Надежда ЛЫСАНОВА. Рассказы «Кексы», «Испытание жизнью и смертью»
Кексы
(Школа в 90-е) / Рассказ / Илл.: Художник Пётр Турчанинов
Кусачка с ненавистью смотрела на учительницу. Ей казалось, что Вера Александровна специально обостряет давно зашедшие в тупик отношения. Вчера учительница, оставив ее после уроков, пыталась объяснить, что юбка, именно такая, для девятиклассницы коротка. Сегодня на перемене Олеся, не заметив, что Вера Александровна в классе и что-то достает из шкафа, села на колени к Луянову. Гришка замер, подняв вверх руки, боясь притронуться к девочке, и напряженно ждал, когда она от него отстанет. Олеся медленно встала и одернула юбку прямо перед его лицом, Луянов покраснел и отвернулся. А Кусачка, почувствовав на себе чей-то взгляд, обернулась и увидела учительницу. Вера Александровна вспыхнула.
Спицына прошла к своей парте, села, демонстративно закинув ногу на ногу так, что показалась полная голяшка. Прозвенел звонок, ученики встали, только одна Олеся осталась сидеть.
– Здравствуйте, ребята, – сказала учительница. – Садитесь, пожалуйста. Начнем сегодняшний урок с проверки домашнего задания.
Она присела за свой стол, открыв журнал, сделала в нем запись и подняла голову. Ученики зашелестели страницами тетрадей. Вера Александровна привычно обвела класс внимательным взглядом и остановила его на Олесе:
– Олеся Спицына начнет. Следующие два предложения разберет Кирилл Черепанов. Затем два – Влад Комелин. За ним – Валя Антонова. Ребята, если с чем-то будете не согласны, поднимайте руки и аргументируйте свое замечание.
Олеся, сбросив ногу, начала рыться в портфеле. Наконец тетрадь появилась на парте. Открыв ее, она наморщила лоб и стала тянуть время в надежде, что учительнице надоест ждать, и она назовет другого ученика. Но Вера Александровна пристально смотрела на нее. Домашнего задания в тетрадке девочки не было. Кусачка через раз выполняла упражнения, потому тетради часто на проверку не сдавала. Вера Александровна настоящих двоек в журнал сразу не ставила – давала возможность ученикам исправиться. В графе напротив фамилии Спицыной в журнале выстроились пять плохих результатов, слегка обозначенных простым карандашом. Оценки были заслуженными, но почему-то именно этот факт особенно раздражал девочку. Она подняла голову и с еще большей ненавистью посмотрела на учительницу.
– Не готова? – спросила Вера Александровна. – Олеся, у тебя шестая двойка карандашом, но ты в любое время можешь исправить ситуацию.
– Да ставьте! Хоть десять! Хоть сто! Ведь вы нарочно это делаете.
– Жду, чтоб ты начала учиться.
– Нужна мне ваша благодетельность! Вы что же думали, что я вечно буду помнить кексы?
– Причем здесь какие-то кексы? – удивилась учительница.
Кусачка пожалела о том, что сказала. Вера Александровна, похоже, действительно про кексы забыла. По школьным слухам, у нее частенько ночевали ученики, попавшие в неприятные ситуации, и ее выпечки, они, наверное, тоже пробовали.
Схватив портфель и хлопнув дверью, Спицына выбежала в коридор. Слезы ненависти душили ее. Куда ей податься? Мать выпивает. Сестра сама еле концы с концами сводит. Отец даже на порог не пускает после того, как однажды Олеся, ворвавшись в квартиру, накричала на его жену и разбудила крошечного Кольку.
Когда-то она считала Веру Александровну другом. Знала, что если доверить ей тайну, никто не узнает. Не раз учительница выручала ее из беды. А сейчас все пошло кувырком. В глубине души Кусачка ощущала, что виновата сама, но все последние события вокруг нее развивались не по ее желанию, будто кем-то осуществлялись ей назло. Она знала, что учительница здесь не причем, что она идет ей навстречу, пытается понять ее. Зачем вот ей в лицо выкрикнула сегодня про кексы? Когда это было! Сколько воды утекло…
В прошлой четверти Вера Александровна попросила ее дополнительные уроки посещать, чтобы исправить все неуды. Но ей было тогда вообще не до учебы! На ее горизонте появился Андрей Самулович, боксер, десятиклассник. Встречались месяц. После того, как Самулович добился от нее своего, они расстались. Хорошо хоть Ирка, подружка, сунула ей однажды таблетки и велела по одной принимать на ночь, чтобы голова не болела потом, лучше себя обезопасить, принимая противозачаточные средства. Таких в аптеках наших не найдешь, это отец привозит их Иркиной маме из командировок заграничных. Подружка же объяснила Кусачке, что с Самуловичем перебывали еще кое-какие школьницы, мол, это не позор, даже престижно, будет, чем похвастаться при случае. Успокоила!
После разрыва с Андреем Олеся была сама не своя. Не думала, что втрескается в него по-настоящему. Ничего в голову не шло – только мысли о нем. Какие уроки?! Рассказывать о своей близости с парнем, как это делали другие, ей вовсе не хотелось. А Самулович здоровался на переменах, подмигивал, но встречался уже с Танькой Истоминой из 11-го класса. Кусачку это добило! Зло она почему-то срывала на Вере Александровне. Все у нее правильно в жизни. Хороший муж, дети – семья. Все она успевает: своих воспитывает и чужих. За всех сердце болит. На все ее хватает! Но когда-нибудь ведь не хватит?
Целый день крутится в школе. Заместитель директора как-никак. Она не хотела на эту должность. А потом втянулась. Раньше семи вечера из школы не выходит. А бывает, что только в десять домой уставшая плетется, ноги не идут, так набегается за день. Муж часто за ней после уроков заходит, видимо, она ему звонит, и полную сумку, забитую тетрадями, тащит домой жене на проверку. Сыновья заходят в школу. Старший Дима – студент института. Матвей – студент техникума. Младшая Даша – в шестом классе. Все путем! А тут? Какая это жизнь, когда ты никому не нужна!
Прошло почти два года, а Олеся помнила ту весну до самых мелочей. Отец ушел из семьи к другой женщине. Долго собирался: не мог оторваться от Олеси, она ведь у него любимой дочкой была, хотя фамилия у Олеси мамина – Спицына, как у старшей сестры Оксаны, которая отцу неродная, – так мама решила. Олеся часто слышала, как отец говорил маме:
– Марина, ты знаешь такую пословицу: «сколько волка не корми, он все равно в лес смотрит»? Так это про тебя.
Олеся предполагала, что волк – это мама. Но почему волк? Потом поняла (в седьмом классе), мама встречалась иногда с другими мужчинами. Олеське было горько до острой боли в сердце – все было неправильно, не так, как надо. А потом отец ушел.
Развод был недолгим, квартиру своих родителей Джежицких отец уступил жене и девочкам. У него была еще однокомнатная, в которой он жил до знакомства с Мариной, но в ней уже проживала несколько лет его больная мать. Когда умер Петр Иванович Джежицкий, Евгения Олеговна решила, что Алешеньке, сыночку, будет удобнее жить в трехкомнатной квартире. Семья Марины и Алексея из двушки переехали в большую квартиру Джежицких. А в двухкомнатной сегодня проживает сестра Оксана с маленьким сыном. Тоже хорошо, хоть здесь повезло ей.
А тогда, после развода, мама Марина, психанув, забрала с собой Оксану, старшая дочь все равно нигде не училась, так болталась, и они уехали в другую область в родную деревню мамину, где жили ее родители и вся родня. А Олесе сказали: «Ты здесь остаешься, учишься, присматриваешь за квартирой, мы ненадолго». Олеся их ждала, никому ничего не говорила, продукты были. Она их растянула на три недели. Потом остался только рис, и она варила его на воде каждый день по чуть-чуть. Кушать можно было, но хотелось еще чего-нибудь. Тогда она шла к бабушке. Сказать Евгении Олеговне, что папа ушел из семьи, а мама с Оксаной уехали, она так и не решилась – у бабушки больное сердце. Евгения Олеговна кормила ее куриными бульонами, иногда внучка у нее ночевала. Пару раз Олеся встречалась у нее в квартире с отцом. Отец был страшно удручен этим, и девочке показалось, что он ей вовсе не рад.
