Артём ПОПОВ. Рассказы «Дурик», «Избачиха», «Остановка»
Илл.: Художник Олеся Турукина
Дурик
Село Куренное примостилось на склоне реки Вольной. За ней – глубокая зелень лесов переходит в синеву неба. Старожилы уверяют, что вода простиралась до самого горизонта. Вероятно, это было в ледниковый период или позднее, когда царствовало море-океан. Вода ушла, оставив на память гладкие камни.
Потом на берегу появились первые поселенцы, но огромные отполированные валуны продолжали лежать в огородах, на дороге. В прошлые века лошадями их не сдвинули, не убрали потом и тракторами.
…На Василия Петровича, жителя села Куренное, давно не обращали внимания. Дурик. Говорит не пойми что, с пятое на десятое. Рассказывать, к примеру, начинает, как охотился с сыном на гуся, и вдруг ни с того ни с сего ввернёт, будто птица так высоко летала, что с «самим Боженькой разговаривала».
А раньше-то какой был Василий Петрович! Умный. Красивый. Служил милиционером, все его уважали да побаивались. От того прежнего Петровича остались только роскошные усы, но и те со временем потеряли форму и торчали как проволока в разные стороны.
На пенсию из-за душевной болезни списали капитана раньше срока. И стали к нему прилипать местные алкаши. Деньги у ветерана всегда водились, благо милицейская пенсия позволяла. Хотя пить было нельзя нисколько: ещё хуже заговаривался бывший капитан. Жена Люба ушла на тот свет, но не это скосило старика.
Зимой он как-то держался: не слышно было его боботания в усы, из дома не вылазил, а летом солнце на него дурно влияло, словно распаляя его болезнь всё больше. Все дни он слонялся по селу с алкашами и говорил-говорил...
И вот что учудил этим летом Василий Петрович: начал валуны на дорогах расписывать. Нет, конечно, все и раньше знали, что он рисует хорошо: наличники у его дома узорчатые, штакетник цветной. Но когда всё это было? Когда ещё ум не потерял старик.
Сельчане сначала не поняли, что за молодых людей он рисует на камнях. Только потом увидели крылышки... Ангелы! И небо на камнях заиграло светло-голубое, и трава яркая-яркая отразилась. Неземные цвета особенно выделялись на грязной дороге.
Сидит себе Василий Петрович день за днём и расписывает камень за камнем.
– Петрович, ты ангелов где научился рисовать? – любопытствуют женщины.
– В Обухове, в церкви.
Обухово – деревня далеко от Куренного, никто там не живёт давно, а старинный храм Живоначальной Троицы стоит. Он лучше других близлежащих храмов уцелел в советское время: здесь был склад зерна, а не клуб и не мастерская. Василий Петрович ходит туда пять километров в одну сторону, обратно столько же.
Росписи на стенах сохранились в целости. Но ещё год-два пройдёт, и крыша на церкви обрушится: кто-то железо украл. Вот и берёзка начинает расти в кирпичах… Но роспись пока не смывает ни дождь, ни снег.
– Кончай дурью маяться! – не выдержали как-то мужики, заругались на художника.
– Далеко-далеко… за дальними далями… – опять какую-то глупость он им в ответ.
– Баско-то как! Доброе дело делает, – вздыхали бабы. Жалко им Василия Петровича.
Все знали, что почти каждый день он ходил к школе. Там на фасаде установлена мемориальная доска из чёрного гранита с короткой надписью: «Алексею Лоскутову, выпускнику школы, участнику боевых действий в Чеченской республике, кавалеру Ордена Мужества (посмертно)».
– Бриться… бриться… – бормочет невпопад старик.
Хоть и без усов паренёк на той гранитной доске, но похож один в один на Василия Петровича.
Далеко-далеко от реки Вольной боевики убили мальчика, а потом, заметая следы, облили бензином, обложили покрышками... Сослуживцы на похоронах признались: «Прости, отец, ничего в гроб не положили».
Вот и ходит к школе Василий Петрович, раз на кладбище пустота. Ничего не осталось от человека…
Нет!
Есть гранитная доска на школе и ангел на камне у пыльной дороги.
Избачиха
В деревню Емельяновскую Маргарита Ивановна Белова решила добираться на попутке: по средам Ромка Красников на своей автолавке подкармливал доживающих свой век стариков.
