и возвыситься над другими, превратиться в настоящее высоченное дерево, усыпанное в начале весны мелкими ярко-жёлтыми шарообразными цветочками. Веточки с пушистыми солнечными шариками продаются и в наших краях. Название их – мимоза.
Длинные ветки, отходящие от ствола взрослого дерева, разбегаются на более мелкие, те, в свою очередь, пускают ещё более тонкие отростки и, в конце концов, самые мелкие ветки обрамляются тонкими плоскими метёлками, похожими на птичье перо. Листочки-пёрышки шпениальской акации покрыты мелкими волосками с лёгким серебристым отливом, из-за чего растение и получило своё название.
Серебристая акация растёт так шустро, что за месяц может вытянуться на целый метр. За короткий срок из малого ростка, будто выстреливая в небо, поднимается дерево чуть не с целую версту. Затем, в следующие года, оно набирает силу: ствол укрупняется, коричневеет, длинные гибкие ветви, как руки исполина, раскидываются в разные стороны.
И по прошествии некоторого, совсем небольшого времени деревья уже теснились на маленьком участке земли, и ни о какой свободе для соседей даже не вспоминали.
– Это я! Я – АкациЯ! – шептало одно дерево, желая потеснить соседа.
– Мне надо расти быстрее всех, выше всех! Не мешайте мне! Я же АкациЯ! – спорило другое, стремясь обогнать остальных.
– Я буду выше всех! Я – АкациЯ! – наставало третье.
Деревья, увлечённые нездоровым соревнованием, думали только о том, как бы обогнать соседей в росте, утвердиться над всеми вокруг и взирать на них с недосягаемой высоты. Они были так захвачены конкуренцией, что не успевали пустить корни, да и вообще не думали о них. До корней ли тут! Надо вверх и вверх, чтобы другие не опередили.
Четыре из серебристых акаций, выросших на небольшом, всего метр на два, клочке земли были самыми старыми и имели уже вполне увесистый ствол. Другие четыре были потоньше и одно совсем худенькое. Хотя и оно уже ненамного уступало старожилам в высоте.
И оно хорошо знало, кем является:
–Это я!.. Я – АкациЯ!
Оно понимало, что ему трудно догнать, а тем более обогнать, своих рослых соседей, но деваться некуда. Раз уж тут произросло, надо расти дальше. Ну а толстые соседи?.. Может, у них ствол подгниёт или их ураган повалит, тонкому дереву ведь проще противостоять шквальным ветрам.
Ручеёк тёк тихо, в жаркий сезон почти исчезая или оставаясь лишь тоненькой струйкой, бежавшей по песчаному дну. В сезон дождей, наоборот, становился настолько бойким, что настойчиво подмывал берега. Но даже в такие периоды он не хотел никого ни обогнать, ни превзойти своим бурным течением. А тем более при отсутствии дождей. В самом деле, как соревноваться при тихом течении и чем превзойти? Разве что тихостью?..
Со временем получилось, что край пятачка земли с девятью деревьями серебристых акаций оказался на весу.
Обильные дожди в том зимнем сезоне наполнили ручей до краёв. Он бежал бурливо, всё больше и больше утончая почву из-под этой, с виду дружной группы акаций. Их вершины взмыли в небо и взирали оттуда на обычные дубы и на дубы пробковые, на пышный клён с длинными ветками, растущими перпендикулярно стволу, и на заросли колючей и не менее бойкой ежевики. Она, как обычно, сначала стелилась по земле, потом неожиданной стрелою выпускала длинные плети, которые цеплялись за ветви деревьев, опутывали их, тянулись к вершинам, стремясь подчинить себе проворные акации и получить над ними власть. Но даже вездесущей ежевике это не удавалось.
– Ха-ха-ха! – смеялась каждая из акаций, а иногда все вместе, и так же утверждали: – Попробуй, догони меня! Это же я! Я! АкациЯ!
О чём бы они ни начинали говорить между собой, с недосягаемой высоты доносился только неизменный шелест:
– Я! Я! Я! АкациЯ! Ака-а-а-циЯ-Я-Я!
Каждая из них утверждала это с такой настойчивостью, что никто – ни тихоструйный ручей, ни пробковый коряжистый дуб, ни агрессивно-стремительная ежевика, никто не мог убедить их, что так возноситься над всеми, в том числе и друг над другом, никак не полезно. Что добром это не кончится.