Одноклассница Нина Белокурова как-то спросила:
– Ты что-то похудела, Олеся? Развод родителей переживаешь?
Несколько раз она приглашала ее на ужин. Олеся не отказывалась, а после ужина возвращалась домой. Ночью ей страшно не было – она включала телевизор, убавляла звук и засыпала. Утром телевизор выключала. Однажды соседка остановила ее у подъезда:
– Олеся, что-то маму с папой давно не вижу?
– У бабушки они, – соврала девочка. – Заболела она. Приходят поздно.
Соседка поверила. А вот учительница по русскому и литературе почему-то не поверила: то бледненькой ей ученица покажется, то синяки под глазами появились, то рассеянная какая-то… Олеся отвечала, что все в порядке. А как было больно! Как стыдно, что отец ушел, а мама и сестра бросили ее.
Потом она осмелилась и стала искать отца, чтобы пожить у него, хотела соврать, что с мамой отношения совсем испортились. Но у отца поменялся адрес. Тогда она нашла дядю Витю Анисомова, он как-то приходил к отцу в гости, да и они были у него, когда у Анисимовых родился сын. Вся смена приходила поздравлять дядю Витю и его жену. Олеську отец тогда забрал из школы, она училась в четвертом классе, и взял с собой. Дом, в котором жил дядя Витя, она запомнила, но подъезд забыла. Три дня после школы она караулила Анисимова во дворе. Наконец встретила.
– Дядя Витя! – позвала девочка.
Он оглянулся и вопросительно посмотрел на нее.
– Вы меня, наверное, забыли? Я – Олеся Спицына, мы с папой были у вас в гостях, когда ваш сын родился…
– А-а-а… Помню-помню…
– Вы не могли бы передать папе, чтобы он к нам зашел. У меня кеды украли, а у мамы денег нет. По физкультуре двойки ставят.
– Он сейчас в другой смене. Но, как увижу, передам.
Олеся не хотела говорить ему, что она одна дома. Она думала, что отец зайдет и заберет ее к себе. Но отец забежал в школу, кеды отдал классному руководителю. А та – Олесе. И ни о чем не спросила девочку руководительница. На литературе Олеська чуть не расплакалась. После урока учительница остановила ее, выходящую из класса.
– Олеся, что происходит?
– Ничего.
– Я ведь вижу. Скажи, легче станет.
И тут ученица разревелась. Успокаивала Вера Александровна ее в своем кабинете. Выслушала грустную и правдивую семейную историю.
– Зачем же ты обманывала меня столько времени?
– Стыдно…
– Всегда ты чистенькая, одежда отглажена… Не подумаешь, что мамы дома нет. Сама все делаешь?
– Мама настирала и нагладила. В шкафу на вешалках одежды еще много. Мелочь сама стираю.
– Получается, кушаешь ты только один раз в школе?
– Два, когда к бабушке захожу или к Нине Белокудровой, иногда вечером рис варю – это все, что у меня осталось.
– И бабушка тоже ничего не знает?
– Нет.
– Вот что, пока все утрясется, поживи у нас. Согласна? Наверное, мама скоро вернется, пора уже.
– Хорошо, – ответила ученица и вновь расплакалась.
– Может, что случилось? Родители ее заболели…
Отец отказался наотрез взять дочь к себе, у него была небольшая квартирка и маленький сын, да и жена после того случая опасалась Олесю. Марину с Оксаной искала милиция. Как выяснилось, мама и старшая ее дочь жили в соседнем городе. Сначала женщина бурно отмечала развод, затем «свадьбу с новым мужем». Об Олеське она старалась не думать. После возвращения мамочку привлекли к административной ответственности на предприятии, хотя она числилась в заслуженном отпуске, по поводу плохого воспитания дочерей. В профкоме состоялся с ней серьезный разговор.
А те несколько дней, которые Олеся прожила в семье учительницы, промелькнули, как сон. Из школы они теперь возвращались целой гурьбой, еще мальчишки и девчонки из соседних домов, а домашние уроки Олеся и Даша успевали делать на продленке, дома кое-что повторяли. Вечером готовили ужин. Особенно в семье любили стряпать пирожки, кексы, сметанник, манник... Лепили картофельные, мясные, капустные пирожки, которые с пылу да с жару с холодным молочком – одно объеденье! И Олеся научилась делать пирожки. Маленькие такие, аккуратненькие. Пекли рассыпчатый манник. Пирожные делали. А еще кекс с изюмом, который ей очень понравился. Вера Александровна усаживала обычно девчонок на кухне и рассказывала им, как и что делать. Она говорила:
– Если в доме вдруг не осталось уксуса, то соду для теста можно погасить соком лимона.
И она тут же доставала из холодильника лимон, а, срезав его верхушку, прямо на ложку с содой выдавливала сок. Сода шипела, пузырилась и растворялась.
– Видите, – говорила учительница, все, как в русском языке, всегда найдется в продуктах для приготовления «синоним»: уксус – сок лимона.
И Олеся загадала, что когда вырастет и выйдет замуж, будет семью кормить пирожками, манниками и кексами. Но взрослая жизнь началась не с того, о чем ей мечталось.
Марина вернулась домой не только с дочерью Оксаной, но и с дядей Федей. Вера Александровна пригласила ее сразу же в школу. Разговор состоялся неприятный еще и потому, что женщина получила уже хорошую взбучку в профкоме.
– Как же вы могли, Марина Семеновна, оставить девочку одну? – спросила учительница. – Вы же мать!
– У нее еще отец так-то есть! Не я бросила ее, это он нас бросил! А вас никто не просил брать Олеську к себе! Она могла бы пожить у бабушки или у отца.
– Да не взял он ее. Жена не приняла.
– Жена? Без году неделя жена! А Олеся ему – любимая дочь!
– Вы хоть понимаете, что на наше счастье с девочкой за месяц ничего не случилось?
– А что с ней могло случиться?
– Да все, что угодно!
– Все, что угодно? Вот теперь, благодаря вам, случилось! Я, может, через Олеську мужа хотела вернуть. Так вы помешали!
– Мужа вернуть? Манипулировать ребенком? Это жестоко. Да и вы теперь не одна.
– Это от отчаяния! Нашел себе Алеша жену помоложе… Вообще, не ваше это дело!
– Простите, не о том говорим. Разговор все-таки об Олесе…
– Вернулся бы Алексей. А мужчины у меня на стороне были, и он это знал. Но вот такая я, как есть!
– ?
– Завидуюте?
– Не понимаю.
Взаимоотношения учительницы и Марины Семеновны испортились. Спицына оказалась злопамятной. Под влияние мамы попала Олеся. Девочка стала разболтанной, дерзкой. Добрые и доверительные отношения с Верой Александровной канули в небытие. Дома Олеся только и слышала от мамы, какая учительница вздорная, как она им испортила жизнь. Это из-за нее из семьи ушел отец! Сначала Олеся возмущалась и противилась таким высказываниям, но, в конце концов, поверила, что мама хотела все исправить, но помешала Вера Александровна.
– Как там поживает ваша Верочка? – спрашивала Марина частенько дочь.
Олеся чувствовала, что мама желает учительнице плохого, очень сильно было задето ее самолюбие. Но неожиданно начала подражать матери. В школе робкие девчонки стали ее побаиваться. И мальчишки старались с ней не связываться. Вот тогда-то у нее и появилось это прозвище, кличка. Олеся как будто всех кусала.
Вера Александровна чувствовала, что ученица сильно изменилась. Она понимала, что это не от хорошей жизни. Опасалась, что девочка скатится в беспутную жизнь, но как все изменить? Она и так слишком приблизилась к семейным проблемам. После дяди Феди, который прожил у них два месяца, Марина Семеновна жила с дядей Сережей. Потом – с Толей, на голову ниже ее. Потом с Николаем Амбросимовичем, на тридцать лет старше. И все бы ничего, ниже, старше, но мужчины эти ничего положительного не вносили в семью, а наоборот. Сейчас в квартире проживал дядя Володя. Однако Марина Семеновна работала, дочери покупала все необходимое, готовила, стирала, наводила чистоту. Ее сожители Олеську не обижали.