Собрала полную хозяйственную сумку книг и журналов – с трудом подняла. Всё-таки не рассчитала силы: пока несла до крыльца, пальцы рук онемели.
Маргарите Ивановне осталось пять лет до пенсии, но по ней и не скажешь – молодуха молодухой! Ясные голубые глаза, каштановые волосы, покрашенные в городской парикмахерской... Одевалась библиотекарша в светлую, непрактичную для сельской местности одежду. Бабы шептали в спину: «Ишь, как вынарядилась!».
Маргарита Ивановна работала заведующей библиотекой в селе Солнцево, на её «окормлении» находилось несколько соседних деревушек, где жителей – пересчитать по пальцам одной руки.
Могла бы не ездить сегодня в Емельяновскую – всё равно её библиотеку закрывают. «В последний раз…» – подумала про себя, и в глазах зажгло. Никак она не могла смириться с закрытием библиотеки.
Сначала её должность сократили до полставки, потом до четверти. Ходила на работу пять раз в неделю, потом – один. Но дома скучала и почти каждый день торопилась в библиотеку.
Ездила по всем соседним деревням. «Книги с доставкой на дом», – шутила. Библиотечное начальство в городе требовало читателей – вот она и выдавала «норму». И всё равно сокращение дошло до Солнцевской библиотеки.
– Сдавай дела до 1 января! – потребовала в начале декабря по телефону из города директор Бухвостова.
В молодости Маргарита Ивановна начинала работать с ней в соседнем селе. А вот, поди же, Бухвостова выбилась в руководители всей районной библиотечной сети. Надо уметь дружить с выгодными людьми. Бухвостова умела, Белова – нет.
– Хотела Новый год в селе провести, обещала ветеранам, – ответила тогда директрисе.
– Приказываю тебе сдавать дела! – закричала в трубку Бухвостова.
– Алло! Не слышно, – нашлась что сказать Маргарита Ивановна.
И Новый год провела. Больше-то некому.
Клуб в Солнцеве закрыли пару лет назад, школу ещё раньше. Библиотека переехала в бывшее школьное здание, стеллажи с книгами заняли кабинет литературы, так что портреты Толстого, Чехова, Достоевского и других классиков со стен снимать не пришлось.
После новогодних каникул Бухвостова не звонила, словно забыла о существовании непослушного сельского филиала. Маргарита Ивановна боялась проверять, перевели ли на карточку зарплату за январь и февраль. Так и жила на пенсию мужа. Тем временем март засинел небесами, заиграл солнечными бликами на стёклах окон.
…«Газелька» Ромы появилась внезапно, притормозив у бывшей школы. Водитель выпрыгнул из кабины, как футбольный мячик. Таким, наверное, и должен быть предприниматель – круглым, чтобы удобнее было скакать-вертеться, справляя свои предпринимательские дела.
– Затащите сумку? А то подмогну, – Ромка хоть и был ровесником Маргариты Ивановны, но обращался к ней на «вы»: библиотекаря в селе по старинке уважали.
В «газельке» всё было заставлено коробками с продуктами: хлеб, колбаса, яйца, тушенка…
– Ну ещё! Я и в тракторную телегу заберусь! – бодро ответила Маргарита Ивановна, но сумку с книгами Ромка успел подхватить.
– Кирпичи, что ли, у вас там?
– Книги, Роман, одни книги!
На сиденье машины лежали не меньше десяти бутылок водки.
– Ох, опять спаиваешь народ! – не удержалась Маргарита Ивановна.
– Без водки невыгодно и ехать, – оправдывался Ромка. – Один убыток от автолавки. На бензин больше потрачусь, чем заработаю.
Лицензии на продажу алкоголя у него, конечно, не имелось. Да и вся эта автолавка была полулегальная. «А библиотека и вовсе, наверное, по бумагам уже не существует», – подумала Маргарита Ивановна, отодвигая бутылки и устраиваясь на потёртом кожаном сиденье.
– Ну, с Богом! – хлопнул дверкой Роман. – Быстро доберёмся! На неделе, говорят, грейдер прошёл.