Однако для каждой из них добро виделось в том, чтобы быть выше всех своих соседей и утвердить своё Я. Свою неуёмную значимость.
И ради этого они всеми силами тянулись вверх, расточительно тратили силы на рост, и по-прежнему совсем не вспоминали о корнях.
В один из последних дней шпениальской зимы, когда солнце уже дольше прочерчивало небосклон, но дожди ещё не завершили свой сезон и тучи постоянно прятали в своих недрах тёплые лучи, налетел ветер.
Кроны деревьев зашевелились, будто живые.
– Как приятно ветерок перебирает наши пышные шевелюры! – нежно зашуршали акации.
Вдруг начали гнуться сами деревья, ветви вытягиваться вдоль стволов.
– Ой-ёй! Кажется, наши ветви хотят отодрать от родных мест! – заволновались некоторые деревья.
– Или, по меньшей мере, содрать с них всю листву! – с раздражением отзывались другие.
Но ветви не сдавались, сидели крепко, и чуть только порыв уменьшался, сразу принимали своё прежнее положение. Листва приветливо шелестела, не держа ни на кого никаких обид.
Набычившиеся тучи наскакивали одна на другую, стремясь не просто возвыситься над соседкой, а совершенно поглотить её. То одной, то другой это начинало удаваться и вскоре небо стало единой тяжёлой иссиня-чёрной массой, нависшей над всем ненавистным ей миром. Дождь усилился и шёл косой стеной, под шквальными порывами разной силы превращаясь в волны. Одну волну, густую и косую, сменяла другая – не более редкая, но чуть менее косая. Потом – новый порыв и вновь весь ливневый поток относит далеко в сторону.
Волнообразные потоки хлестали по деревьям сада, по кустам, по цветам и травам, заставляя их низко кланяться туче, пригибая к земле. Ветряки вращались с неимоверной скоростью, волшебство едва успевало превратить силу ветра в электричество и не захлебнуться.
Порывы урагана били по огромному, высоченному кусту из девяти акаций, которые будто выросли из одного мощного корневища. Они недоумённо возмущались:
– Ого! Крепко врезал! Совсем не уважают меня – Акацию!
– Ух! Какой холодный нынче душ! Это не для меня – Акации!
– Это же я – Акация! Как можно так хлестать меня! МенЯ-А-А!
– И я! Я – Акация! – сквозь рев воды доносилось из листвы.
Акации гнулись, сопротивлялись, однако быстро расправлялись, как только ветер чуть ослабевал.
Но вот шквальный порыв с дикой, словно вырвавшейся из преисподней, сокрушительной силой ударил по парусу из этих акаций. И они кричали одна за другой, уже не успевая выговорить своё, казавшееся им чуть ли не заклинанием, значительное имя:
– Ой!
– Ай-яй!
– У-у-ух!
Все они пригибались низко-низко, пытались выпрямиться, едва шепча:
– Это я, я, я – Ака… я-а-а...
Кусок береговой земли, на котором они так неосмотрительно и тесно расположились, вывернулся и все эти девять акаций, не успев распрямиться, оказались лежащими на земле. Их кроны запутались в длинных колючих плетях зарослей ежевики. А вывернутый слой земли показал отсутствие каких-либо мало-мальски серьёзных корней.
Через два-три дня последствия урагана повыветрились, земля немного подсохла, и сад тихо шелестел листвой, будто ничего не случилось. Невдалеке на холмах ветряки лениво поворачивали свои лопасти, ничего не превращая и не вырабатывая. Без ветра и волшебство бессильно. Жизнь окрестных садов и лесов входила в обычное русло.
Садовник, обследуя свои владения после урагана, обнаружил лежащие на земле акации, которые ещё слабо серебрились.
– Надо же, какие скромные акации! – воскликнул он. – Сами полегли. Такой «урожай» дров на следующую зиму! Какие всё же полезные – эти серебристые акации!
Он принёс электропилу и все девять когда-то резво растущих наперегонки акаций превратились в груду коротких, по размеру печки, чурбаков.
Вывернутый кусок земли на берегу бурливого после шквального дождя ручейка, освободившись от груза некогда бойких акаций, вернулся на своё привычное место.
А на следующий год на освободившейся земле взошёл росток грецкого ореха.