Вообще-то мамина жизнь не волновала Кусачку. Она научилась решать свои проблемы самостоятельно, с тех самых пор, как однажды осталась в пустой квартире одна. Но одну решить не могла. Размышляя о случившемся с ней, о своей первой и напрасной, как оказалось, любви, она нашла неожиданный ответ: в ее несчастиях, мамы, сестры, которая воспитывала маленького сына без мужа, виноваты те самые, счастливые и благополучные. Им – все, другим – ничего! Вот Вера Александровна: семья у нее хорошая, работа любимая. Летом ездит на рыбалку с семьей на «жигуленке». Зимой – все на лыжах. Квартира ухоженная, всякие штучки-дрючки на полках около книг, сделанные ею. Кругом картины в рамках – сама малюет.
А у нее? Отца нет. Семьи нет. Так, какие-то временно живущие мамины сожители, сада нет, как у учительницы, и всего остального – тепла! Тепла и заботы Олеське особенно не хватало, потому, наверное, Андрей Самулович показался ей в этой серой жизни каким-то хорошим, светлым человеком, дающим тепло. Так и было! Сначала он был добр, заботлив, внимателен. Потом – хуже некуда!
Выскочив из школы, Кусачка растирала слезы кулаком. Размазывая их по всему лицу, думала: «Я тебе покажу, Вера Александровна! Ты меня еще узнаешь!» Чувство мести вдруг обожгло ее огнем. Захолонуло. Придумывая разные пакости, она видела перед собой лицо учительницы. И чувство мести вдруг пропадало. Беспомощность оставалась.
Вечером ее мама спросила:
– Ты что сегодня, как не своя?
– Вера Александровна достала.
– Барышня? И ты ее достань.
– Как?
– Урок сорви!
– Как сорвать? Ее слушаются.
– Не все же ее обожают?
– Не все.
– Вот с ними и сорви. Я тебя научу. Мы такое проделывали не раз в школе.
Перед сном мама рассказала ей разные школьные истории. Олеся выбрала для себя одну. В ее классе особенно не любил диктанты. Успеваемость сразу падала. Вера Александровна назначала дни переписывания. Некоторые переписывали по нескольку раз. Тянулись и исправлялись. А новый диктант – в пятницу…
Алексей Петрович Джежицкий иногда сам заходил в школу, но чаще звонил заместителю директора. Буквально вчера Вера Александровна поставила его перед фактом, что в третью четверть дочь его может стать неуспевающей по трем предметам, в том числе по русскому языку. А скоро экзамены.
Джежицкий расстроился. На следующий день он пришел в школу. Олесю вызвали в кабинет директора. Вера Александровна присутствовала при разговоре, но не сказала ни слова, она накануне все сказала отцу, а Олесе что-либо говорить было бесполезно. Ученица нервничала, грубила директору, краснела. Перед отцом ей было стыдно. Когда девочка вышла из кабинета и отправилась в класс на урок, Вера Александровна сказала:
– Алексей Петрович, с Олесей что-то происходит. У нее какая-то личная проблема. Чтобы помочь, мы, взрослые, должны знать, в чем дело.
– Я попытаюсь с ней поговорить.
– Ваша жена по-прежнему против того, чтобы Олеся хотя бы общалась с вами, приходила к вам в гости? – вступила в разговор школьный психолог. – Нужно принимать уже действенные нам всем решения, чтобы не потерять девочку. Попросите жену зайти ко мне. Я с 9.00 – в школе. Кабинет на первом этаже. Пусть с малышом приходит.
– Хорошо.
Джежицкий в расстроенных чувствах покинул школу. Он шел и думал: «Как объяснить все дочери. Мать для нее есть мать. Не рассказывать же ей о том, как однажды он застал Марину с другим мужчиной в собственной постели. Не надо ей об этом знать! А учителя правы – дочь спасать нужно! Завтра может быть поздно. А как Ольге об этом все сказать? Она боится Олеси, не желает ее подпускать близко к Коле. Трясется над сыном».
Выставив в журнал оценки за диктант, Вера посчитала карандашные, их оказалось восемь. У Олеси в том числе. А ведь училась на «4» и «5». На следующий день русский в девятом классе был первым. Зайдя в класс, учительница ощутила какое-то напряжение, повисшее в воздухе. Кожей почувствовала. А предстояла серьезная работа над ошибками диктанта. Взглянув на Олесю, она не узнала ее. Голубые глаза девочки стали темными. Голову пригнула, смотрит исподлобья.
Назвав результаты за диктант, учительница обратилась к классу:
– Хочу вас поздравить, положительных результатов у нас больше, но все равно приходите на дополнительные занятия, не стесняйтесь. Переписывание диктанта, вы знаете, по вторникам и пятницам все в той же аудитории. Пометьте в дневниках. Сегодня – работа над ошибками.
И тут началось!
– Ку-ка-ре-ку!
– Мяу!
Смешок.
– Му-у-у-у! – протяжно и громко с последней парты.
Вера Александровна виду не подала. Сев за стол, объявила, что работа на уроке сегодня самостоятельная, каждый работает над своими ошибками, в конце урока тетради нужно сдать на проверку. Кукареканье и мяуканье прекратилось на пять минут. После шепота возобновилось. Учительница что-то записывала в журнал, головы не поднимала.
– Дураки! – сказала Настя Иванова. – Хватит! Надоели!
– Сама дура! – ответила Кусачка.
– Хочешь, кукарекай, если на большее не способна. Мне ты не мешаешь.
Больше никто на крикунов не реагировал. Учительница в прения не вступила. Делать было нечего, пришлось нарушителям открыть тетрадки.
После уроков Вера Александровна зашла к психологу.
– У девочки может начаться нервный срыв, а, может, уже начался, – констатировала Эмилия Генриховна. – Она провоцирует вас на конфликт. Не поддавайтесь! Но помочь мы ей сможем, если узнаем причину. А причина личная. Дело не в маме, она к маминой жизни приспособилась. Кто-то ее больно ранил. Знаете что, переговорю-ка я с учениками десятого класса. Есть там у них один «Дон Жуан».
Психологиня целый день вызывала к себе на анкетирование старшеклассников. Задавала смешные вопросы: «Вы уже влюблялись? Что для вас значит первая любовь? Можно ли влюбиться в неуклюжего мальчика? Влюбиться в некрасивую девочку? Знаете ли вы, что дети рождаются не только от любви? У вас была половая близость? Как пережить разочарование? Стоит ли девочке признаться родителям о своей близости с одноклассником? Половые отношения в вашем возрасте опасны? Как помочь подруге, у которой была половая близость, но она рассталась с юношей?»
Десятиклассники смотрели на нее насмешливыми глазами. Психолог явно отстала от жизни, ей бы жить в девятнадцатом веке. Придумала анкетирование. Сейчас на дискотеки ходит один «молодняк» – девочки по 12–13 лет. В 15 они уже – «старухи»! А близость – это нормальное явление. Что она хочет от них узнать? Правды о себе все равно никто не скажет. Враги себе что ли?
Но у психологов своя специфика: вопросы хитрые – в них повторяется смысл, формулировка разная: споткнешься – дашь правильный ответ.
Весь вечер Эмилия Генриховна обрабатывала анкеты. Выяснила, что старшеклассники не пушистые котята, а взрослые парни и девчонки. Проблем у них – море! И половые вопросы не на последнем месте. Близость для некоторых – обычное дело, но не для всех. Вот они и страдают, не знают с кем поговорить, боятся родителей, учителей, насмешек одноклассников. И каждый решает свои проблемы самостоятельно. Или не решает. Вот у девятиклассницы – любовь, а у парня – «спортивный интерес».