У Маргариты Ивановны, как только выехали из села, неприятно заныло под сердцем – снова вспомнила о закрытии библиотеки, которое могло произойти в любой день. Она жила с этим, как с неизлечимой болезнью. А как расстраивался муж, видя её мучения! И помочь тоже ничем не мог…
Она втайне надеялась, что протянет до следующего года, когда библиотеке исполнится сто лет. Открыли библиотеку через два года после революции как избу-читальню. Но читать тогда некому было – не умел никто из деревенских. Но этот, как казалось Маргарите Ивановне, «железный аргумент» – столетний юбилей – разбился в том декабрьском разговоре с директрисой.
– А зарплату из своего кармана платить? А здание содержать? – жёстко кидала вопросы Бухвостова. – Есть вариант: вас оставить, а закрыть детский филиал в городе. Денег нет, сказали же в Москве. Не слышала?
Слышала, слышала. Против детского филиала ничего не ответила. Поджала губы. Но что сказать своим читателям? Что сказать бабушкам, которым некуда сходить, кроме как в библиотеку? Ведь в магазин не пойдешь лишний раз – там как в музее, только глазами есть можно. Денег-то у людей нет.
…За этими раздумьями не заметила, как подъехали к Липовскому угору, где прямо посередине дороги бил ключик. Вот ведь, и зимой течёт, не замерзает.
Дорога обледенела, «газель» заурчала, но всё-таки забралась в горку. Здесь Маргарита Ивановна оторвалась от созерцания дороги. Какое высокое голубое небо! Такое может быть только весной. Казалось бы, радоваться: перезимовали, впереди солнечная весна, но…
«Хорошо, что папа этого всего не знает», – вспомнила своего отца, Ивана Леонидовича. Он был вторым заведующим избой-читальней. Избачом – так его все называли.
Первого избача, Самсона Игнатова, услали из деревни. На лекции в библиотеке что-то не то сказал про Сталина и Троцкого, или показалось кому-то, что не то… Увезли прямо из библиотеки навсегда. Больше о нём ничего не слышали.
Изба-читальня долгое время оставалась без заведующего. После войны райком назначил отца Маргариты Ивановны на эту немужскую, казалось бы, работу. Как он сопротивлялся! Мужиков, вернувшихся с войны, направляли учиться на трактористов, а его, здорового, в библиотеку… «Не согласишься – арестуют ещё, как Самсона Игнатова», – чуть не заплакала тогда мама. И Иван Леонидович согласился.
Маргарита Ивановна не могла забыть, как ей доставалось за отца-избача. Мальчишки скатывали комочки глины и фуркали ей в спину. Было больно не от синяков, а от слов: «Избачиха! Избачиха!» Пацаны были уверены, что отец Риты не надаёт подзатыльников: он ведь должен добру учить. Маленькая Рита плакала в камышах у речки, присев на камне. Свидетелями горьких слёз девочки были эти камни, шуршащие камыши да утешительно лепечущая речная вода... Отцу Рита не решалась рассказать, чтобы не расстраивать: была у него любимицей, и имя, рассказывала мама, он сам придумал – из романа Булгакова, как только тот был напечатан в толстом журнале.
Почему вспомнился этот незаживающий эпизод из счастливого, в общем-то, детства? Вот как раз проезжали эту речку – уже и не речку, а ручей, почти пересыхающий в июльскую жару. Лес кругом вырубили, и вода ушла.
Открылась Марьина веретья – здесь сенокосили, а сейчас сосны такой толщины выросли, что из них готовые столбики на заборы можно сделать. Лет тридцать, как здесь никто не косит. Некому.
Вот и Емельяновская. Узкой ленточкой от дома к дому вьётся тропинка – двоим не разойтись. А двое и не встретятся. Осталось семь человек в пяти жилых домах...
День сегодня чудесный – снег и солнце! На высоком крыльце у первой от дороги избы Шурик Долгов ладонью от солнышка прикрывается. Такая деревенская привычка – рассматривать, кто едет. Будто инопланетяне заявились. А кто ещё в Емельяновскую соберётся? Разве что лесовоз пронесётся, не останавливаясь.
– Вон, выглядывают уже, черти, ждут нас, – Ромка сбавил скорость.
Самая большая изба в деревне – местный клуб, где сохранилась даже вывеска, только краска на ней выцвела. При этом дверей и окон давно уже нет – местные разбирают остатки «благосостояния» советского времени. На крыше совхозной конторы остались одни стропила и обшивка из досок, словно голые рёбра у сухого старика.
По традиции автолавка остановилась у конторы: здесь когда-то бригадир по утрам устраивал развод, председатель назначал собрания. И сейчас народ подтягивался. Выход к автолавке – единственная возможность всем оставшимся жителям собраться вместе, почесать языками, размять престарелые косточки. Засиделись за долгую зиму в избах.
– Здорово живёте! Тушёнку кто заказывал? – кричит Ромка.
– Давай мне десяток!
– Яйца кому? – Ромке главное – быстрее всё продать.
– Что-то шибко мелкое яйцо привёз, – рассматривает Шурик Долгов. Кажется, его длинный нос, заглядывая в автолавку, становится ещё длиннее.
– Бери, чего привёз. Нос ещё воротит, – Ромка явно недоволен разборчивостью покупателей. – Или у Надьки круче яйца поищи.
Все смеются.
Надька – фермерша. Вместе с мужем Иваном держат индюков, которые ходят за хозяевами, как собаки, жрать просят. Ещё в их хозяйстве есть чёрные свиньи, корова, лошадь, козёл Димон да козлуха. Кстати, этот самый Димон у Ромки «газельку» забодал весной. Не на привязи стоял. Подруга-козлуха куда-то ушла, вот он и боднул от злости дверку и капот. Вмятины оказались сильными.
– За козла ответишь! – закричал тогда Ромка и нагнул матов Ивану. – Плати за машину!
– Нечем платить. У нас натуральное хозяйство. Если хочешь, забирай козла.
– На кой он мне, душной! – фыркнул Ромка, смачно сплюнув.
С того дня каждый раз фермеры замасливали предпринимателя за помятую «газель» то свежайшим мясцом, то жирной сметанкой.
Пока шла торговля с автолавки, Маргарита Ивановна достала из сумки подшивки журналов «Приусадебное хозяйство» за несколько лет.
– Пригодятся вам полезные советы, как за животиной ходить, – передала Надежде.
– Ой, Рита, где расписаться-то? – ровесница библиотекарши Надька, в мужской болоньевой куртке с порванным рукавом, забирала журналы в грязноватый пакет.
– Не надо, Надежда, я спишу журналы, старые они. Чего уж теперь…
О закрытии библиотеки все знали: вести разлетались быстро.
– Чево, закроют всё-таки? Может, в город съездить, к главе? Давай я гостинцев соберу, задобрить надо. Яиц индюшатных, может, дать? – Надька засуетилась, была готова бежать собирать гостинцы.
– Не едали они этих яиц! – супруг её был, как всегда, рассудителен.
– Не надо, Надежда, ничего не собирай. Сказали: либо библиотека в Солнцеве закроется, либо детский филиал в городе, – вздохнула Маргарита Ивановна, снова едва сдерживая слёзы.
– Вот говнюки! Всё бы позакрывали, – это Шурик разошёлся. – Их бы самих закрыть, администрацию эту – никто б не заметил. Беленькую привёз? – тут же переключился он на Ромку.
– Как заказывал, так и привёз. Семь поллитровок.
– И куда тебе, роже, столько! – заругалась Надька.
Подтянулся Сергей Павлович. Вот тоже странный человек... На что живёт? Пенсию не заработал, родственники из города тысчонку подбросят на хлеб, остальное на стол насобирает в лесу да на огороде. Выглядит смешно: толстые очки чудом держатся вместо дужек на резинке.
– Сергей Павлович, вам «Петра Первого» привезла, – Маргарита Ивановна доставала из сумки увесистый томик.
– Кого, кого? – удивился Шурик.
– Это роман Толстого, – пояснил Сергей Павлович.
– Роман у нас один – Красников, и никакой он не толстый, – всё не унимался Шурик. Он уже успел открыть бутылку и шумно отхлебнуть из горла. – Кабы не Ромыч, померли бы уж давно.
– Лешак, хоть бы до дому дошёл. Лакает уже на морозе, – заругалась Надька.
– Спасибо, Маргарита Ивановна. Я люблю всё такое читать, – Сергей Павлович улыбнулся библиотекарше. Она уже знала, что он предпочитает историческую литературу, в современной действительности, как говорил, «нет ничего путнего».
– Вам надолго хватит, – протянула книгу Маргарита Ивановна. – Это подарок напоследок.