На следующий день Эмилия Генриховна поделилась своими соображениями с Верой Александровной:
– Предполагаю, что у Олеси была половая связь со старшеклассником. Сейчас она одна. Чувство не проходит. Как вести себя, она не знает. Поэтому раздражена. Ей противны все взрослые, потому что именно взрослая проблема осталась нерешенной. И ей особенно противны те взрослые, у которых в личной жизни все благополучно, например, такие, как вы.
– Понятно. Что будем делать? – спросила Вера Александровна. – Не скажешь же ей: «Олеся, мы все знаем». И это же пока предположение, это не точно. А вдруг все не так?
– Думаю, что так. Но ждать нельзя! У нее это подавленное состояние может перерасти в действие. Выход будет искать из своей проблемы, а он может оказаться опасным для нее.
– Уже ищет, уже находит – начинает срывать уроки.
– Тогда нужно действовать!
– Да. Не ждите Ольгу Васильевну Джежицкую, она может прийти через месяц или полгода. Постарайтесь с ней договориться о встрече у нее дома, чтобы Олеся ее в школе не видела. Пригласим в школу гинеколога, пусть расскажет об опасностях, которая подстерегают их, когда они вступают в раннюю половую связь. Это нужно. Но все это уже далеко от проблемы Олеси. Необходимо для нее искать другой выход.
– Согласна. Начнем с гинеколога, но будем искать для нее что-то другое.
Ольга Васильевна, естественно, ни о чем не хотела слышать.
– Мой муж и так настрадался! – выкрикивала она психологу в лицо, которая напросилась к ней «в гости». – Я боюсь этой девочки! Не хочу разрушать свою семью! И у нее есть мать!
Гинеколог провел беседы отдельно с мальчиками, отдельно с девочками. Прошло незапланированное медицинское обследование с согласия родителей. Результата, конечно, не последовало – Кусачка замкнулась. В ее темных глазах учительница читала еще большую ненависть. А ночами Олеся плакала, уткнувшись в подушку, и только под утро засыпала коротким сном. Не спала по ночам и Вера Александровна – она не могла найти решения. Как подойти к девочке? Как ей все растолковать? Мама для нее – «высший пилотаж»! Мать есть мать! Порочить ее – последнее дело. А ведь это она исковеркала Олесе жизнь.
Однажды Кусачке все-таки удалось сорвать урок. Замяукали ученики во время объяснения новой и непростой темы. В сердцах учительница подошла к Спицыной.
– Скажи мне, девочка, чего ты хочешь? – спросила она.
– Ничего, – ответила та.
– Я тебя вызываю на откровенный разговор прямо здесь, перед всем классом.
– Не хочу, – равнодушно ответила Олеся.
– Чего же ты тогда хочешь?
– Ничего?
– Напряги мысли, – учительница слегка прикоснулась рукой ко лбу Олеси. – Подумай, зачем это тебе нужно?
Спицына сидела, ухмыляясь. Наконец-то она достала эту Веру! Пусть теперь знает! Это еще «ягодки»!
На следующий день на столе директора лежало заявление от девятиклассников, в котором корявым незнакомым почерком сообщалось, что на уроке Вера Александровна ударила кулаком по лбу Спицыну. Внизу стояло десять подписей. Директриса, криво улыбаясь, трясла заявлением перед Верой Александровной. Отношения с Галиной Петровной были давно у заместителя директора не самыми лучшими. Казалось, директор ждала инцидента. И вот он, родименький, появился. Вера предполагала, что в фабрикации заявления без директора не обошлось, но есть еще кто-то, кто настраивает Галину Петровну против нее. Это тот, кто хочет занять место директора. «Но я не рвусь на ее место!» – в сердцах подумала учительница. Внимательно рассмотрев подписи под заявлением, она догадалась, что половина из них сделана одной и той же рукой.
– Хотите, чтобы я призналась в том, чего я не делала? – спросила заместитель Галину Петровну.
– Распишитесь в журнале приказов за вынесенный вам выговор от администрации школы, – язвительно ответила директор, пододвигая к ней толстую канцелярскую книгу.
– Хорошо.
Прочитав выговор, Вера Александровна написала под ним: «С изложенными фактами я не согласна, так как Спицыну кулаком не ударяла. В классе есть еще 20 свидетелей». Директор, взглянув в книгу, возмутилась:
– Вы что себе позволяете?
– А вы?
Вера Александровна вышла из кабинета. «Господи, хоть бы директор ушла на пенсию», – подумалось невольно. У нее был свободный урок, она решила пообедать, а то все некогда. В столовой к ней присоединилась психолог. Эмилия Генриховна успокаивала ее:
– Конечно, вы поторопили события. Но ведь вы тоже не железная, не компьютер, не лошадь, чтобы все тащить на своих плечах.
– Не успокаивайте, Эмилия Генриховна. Сейчас разговор не об этом. Мне через неделю на повышение квалификации по предмету на две недели уехать нужно будет. Проблему Спицыной мы должны решить сегодня. Знаете, у меня такая идея родилась! А что? Попросим педиатров осмотреть девятиклассников, мол, впереди экзамены, здоровье каждого или нездоровье должно быть известно нам. У меня есть знакомый врач, он еще и кардиолог. Допустим, шумы в сердце Спицыной будут услышаны им. Отправим ее на месяц в загородный санаторий на обследование, лечение и учебу одновременно. Любовь от нее уйдет, уверена, нервы подлечат, успокоится, исправит двойки. Четверть нормально окончит. Съездим к Барулаеву? Он умный и чуткий человек. Думаю, навстречу нам пойдет.
Через неделю Кусачка покидала город на месяц, до конца четверти и еще захватит каникулы. Она не на шутку испугалась. Марина Семеновна, мама, тоже забеспокоилась. Собирая справки, Кусачка зашла к секретарю директора.
– Выздоравливай, Олеся, – проговорила Валентина Ивановна, отдавая Спицыной приготовленную для нее справку об успеваемости. – Но мой тебе совет: не рой яму другим, сама в нее попадешь.
Кусачка вспыхнула и вылетела из приемной.
Вера Александровна уехала, она не сильно теперь переживала за ученицу, знала, что та попала к хорошим врачам и учителям. А после будет видно.
Девочка действительно успокоилась. Школьный «Дон Жуан» перестал волновать ее, и незаметно сердце ее обрело свободу. Но проблемы в семье Спицыных остались. Окончив девять классов, Олеся поступила в училище и стала обучаться на кондитера. До Веры Александровны доходили слухи, что Олеся ведет беспутную жизнь. Родила дочку на первом курсе обучения. Отца у ребенка не нашлось. От училища Олесе выделили комнату в общежитии, и она ушла от матери. Пыталась справиться сама, но денег катастрофически не хватало, хотя в этом же общежитии она подрабатывала, по ночам мыла коридоры.
Однажды они встретились, учительница и ученица. Вера Александровна вышла из городской администрации и спешила домой, а Олеся катила ей навстречу детскую коляску. Учительница на ходу, торопясь, принимала решение: что делать? Пробежать мимо, сделать вид, что не заметила Спицыну, или поздороваться, о чем-нибудь спросить? Неизвестно, в каком настроении сегодня ее бывшая ученица. И нужно ли ей внимание бывшей школьной учительницы? О чем говорить? Все случилось, как и предполагала психолог: та же история, что с Мариной Семеновной, что с Оксаной. И учительница решила пробежать быстро мимо, но Оксана сама ее окликнула:
– Вера Александровна, здравствуйте.
Вера оглянулась и остановилась:
– Здравствуй, Олеся. Ты с коляской? Племянник? Помогаешь?
– Дочка моя.
– Дочка? Ничего себе!
– Как назвала?
– Наташей… Вера Александровна, простите меня… Простите за все, – дрожащим голосом, еле раскрывая рот и облизывая пересохшие губы, произнесла Олеся.
– Да когда это было… Ты теперь взрослая, мамочка, дочка у тебя.
– Стыдно за заявление… за кексы…
– За какие кексы?
– Помните, когда я у вас жила, мы стряпали?
– А-а-а… Так ты про эти?
– Кроме вас, мне теперь и обратиться не к кому. Иду вот в администрацию, хочу попросить помощь материальную, денег нам с Наташей не хватает. А к кому идти не знаю. В какой кабинет?