– Ой, родная, я быстро читаю, за две ночи одолею, – покачал головой Сергей Павлович.
– Ночью надо другим заниматься, – хихикнул Шурик, его покачивало на ветру: видать, малушку он уже «уговорил».
По тропинке к автолавке брёл Вовка Быков. Каждый раз при виде его Маргарита Ивановна на секунду терялась...
Вовка был её первой любовью. Он единственный из сверстников не называл её «избачихой» – наоборот, защищал. Когда девчонки купались, пацаны скидывали обувь в реку. Вовка всегда доставал из воды первыми Ритины шлёпанцы, а та зачарованно смотрела на его ладную мальчишескую фигуру. Вовка оставался, как и все деревенские парни, шпаной, которая и поленницы раскатывала, и солярку сливала с тракторов. Но это не мешало их дружбе. Рита не удивилась, когда он пригласил её на проводы в армию. Только тогда в первый раз и поцеловались: «Шпана ты моя ненаглядная…» – «Пиши мне, хоть иногда». В его светлой копне волос она теряла свои тонкие пальчики, мурашки бежали по коже…
Переписка была, но недолгой. Вовку отправили служить далеко на Север, письма шли неделями, а она уехала в Ленинград поступать в институт культуры, на библиотечное дело. По стопам отца, избача, пошла. Как и следовало ожидать, Ленинград закружил голову деревенской девчушке. Она и поездов-то никогда раньше не видела, а тут под землёй – метрополитен…
Вовка писал ей длинные письма, она отвечала, но не сразу. Потом и вовсе перестала… Ветер с Невы и каналов заставил забыть Вовкины волосы, выдул из головы любовь. А было ли это любовью? После армии Вовка в деревню не вернулся, остался на Севере, в Воркуте. Работал в шахте.
Окончив институт, Рита поселилась в Солнцеве, вышла замуж за Виктора, молчаливого парня в погонах, стала милицейской женой. Она ощутила на себе, что значит быть «за мужем»: спокойно, надёжно.
А Вовка так и не женился. Спустя лет десять он вернулся в родную деревню. Маргарита Ивановна каждый раз на миг замирала, когда снова издалека видела его крепкую фигуру, не испортившуюся с годами. В Емельяновской Вовка трудился скотником на ферме с телятами. Выпивал. Когда совхоз окончательно развалился, несколько телят взял на откорм. Выручил немало денег и стал пить ещё больше, словно заливая свою одинокую судьбу.
Тот день Маргарита Ивановна запомнила в деталях.
Решила зайти к Вовке под предлогом – несла книги почитать. Ступила на порог – темнота, запнулась за пустые бутылки на полу. Со звоном они загремели к печке по покатому полу. Избой назвать это помещение было трудно: чистый скотный двор. Ничем не перебиваемый стойкий запах навоза.
Вот и Вовка. Та же копна волос – нисколько не поседел, только на лбу суровая складка да по углам рта горькие морщины.
– Пришла… Сама… – сипло протянул он.
Маргарита Ивановна сразу поняла, что он вдребезги пьян. А Вовка ухмыльнулся и захрипел фальшиво:
– В Воркуте долго славно трудился, добывал уголёк из земли, но с тобой, Воркута, я простился, если что там не так – то прости…
И полез с чёрными ручищами к ней… От него страшно пахло чем-то несвежим, затхлым. Она выскочила из избы, ударившись головой о дверной косяк так, что заискрилось в глазах. Больше о Вовке Маргарита Ивановна не думала...
– Чай со слоником есть? – спросил подошедший к автолавке Вовка.
– Возьми ещё чего-нибудь. К чаю-то, – предложил Ромка, протягивая упаковку индийского чая.
– Да не, не надо. С таком хорошо.
– О-о! Вован! – Шурик обрадовался соседу-собутыльнику. – Подгребай ко мне.
Ромка продавал последние продукты. Маргарита Ивановна залезла в кабину, чтобы согреться и не видеть больше ни Вовку, ни Шурика.
– Ну что, поехали? – Ромка свернул вырученные деньги трубочкой и засунул в решётку печки.
Солнце заволокло ватными тучами, начинал кружиться весенний снег. Снежинки плясали, то взлетая вверх, то опускаясь, и от этого нелепого, суетливого движения белых хлопьев Маргариту Ивановну охватило уныние и начало клонить в сон.
В дороге её сморило. И привиделось ей... Едут по заросшему полю Емельяновской гигантские тракторы, которых она никогда не видела, вырывают молодые сосны так же легко, как она вытаскивает сорняки с грядки. А следом колонной идут другие тракторы с мощными плугами, перепахивают соскучившуюся по работе землю. В самом первом тракторе в кабине за рулём – её отец, он машет Маргарите: «Не грусти, дочь! Видишь, я всё-таки стал трактористом!»
…«Газель» сильно тряхнуло.
– Покемарили, Маргарита Ивановна? Подъезжаем, – улыбнулся Ромка.
Впереди было Солнцево, вот скоро их с Виктором дом.
Муж встречал у открытой калитки, почему-то без шапки. А волосы… Седой как лунь.
«Постарел мой Витюша. Не замечала», – резануло в груди, но на сердце стало тепло от вида родного лица.
Она ещё не знала, что, пока была в Емельяновской, приезжала Бухвостова, чтобы повесить на библиотеку новый замок.
А на следующий день сообщили, что Вовка умер. Прямо за столом. Сидели, пили с Шуриком вторую бутылку, Вовка вдруг схватился за сердце и только успел прошептать сухими бескровными губами: «Рита-а-а…» – и уронил голову на грязный, заляпанный, стол.
Маргарита Ивановна на похороны приехала, как и полагается, во всём чёрном. Деревенские не сразу её и узнали. Даже лицо, казалось, стало цвета земли.
– Вот как извела себя с этой библиотекой-то, – шептали старухи. – Каково без работы остаться! Пензия-то ещё нескоро…
Только муж Виктор крепко сжимал холодную, как ледышка, ладонь любимой.
Остановка
Вихрастый Женька к автобусной остановке топал первым, за ним брёл длинный, как жердь, Гоша, которого в школе прозвищем «Длинный» называли чаще, чем полным именем Георгий.
Женька был в камуфляжной форме, грохал в армейских сапогах старшего брата. Гоша – в обыкновенных резиновых, в чёрных джинсах и чёрной же куртчонке. У него уже несмело, как весенняя травка, проклёвывались усики.
Почти каждый вечер пацаны шли к автобусной остановке на большой трассе, что в километре от их деревеньки Слуда. Идти надо было в темноте: пять фонарей по дороге ещё в прошлом году сами разбили.
– Эй! Стоямба! – притворяется Женька.
– Да отстань! Пуганый, – сплюнул Гоша.
Эта остановка им как дом родной. В деревне заняться двум десятиклассникам нечем, дома скучно, сверстников нет. Ещё хуже, что сверстниц тоже нет. Не к Ксюхе же тащиться: она, соплявка, только в пятый класс перешла. Три школьника только и жили в Слуде.
Троица с утра пораньше отправлялась к этой остановке на школьный автобус, чтобы ехать на уроки в большое село Толмасово. Хорошо, что возле школы стоял ржавый металлический короб с водой, где можно было помыть подошвы сапог. Позорно как-то трясти грязь по чистым коридорам и классам.
Вечером тот же раздолбанный пазик высаживал всех у остановки. Снова километр по грязи, нехитрый домашний ужин – и пошли гулять.
Все брошенные дома в деревне давно опо́лзали, мастерские прошерстили... А трасса их манила как магнит. К тому же остановка защищает от дождя. Стены – в изогнутой решётке, в металлических извилинах которой угадывалось украшение – контур парящей чайки. Здесь парни отрывались. Жгли костёр, согревались изнутри. После выпитого хотелось размять крепнущие мышцы. Гнули решётку, но она им не поддавались – силёнок не хватало.
За то время, что торчали на остановке, они научились различать по звуку двигателя марки машин. Чаще всего по трассе шли дальнобои. КамАЗ урчит громче всех, надрывно на подъёме. Швед «Вольво» или немец «Мэн» сложнее различить – только шелест шин остаётся от них. В этом и заключалась игра парней: отгадать, какая фура проносится мимо Слуды.
– Ты хотел бы в дальнобойщики? – спросил как-то Женька у друга.
– Не-а. Я на юриста хочу пойти. Потом в прокуратуру, – Гоша, не отрываясь, с завистью смотрел вслед какой-то иномарке.