– Уже конец рабочего дня. Да и не сюда тебе надо. Отец ребенка помогает?
– Не нужен он нам!
– А его родители знают о внучке?
– Нет. А им это надо?
– А отец твой о внучке знает?
– Нет…
И Олеся расплакалась.
– Ладно. Разворачивай коляску, поехали к нам. Дочку накупаем, накормим, спать уложим. А сами кексы будем печь! И обдумаем все. Позвоним отцу, должен же он с внучкой познакомиться. Поговорим с родителями Наташиного отца. Им, наверное, тоже интересно внучку свою увидеть. Я позвоню знакомым, которые нам все расскажут, как написать тебе заявление, куда его отнести.
На кексы сбежалась родня Олеси: дед Наташки – Алексей Петрович Джежицкий, и новоиспеченные бабушка и дедушка – Златниковы. Кексы удались, пока пили чай, обсудили проблемы Олеси. А через месяц Олеся позвонила Вере Александровне, сообщила, что переехала жить с дочкой к Златниковым, сказала, что скоро с Сергеем распишутся. Вера Александровна пожелала ей счастья и вдруг почувствовала, как одна тяжесть с ее плеч спала.
Испытание жизнью и смертью
Рассказ
I
Вечер уговаривал день к завершению и превращал небо в бесконечный океан, в котором купались крикливые птицы. Медленно вклинивался в небесный океан закат. Тишина охватила весь город, не было грохота ворот и скрипа калиток, надрывного скрежета ведер у колодца. Белели храмы и монастыри. Здесь, в Верхотурье, прошло незабываемое детство многих счастливых людей.
Всю эту красоту созерцали Тая и Витюшка, забравшись по приставной лестнице на чердак, они сидели рядком и молчали, свесив ноги прямо из широкого окна, удивлялись живописным картинам вечернего города. Глаз оторвать от красоты, которая открылась перед ними бесконечным пространством, было невозможно. Внизу, под горкой, сразу за огородом, текла спокойно полноводная Тура, на повороте она ударялась в Троицкий Камень, где красовался Свято-Троицкий храм. Из-за Камня выныривал пешеходный мостик, по нему торопливо продвигались на другой берег две женщины. Чуть дальше за Камнем виднелись в дымке, поднимавшейся от воды, размытые очертания разбитого женского монастыря.
На том берегу, прямо у реки, паслись коровы. Пастушок, пацаненок лет двенадцати, сидел на камне и строгал палку ножиком. А вокруг него была та же тишина, ни движения по улицам, ни шума, лишь из леса по тропе возвращались грибники с полными корзинками. В Верхотурье всегда рано укладывались спать. И вставали рано.
Вниз по огороду медленно шел дед с косой. У забора и на лужайке после проливных дождей высоко поднялась сочная трава. Иван Никифорович за лето успевал выкашивать три-четыре раза зеленые островки в огороде, за ним и еще перед домом. Траву переворачивал утром и вечером, а высохшую собирал в тележку, вез к сеновалу и вилами закидывал наверх.
Брат и сестра теперь с интересом наблюдали за ним, как он умело и легко размахивал косой, а трава укладывалась ровненькими рядами, сверкающими свежей зеленью. И только слышалось в полной вечерней тишине:
– Жих, жих, жих…
– Дедушка, мы здесь! – крикнула ему Тая.
Иван Никифорович остановился, посмотрел наверх, увидев внуков на чердаке, улыбнулся и ответил:
– А я здеся. Не свалитесь! Шли бы спать.
– Ладно, – согласилась Тая.
Еще раз, медленно осмотрев все вокруг, девочка сказала брату:
– Пошли спать.
– Ага. Тая, а давай завтра утром заберемся сюда и посмотрим на город, как он просыпается.
– Так ты же спишь, когда город просыпается, и я сплю, а тут все в пять часов в стада коров провожают.
– Тогда давай заберемся после завтрака.
– Давай.
Тая начала спускаться первой, не оглядываясь, она проверяла ногами каждую ступеньку, прежде чем наступить на нее. Витюшка спускался следом, тоже ощупывая ногами ступеньки. Этому их научила бабушка. Антонина Никитична знала, что запрещать интересное и познавательное ребятне бесполезно. Дети все равно полезут на чердак, хотя бы для того, чтобы открыть старинный сундук и узнать, что в нем хранится, поэтому она просто рассказала внукам, как правильно подниматься и спускаться по приставной лестнице. И чтобы вниз не смотрели!
В избе было тихо. Бабуля похрапывала на печи. Наташа, Вера, Игорь, приехавшие тоже на лето к бабушке и дедушке, после ужина обычно читали книги, пока в комнате было светло. Изредка слышался только шелест переворачиваемых страниц, но как только свет ускользал, а комната наполнялась первыми сумерками, дети закрывали книжки. Электричество Иван Никифорович и Антонина Никитична экономили и приучили к этому внуков. Младшенькие, Тая и Витюшка, читать не стали, а сразу легли спать. Вскоре вернулся дед, он пил чай с ватрушками за длинным семейным столом один. Припозднился с ужином, целый день работал – сколько дров наколол во дворе. Завтра внуки с бабушкой станут складывать их в поленницу, двор подметут – наведут порядок.
Ночь склонилась над городом, как будто внимательно присматривалась и прислушивалась: все ли в порядке, все ли улеглись в удобные кровати, на перовые подушки, под лоскутные одеяла? Редкий прохожий чуть угадываемой тропой промелькивал по набережной, торопясь домой. В двух окнах за рекой еще не погас свет, но город спал. Спали река, храмы, монастыри, лес, деревянные домики, тротуары, огороды, баньки… Не было пастушонка за рекой, который видел, наверное, пятый сон, причмокивал губами, будто пил из кружки во сне вкусное парное молоко от сытой коровы. Ночная мягкота увеличивала свою силу и медленно захватывала вокруг задумчивое пространство. А в избе Карамкиных, в той комнате, что окнами выходила на Туру, дружно посвистывали носами внуки.
II
Завтракали обычно Карамкины в девять часов. Но Антонина Никитична просыпалась очень рано, в начале пятого разжигала печь, аккуратно выкладывала на противень готовое тесто круглыми булочками, а на следующем противне загибала тесто толстыми полумесяцами, каравайками. Затем будила Ивана Никифоровича, и, взяв подойник, пока печь протапливалась, шла доить коровушку. В пять пятнадцать дед выгонял Атушку из хлева на улицу и провожал ее в стадо.
Бабуля же, вернувшись в дом, процеживала парное молоко через марлю в трехлитровые банки и в большой кувшин. Банки уносила в подпол, в холод, кувшин оставался на столе. Разгребала угли в русской печи по сторонам и ставила в нее противни. Пока стряпня подрумянивалась, хозяйка подметала пол в комнате, кухне, сенках. Сор, собрав в совок, закидывала в небольшую печку, которая находилась в столовой. Вымыв руки, доставала выпечку, обмакивала гусиное перо в топленое сливочное масло и, не торопясь, аккуратно водила им по булочкам и каравайкам. Булочки были с повидлом. Сваренные вкрутую яйца Антонина Никитична выложила на большое блюдо. Закончив с завтраком, она выгребла из печи еще не погасшие угли в ведро, и, закрыв заслонку, усаживалась за прялку.
Внуки просыпались один за другим медленно, потягивались, зевали. Вставали не сразу, а нежились в постельках. Потом, зачерпнув ковшиком воды из ведра на кухне, бежали в сени, где стоял летний рукомойник. Чистили зубы, а умывались ледяной водицей, которую дед приносил по утрам из колодца, садились завтракать. После завтрака Наташа и Вера мыли посуду, а Игорь вытирал сухим полотенцем.
Утром мальчишки обычно с дедом уходили на рыбалку, а внучки с бабушкой принимались за прополку грядок, пока солнце не дало всем жару. Делая перерывы, они отдыхали прямо на крылечке бани, с удовольствием ели свежий лук, разломив каравай, подсолив ломти, запивали вкуснотень молоком из железных кружек. Затем они складывали аккуратно дрова в поленницу, Наташа и Вера вымели двор, сложили щепки в ведро. Бабушка, прихватив его, ушла готовить обед, теперь она растапливала маленькую печь в столовой, а девчонки обычно после полезных огородных работ доставали из коробок пупсов и играли в палисаднике в «матери – дочки, матери – сыночки».