– Ага, так и поступишь на «бюджет»! Прокурор! Баллов не хватит, – Женька смотрел на жизнь прозаичнее. Камуфляж и берцы – не просто так: в военные мечтал податься, как брательник. Оба только и думали о том, как вырваться из умирающей деревни.
– Тётка, может, поможет… – Гоша грустно продолжал смотреть вдаль.
Иномарки уже не было видно. Трасса стояла молчаливо, под охраной мрачных елей.
Тётка Гоши работала в школе Толмасово завучем и учителем истории одновременно. На неё он очень надеялся вместе с мамкой.
– А чё, баллы на ЕГЭ наберу и поступлю на юридический! – Гоша встал с холодной скамейки: сентябрь остудил воздух.
– «Чё-чё»! – передразнил Женька. – Да там одни блатники!
Гоша открыл пиво. Пацаны по очереди пили одну бутылку на двоих. Купили в магазе, Иринка продала Гоше. Она ему явно симпатизировала.
– Ну, когда придёшь женихаться? – подмигивала, а он никак не мог придумать, как отстать от назойливой продавщицы. Если бы не пиво…
Ирина уже несколько лет живёт одна: мужа застрелили на охоте. Несчастный случай: стреляли в лося, а оказался человек.
Однажды Гоша придумал, что ответить продавщице:
– Женилка ещё не выросла!
С тех пор она к парню не приставала.
Ребята не спеша тянули пиво – самое дешёвое, на какое хватило денег.
– Эй, смотри-ка, большегруз, кажется, тормозит, – первым засёк Гоша.
Иногда дальнобойщики делали остановку у Слуды, чтобы облегчиться.
Точно, притормаживает КамАЗ-лесовоз, да ещё с прицепом. Табличка «Серёга» на лобовом стекле. Ребята, которых с дороги в темноте не разглядеть, замолчали. В салоне увидели какую-то возню. Распахнулась пассажирская дверка, и худого паренька вытолкнули из машины на обочину. Водитель-битюк вылез с другой стороны, подошёл к упавшему и пнул несчастного со всего размаха в живот несколько раз.
– Сука, получи!
Тут же помочился, пока парень корчился от боли.
Женька и Гоша перестали дышать. Дверь хлопнула, и лесовоз медленно отчалил. Последнее, что слышали ребята, – это громкая музыка – блатной шансон из кабины.
Парень на обочине кашлял, стонал и вдруг замолк.
Гоша вскочил со скамейки, но Женька придержал его за рукав:
– Погоди…
– Чего годить? Помочь нужно! – выдернул руку Гоша.
– Оно тебе надо – чужие проблемы? Может, там того… криминал… – прошептал Женька. Глаза выпучены, лицо перекошено от страха.
– Иди ты!
Гоша включил фонарик на старой «Нокиа» и заторопился к парню на обочине.
– Эй, ты живой?
Стоп! Это же девушка! В узких голубых джинсах, джемперке, выдающем небольшую грудь. Короткая мальчишеская причёска. На вид лет восемнадцать – чуть постарше самих ребят.
– Вы… Это… Как вы? – Гоша перешёл вдруг на «вы».
– Не знаю…
Девушка попыталась встать на четвереньки и что-то выплюнула.
– Зубы… Как я теперь буду?
– Жека, быстро сюда! Это девушка!
Гоша в свете фонарика рассматривал бедняжку. Всё у неё, кажется, было в правильном, идеальном соотношении: рот, аккуратный носик, глазки.
«На губах помада или кровь? – соображал Гоша. – Худенькая, поэтому и показалась парнем».
– Больно… – заплакала девушка.
Гоша не мог выносить слёз. Он сразу вспомнил пьяные скандалы, когда отец поднимал руку на мать.
– Да подойдёшь ты? – заорал Гоша на Женьку.
Вместе они подняли бедную девушку. Издали приближался ещё один дальнобой.
– Давай быстрее! – Женьку уже не надо было торопить.
Они потащили девушку к остановке, аккуратно уложили на скамейку. Гоша снял свою курточку и подсунул под голову бедняге.
– Ой…
Девушку вырвало.
– Ну вот… – брезгливо промычал Женька.
– Давай скорую или полицию вызовем? – предложил Гоша.