Тая и Витюшка забрались на чердак осматривать окрестности. И старинный город открылся перед ними снова чудесными картинами.
– Красотища какая, – прошептала восхищенно Тая.
– Смотри, вон зареченские щуку потащили домой, – произнес Витя, вытянув руку, он указывал на двух мальчишек, волочивших тяжелое ведро, из которого торчала большая рыбья голова. – Я видел, как они ее поймали: один тянул удочку, другой сачком подхватил и доставал ее.
– А что Петя с дедом сегодня нарыбачили? – спросила сестра.
– Мелочь, у нас здесь таких зарослей у берега нет.
– А бабушка и мелочь пожарит с лучком.
– Ага. Пальчики оближешь!
На набережной неожиданно появлялись редкие прохожие, как будто ниоткуда, и спешили по своим делам. Соседка, Нина Макаровна, из колодца доставала ведро с хрустальной водицей. Девочка Настя с параллельной улицы пасла у берега на небольшой лужайке гусей. Старичок Иваныч, что жил слева от Карамкиных, собирал в бидон малину в огороде. Солнце остановилось будто, жарило, освещало золотистым светом всю округу и будило теперь засонь. Все находилось в движении, слышались и постепенно таяли обрывки чьих-то разговоров, разносились крики зареченских мальчишек, игравших в футбол, всплескивалась вода то тут, то там – это выныривала речная рыба, скрипели калитки, громыхали натужно ворота, взвизгнула пила, застучал топор. Утро подхватило Верхотурье и понесло его на своих крыльях.
Налюбовавшись проснувшимся городом, брат и сестра отправились в палисадник. А солнце весело катилось по небу, щедро разбрасывая лучи, Тура становилась блестящей, как зеркало. На том берегу засеребрился лес веселой зеленью. Жизнь вокруг набирала обороты. Мальчишки с криками гоняли на старых велосипедах, по сто раз отремонтированных, по пыльной улице. По тротуару шел поп, возвращался с утренней службы, и доски скрипели-скрипели под его ногами, как будто пели. Вот Маняшка Кричкина с сеткой пробежала – мать ее за сахаром послала в магазин. Потом Антошка Санаев прошел с книгами – в библиотеку направился. Все, как всегда и как-то иначе: на Маняшке красивое платье, вчера ей сшила мама, а у Антошки новые сандалии.
В палисаднике Карамкиных, слева от дома, росла старая жимолость, можно было полакомиться спелыми, синими до черноты ягодами. Корча кислые гримасы от горечи, внучата обычно набирали ягоды в банку, а бабушка промыв жимолость обсыпала ее сахаром и добавляла свежей сметанки. Лакомство становилось приятным и уплеталось ребятами мгновенно. Когда внуки наедались жимолости досыта, то оставшуюся обычно собирал с кустов дед, промыв ягоды, разминал толкушкой, добавив сахар, потом перемешивал, раскладывал в банки, закрывал крышками и в подполье расставлял на полках. Зимой он обычно с этой жимолостью чай пил. А бабушка предпочитала варить крыжовник с листьями вишни – «царское варенье».
Кусты жимолости в палисаднике были посажены когда-то отцом Ивана Никифоровича. Давным-давно. Весной и осенью Иван с Антониной своей освобождал их от сухостоя, они подбеливали стволы известью, землю удобряли перегноем навоза с сухими листьями. Потому весной кусты радовались, преображались, а сбросив цветение, наполняли ягоды свои соком и ароматом.
III
Плотину перекрывали до обеда, и Тура становилась совсем другой: в ее русле у берегов продолжали течь две небольшие речушки, не мелкие, в них и утонуть можно было, а между ними светились бесконечные маленькие озерки. Вода быстро нагревалась в них, и ребятня плескалась и ныряла, как на юге в теплом море. Дети загорали быстро, становились шоколадными, а под прямыми лучами солнца казались издалека глянцевыми. Лишь старший внук Петя уже не барахтался с младшими в мутной воде, а очень рано и поздно вечером окунался в полноводную Туру прямо у дома.
Внучата Карамкиных от местных не отставали: перебирались к озерцам вереницей по большим камням, которые для них натаскал дед и устроил брод, и вот уже разносились их крики, визг, смех. Брызги дружным разноцветьем разлетались во все стороны. Антонина Никитична наблюдала за ребятами, делая вид, что занимается огородными делами, а сама глаз не сводила с детей. Иногда она заходила в дом, чтобы посмотреть на ходики. Когда наступало время заканчивать «грязевые» процедуры, она звала внуков: снимала с головы светлый платок и широко размахивала им, мол, пора домой. Это был сигнал для всех, ведь скоро откроют шлюзы на плотине, и река помчится с неимоверной скоростью, заполняя русло. Бабушка ждала внучат у бани, обливала их по очереди теплой водой прямо из тазика, ребята переодевались в сухую одежду, выполаскивали плавки и штанишки от речного мутного ила в корыте и развешивали в огороде на веревках.
Постукивая зубами, дети отогревались на солнце, старшие растягивались на полянке на покрывалах с книгами. Тая и Витя снова залезали на чердак. И сегодня брат и сестра, поднявшись по лестнице, уселись удобно в открытом окне и сразу же обратили внимание на необычный шум на том берегу. Толпа взрослых и детей находилась в волнении, смятении, тревоге: все кричали, перебегали с места на место, размахивая руками, звали кого-то, а эхо разносило их голоса по всему Верхотурью:
– Верни-и-и-и-ись!
– Сю-ю-ю-ю-юда!
– Наза-а-а-а-ад!
– Вон он идет, – сказал Витюшка, указывая на человека, шедшего через сухую еще реку.
Дядька приближался только к середине реки, но не торопился, запинался о камни, еле волочил свои ноги, раскачивался из стороны в сторону.
– Так его же сейчас водой собьет! – закричала Тайка.
– Сшибет! Утонет! – выкрикнул брат, вскочив.
– Снесет! Сам не упади, сядь, – приказала Тая.
Она быстро спустилась по лестнице, в открытое окно влезла в комнату, пробежала ее и, открыв дверь, с порога закричала:
– Бабушка, дедушка! Там человек через реку идет! Утонет же сейчас!
– Где?! Где?! – встрепенулись старики.
И тут же выбежали из дома. Дед на ходу схватил вилы, бабушка багор, и они помчались к реке. Наташа, Вера, Игорь тоже услышали крики на том берегу, вскочив на ноги, с тревогой смотрели на мужика, который брел по руслу реки, никого не слышал, ничего не видел, он как будто был отрешен от всего мира. То ли он был пьяный, то ли с ним что-то случилось. Дед на ходу, пробегая мимо внуков, крикнул им:
– Ребята, доски, жерди, палки берите! Веревки под баней!
Внуки бросились за баню, где лежали для растопки старые доски и выловленные в половодье из реки дедом жерди и палки, а из-под крыльца они вытянули моток толстой веревки. Выскочив на берег, они услышали шум прибывающей воды и, как по команде, не сговариваясь, стали истошно орать, срывая голоса до хрипоты:
– Сюда!
– Беги!
– Скорее!
– Вода идет!
– К берегу!
За рекой люди смолкли, но не расходились, они с ужасом наблюдали за сумасшедшим. Два человека на том берегу подталкивали лодку к реке. И вот вода устрашающе показалась на горизонте широкого русла. Она неслась мутной массой своей с неимоверной скоростью, сметая все на своем пути, исчезали теплые озерки, большие камни, на которых еще полчаса назад загорали дети. По берегу бежали люди, которые громко кричали, звали несуразного человека, размахивали палками, метлами. С верхней улицы примчались Погорелкины, жена с мужем, и стали тянуть свою лодку к реке.
IV
И вот случилось страшное! Вода сбила безумца. Какое-то время его не было видно, и все подумали, что ему пришел конец. Но вдруг в волнах замаячила его голова, мелькнули руки, ноги. Его несло прямо на Карамкиных, здесь река делала мягкий поворот, впереди был остров, а еще дальше – Троицкий Камень. Дед бросился к бурлящей, наполняющейся мутной водой реке, которая с шумом неслась вперед. Бабушка спустилась за ним. Мужика крутило и несло прямо на них, он исчезал, то появлялся. И вот замелькал почти рядом. Лицо его было страшным, искаженным, но он еще дергал ногами, пытался плыть. Дед выхватил у старшего внука доску и попытался ею дотянуться до «пловца». Сначала ему это не удавалось, но вот доска прикоснулась к спине несчастного, и дед подтолкнул его к себе, затем еще раз и еще. Он пытался подтащить мужика к берегу, но тщетно, доску из рук его вырвало течением.
– Багор! – крикнул Иван Никифирович, стоя уже по пояс в воде и борясь с бурной рекой.
Бабушка спустилась к нему, вступив в воду, сунула ему в руку багор. Дед ухватил его и попытался теперь им дотянуться до тонущего, которого потащило течением дальше. Тогда дед, выскочив на берег, побежал за ним. Все, кто находился на берегу, с досками, граблями понеслись за ним следом. Вот несчастного вновь стало прибивать ближе к берегу, и деду удалось подцепить его за рубаху. Он успел его подтащить к себе, как рубашка порвалась, и неизвестного понесло дальше. Дед опять выскочил из воды и побежал по берегу. Все остальные летели следом. Снова Никифорович вступил в воду, бабушка – за ним, она схватилась за его ремень и выбившуюся из брюк рубашку, чтобы не унесло, внуки, обхватили бабушку и держали ее изо всех сил. Наконец деду удалось снова подцепить мужика за рубаху, который, похоже, нахлебался досыта воды и был полуживой или уж мертвый. Подтянув его багром к берегу, дед крикнул:
– Тоня, цепляй его чем-нибудь.
Внуки протянули бабушке палки. И она старалась зацепить мужика, за вздувшуюся пузырем рубаху. Ей это удалось. Вдвоем с дедом они стали тащить его к берегу. Тут подоспело несколько человек, кто палками, кто веслом выравнивали «пловца», казалось, что сейчас они его достанут, но бешеное течение было сильнее людей. Силы у главного спасателя иссякали – бороться с течением было непросто, и тогда Никифорович осмелился.
– Веревку! – крикнул он внукам.
Вера бросилась к бабушке, сунула ей в руку веревку. Антонина передала мужу. Он, размотав ее, обмотал вокруг себя, пока соседи веслами и палками удерживали мужика на воде, завязал ее на несколько узлов, а другой конец веревки кинул на берег и крикнул:
– Держите!
Разом схватились за нее человек пять и спустились ближе к реке. Дурака река относила, дед поплыл следом за ним, догнав, захватил его за шею и потащил к берегу. Соседи подтягивали Никифоровича веревкой. Несколько человек протягивали ему руки, он ухватился за руку друга своего, Алексея Степановича, другой рукой крепко держал несчастного. Игорю удалось подхватить багром неизвестного за рубаху, и он тянул его, сколько у него хватало сил, на сушу, за братом выстроились девчонки: Наташа обхватила Игоря руками, а Вера Наташу. Два мужика вступили в воду и стали направлять к берегу «пловца». Антонине Никитичне удалось поймать в воде его холодную, скользкую руку, и она вцепилась в нее, а Тая и Витя старались удерживать бабушку. Несколько еще подоспевших взрослых помогали Карамкиным, зайдя в воду, стали вытаскивать из нее безжизненное тело безумца, подхватив его под спину. Мокрого «медведя», тяжеленного и здоровущего мужичину, удалось затащить на берег только наполовину. Иван Никифорович и другие стояли по пояс в воде, их било волнами, они, держась за руки, придвигались к берегу. Никифорович держался за руку своего друга, деда Андрея, другой рукой он держался за доску, которую ему протянул сосед. Пот перемешался с бурой водой – и все текло с головы храброго спасателя грязными потоками на мокрую рубаху. Грязь забилась деду в глаза. Тяжело дыша, он все-таки выдохнул глубоко, глотнув воздуха и оторвавшись от доски, нащупав свободной рукой ноги несчастного в мутно-коричневой воде, закричал:
– И взяли! Еще взяли!
И вновь все, кто был рядом, потянули дурака на берег: кто-то за холодные его, синюшные руки, кто-то за плечи, обхватив за подмышки, волочили здоровенного, огроменного мужичину по траве вверх. Иван Никифорович безжизненное тело подталкивал снизу. Игорь волок мужика за ремень. Все-таки затащили сумасшедшего на сушу. Дед и бабуля упали рядом с ним, тяжело дыша: бабушка на колени, дед опрокинулся на спину. Все остальные попадали тут же. За рекой послышались ликующие возгласы. Но радоваться было рано. В волосах и в бороде неизвестного запутались щепки, стручок гороха, мокрый песок, водоросли, трава. Безжизненное его тело и серое мертвое лицо с закрытыми глазами перепугали детей. Они отбежали к забору, сели прямо на землю, привалившись к изгороди, вдруг заревели в голос.
– Цыц! – пристав, прикрикнул на них дед.
Внучата замолкли, растирая грязными руками по лицам слезы.
Иван Никифорович с трудом нагнулся над спасенным, услышал его дыхание и тут же начал быстро загибать и разгибать его длинные бесчувственные руки с той силой, которая у него самого еще осталась. Потом резко перевернул синюшного, и изо рта мужика хлынула вода. Он закашлялся. Прошла минута ожидания. Вдруг спасенный приподнял чуть голову и сразу опустил. Глаза его оставались закрытыми.
Ребятишки вновь зарыдали в голос – они подумали, что он все-таки умер.
V
В этот момент с колокольни Троицкого собора раздался оглушительный звон:
– Бом! Бом! Бом! Тырля-тырля…
Звон начался не в положенный час. Все с удивлением посмотрели на кремль. Вверху у колоколов неистово метался звонарь. Иван Никифорович и Антонина Никитична, стоя на коленях около выловленного из воды мужика, перекрестились. Бабушка зашептала молитву. Внуки, подражая им, опустились тоже на колени и крестились. Крестились соседи. И на том берегу все повернулись к Троицкому Камню и кланялись-кланялись…
– Бом! Бом! Бом! Тинь, перетинь…
И тут мужик, опершись на руку, приоткрыв глаза, приподнялся, затем встал на корячки и пополз к забору, добравшись до него, замер, постояв на коленях, попытался встать, но рухнул лицом в землю. Полежал, снова встал на колени и, держась за изгородь, медленно подтянулся, распрямился во весь рост. Ох, и высоченный, хотя сгорбился! Ноги и руки его ходили ходуном. Он оглянулся. Посмотрел на примолкнувших детей, по-видимому, он расслышал их плач. В его глазах мелькнула какая-то мысль. Эта мысль оживила на секунду его стеклянные глаза. Внезапно он вздрогнул, весь вытянулся, склонил голову, и его вырвало мутной водой, он вновь закашлялся, зашелся так глубоко, что казалось, не выдохнет уже никогда. Стоявший рядом парень, лет двадцати пяти, постучал его по спине, приподнял ему голову. Мужик выдохнул, но кашель продолжался. На берегу все молчали.
Верзилу сильно пошатывало из стороны в сторону, но он ухватился за забор, почти лег на него всем телом. И замер. Кашель прекратился. Он оглянулся, посмотрел на храм. И снова какая-то сквозная мысль промелькнула в его замутненных глазах. Постоял. И шаткой походкой, держась за забор, стал продвигаться вперед, переставляя с трудом ноги, торчащие из разорванных штанин, синие, с опухшими венами и ранами, похоже, бился он о подводные камни, и было ощущение, что и ноги его наполнены до отказа водой. С него темными струями стекала речная вода. Остановившись, он напрягся всем телом, сгорбился, его вырвало. Постоял так, неровно дыша, и продолжил передвижение вдоль забора. Дойдя до угла, замер, набравшись сил, повернул.
Толпа шла следом. За углом был очень крутой подъем в гору по узкой тропинке. Он шагнул на нее неуверенно, ноги его подломились. Он крепче ухватился за забор, замер, посмотрел наверх и шаг за шагом стал медленно продвигаться по тропинке.
– Бом! Бом! Бом! Тырл-ля-ля-ля-тырля…
Колокольный звон, похоже, будил его. Мужик проходил несколько шагов, обнимал забор, постояв, продолжал подъем в гору. Его снова вырвало, он кашлял, но не заходился, не бледнел, глаза не выкатывал, они были полузакрыты. Все молчали вокруг, молчали и на том берегу.
–Бом! Бом! Бом!
Звонарь темным пятном мелькал в окнах кремля, как беспокойный мотылек, нечаянно залетевший в стеклянную, очень высокую банку. Но вот колокольный звон стал постепенно выравниваться – метания звонаря переходили в равномерные движения.
Толпа по-прежнему стояла на углу. Никто не расходился. Антонина Никитична, опершись на вилы, глядя на поднимающегося вверх увальня, наморщив лоб, силилась вспомнить его фамилию. Наконец она произнесла:
– Это же Чистов!
– Чистов, – ответил дед.
– Что у него стряслось?
– Жена умерла…
– Молодая совсем, – добавил, стоявший рядом дед Алексей. – Четверо без матери мал-малых остались.
– Он живет на той же улице, где твой брат живет, Тоня, – сказал дед.
– Да. А жену он бил. Постоянно пьяный…
– Пьет, – согласился сосед.
– Дом Чистовых, кажись, третий от угла, – добавил Иван Никифорович.
– Дойдет? – спросила бабушка.
– А куда он теперь денется?
– А ребятишки его с кем? – вздохнув, задумчиво произнесла Антонина Никитична.
– С его матерью. С родителями. Они все в одном доме живут.
– Оклемается?
– А куда он денется?
Солнце было высоко и жарило нещадно.
– Бом! Бом! Бом!
Мужик остановился, оглянулся и посмотрел на кремль, напрягся, медленно поднял тяжелую руку, перекрестился. И снова зашагал дрожащими ногами. Останавливался через каждые пять-шесть шагов, обнимал забор, отдыхивался и шел дальше.
Иван Никифорович нагнулся, кряхтя, поднял багор:
– Ох! Ох! Ох! В спину, Тоня, ох, опять вступило, надо в баню… Ох! Париться…
Он внимательно посмотрел на внуков, которые стояли около него, жену свою и добавил:
– А как же? Ох! Мокрые все, в пыли, в грязи. Ох! А я баньку истопил, пойдемте-ка париться. Ох!
– Потерпи, дед, дождемся, когда он до своей улицы доберется, – ответил Игорь. – Спокойнее будет.
– Что ж. Ох! Дождемся. Постоим еще чуток. Ох!
На том берегу тоже не расходились зареченские, видимо, наблюдали за подъемом «утопленника».
– Бом! Бом! Бом!
Верзила дополз до угла своей улицы, повернул и исчез. Карамкины собрали раскиданные по всему берегу палки, доски, грабли и отправились париться: бабушка хлестала березовым веником внучек, а они ее, а дед внуков в этот раз не хлестал – они его отхлестывали. После бани бабушка обвернула вокруг поясницы мужа теплую шерстяную шаль, самовязанку.
Собравшись все в избе, Карамкины с внуками доставали большой ложкой жареную рыбу со сковороды, пили горячий чай с бабушкиными ватрушками и булочками, а чай был липовый и с малиновым вареньем. Никто о случившемся не говорил. И хорошо. Внуки сразу улеглись в постели, чтобы деду дать заснуть, читать не стали, слишком тяжелы были впечатления от произошедшего на реке, которые растревожили их детские сердца. Теперь им стало понятно, почему бабушка торчит в огороде, когда они купаются. Сон сломил их быстро, и ровные дыхания пришли на смену оставшимся волнениям, сладкие посапывания разлетелись по всей комнате, а вечер за окном совсем не торопился к завершению.
Иван Никифорович заснуть не мог. Полежав, прокрутив в голове случившееся происшествие, он, охнув, встал. Антонина Никитична мыла посуду. Иван Никифорович вышел в огород. Он стоял, ухватившись, как тот мужик, за забор огорода, чтобы ослабить боль в пояснице, всматривался в живописную местность, открывшуюся перед его глазами, но на самом деле он ничего не видел, перед ним мелькало вновь сине-серое лицо бедолаги. А мог ведь и сам погибнуть и мужика не спасти. Озноб от такой мысли прошелся по всему его телу, и он вздрогнул.
Антонина Никитична накормила корову, напоила, подоила с опозданием, разлив молоко по банкам, вышла из избы в огород, тихо подошла к мужу, погладила его по спине и сказала:
– Все стоишь?
– Стою… Боюсь от изгороди оторваться, как Чистов…
– Да ты-то герой! И Тая с Витьком молодцы, что заметили его.
– Не успели б мы, унесло дурачину, утонул бы, – ответил Иван Никифорович.
– За тебя все переживали…
– Да… Непросто было его выловить и вытащить…
– Дети могли б его сиротами остаться сегодня. А так хоть такой, но отец…
– Какой он отец?
– Может, пить перестанет теперь?
– Ох-хо-хо…
Они еще постояли молча.
И вдруг Иван Никифоровия сказал:
– А давай залезем на чердак, полюбуемся нашим Верхотурьем. Помнишь, молодыми-то мы с тобой часто сиживали там.
– А давай, – ответил ему жена. – А подымишься? Сможешь?
– Подымусь…
И они друг за дружкой стали подниматься по приставной лестнице, хотя Иван Никифорович останавливался и вскрикивал от боли в спине, но до чердака добрался. Усевшись рядком, радостно болтали ногами, как внуки, залюбовавшись засыпающим городом.
Вечер завершал день, передавая эстафету ночи. Небо бултыхалось бескрайним океаном, в которое ныряли странные птицы, но они теперь не раздирали громкими криками растекшееся вокруг них пространство, а наоборот опустившуюся на тихий и полусонный город тишину убаюкивали своими крылами. Закат завис в небесном океане, подкрашивая Верхотурье необычными штрихами и мазками. Монастырский мир под таинственной сферой медленно отходил ко сну, округляясь со всех сторон куполами. И вот тишина стала полновластной хозяйкой, но в ее владение еще долго врывались изредка непонятные звуки и шорохи. Закат кропился и постепенно терял свои границы и краски, сливался с безбрежным небесным океаном, в котором еще угадывались очертания храмов и монастырей. И каждый, кто видел эту красоту, ощущал то же божественное прикосновение, что и сидевшие в окне чердака два жутко уставших человека.
– Пойдем, Тоня, спать, завтра рано вставать, – сказал Иван Никифорович.
– Пойдем, – ответила она.
Они медленно спустились друг за другом по лестнице на землю. И тут вдруг Антонина Никитична произнесла:
– Пошли-ка в баньку еще раз, Ваня, пока она не остыла, отлуплю я тебя крапивой, а то без спины останешься.
Она нагнулась, обернув фартуком руку, стала рвать крапиву вокруг себя, растущую прямо у забора.
– Знаешь, а я сейчас там, на чердаке, как будто в детстве своем побывал, – сказал Иван. – Я тоже мальчишкой по лестнице до него добирался, сиживал в окне часами, глазел по сторонам.
– И я будто в детство окунулась. Я часто из окна своей комнаты любовалась вечерним Верхотурьем.
– Тяжелый день выпал нам сегодня, Тоня.
– Да… И внукам нашим он стал испытанием, преподнес урок на всю жизнь. Но ведь выдержали мы! Выстояли, Ваня. Чистова день испытал смертью, а нас всех жизнью.
Верхотурье спало, сон его был крепок, только в бане и вокруг нее слышались хлесткое и глухое хлопанье. А завтра все начнется с начала – вся жизнь завертится колесом, успевай только жить. А жить, ой, как интересно!