– Не надо ничего, я тут отлежусь. Спасибо вам, ребята, – и снова тихо заплакала.
– Давай отойдём? – Женька отвёл Гошу за остановку.
– Ты не понял? Эта проститутка! Пошли домой, – частил Женька.
– И чё?! Проститутка, значит, можно кинуть умирать на дороге?! – Гоша уже кричал. Его мелко трясло.
– Да не плюйся ты! – рукавом Женька вытер лицо. – Знаешь, какие они живучие! Как кошки!
Такого ответа от друга Гоша не ожидал.
– Козёл ты, – тихо произнес сквозь зубы и пошёл к девушке.
– Ребята, не ругайтесь из-за меня. Оставьте, я тут полежу.
Возле её рта действительно была кровь.
– Нет уж! Не оставлю вас! – заявил Гоша.
– И куда? Домой поведёшь? Вот мать тебе скажет спасибо! – поддевал Женька.
– Давай к Юлице отведём? – Гоша вдруг вспомнил одинокую бабульку Юлию Васильевну, которую все с незапамятных времён почему-то звали Юлицей. Она должна была ребятам за копку картошки в её огороде: «Ой, просите, чего хотите. Только денег нету-то».
– Чёрт с тобой! – Женька помог Гоше вести неизвестную девушку к деревне.
– Как вас зовут? – по дороге полюбопытствовал Гоша.
– Саша, – запнулась на полуслове. – Света я. Саша – это прозвище на трассе.
– А я Георгий, – почему-то так по-взрослому представился Гоша. – А это Женя.
– Давно ты… это… – Женька подбирал слова, чтобы назвать то, чем занимается Саша-Света.
– Да отстань ты от девушки! Не видишь, что ли, ей без тебя плохо, – оборвал расспросы Гоша.
– Да нет. Ничего. Второй год. Работы в Сосновке у нас нет. Мать тоже на трассе работает.
Ребята остановились как вкопанные.
– Да нет! Что вы! Она летом ягоды продаёт, грибы. Пирожки в межсезонье, картошку. Братик у меня рыбы наловит и тоже продаёт на трассе.
– А отец что? – не выдержал Гоша.
– Отца нет…. Придавило в лесу.
Ребята подвели Свету к избе Юлицы. Постучали в окно.
– Кого нелёгкая принесла? – бабка придвинулась к самому стеклу, чтобы разглядеть лица.
– Юлия Васильевна, это мы, – обозначились парни.
– Робята, пьяные, что ли? – Юлица спрашивала, а сама уже гремела ключами. – А кто это с вами?
– Это Света. Она в аварию попала, – ответил Женька.
– Понятно-понятно. Ну, давай, милая, заходи.
В избе стены бревенчатые, без обоев. Железная кровать, много старинных икон на полочке под белым полотенышком.
Юлица уложила девушку на кровать, сама стащила с её ног кроссовки. Только тут Гоша обратил внимание на порванные джинсы Светы: не для моды были сделаны дырки, как носят теперь – рваными на коленях, явно кто-то выше, на бёдрах, рвал, словно зверь.
– Идите, родные, идите, я тут сама со Светочкой разберусь, – засуетилась Юлица, по-бабьи оценив ситуацию.
Ребята знали, что она лечит травами, знает какие-то заговоры. Однажды у матери Женьки загноился палец, стал толщиной в три раза больше. Хотели в городскую больницу везти к хирургу – резать. Но мать пришла к Юлице, та обвязала какой-то тряпочкой, и через день палец прошёл – кожа стала как у младенца. Что-то знала Юлица!
– Спасибо тебе, Георгий, – Света протянула руку к Гоше. Тот наклонился к ней, но Света вместо пожатия провела кончиками пальцев по его щеке, задержалась на губах. Такого непонятного счастья от простого прикосновения парень раньше не испытывал: девушки у него ещё не было.
– Малыш, я твоя должница, – Света прошептала так тихо, что услышал только Гоша.
Юлица буквально вытолкала парней на крыльцо. Последнее, что видел Гоша в окне, – это как Юлица помогала Свете стаскивать узкие джинсы.
– Ну, я пошёл спатеньки, – Женька отправился домой, как будто ничего и не произошло.
А Гоша кружил по улице, перебирая в уме случившееся. Он раньше никогда не встречал проституток.
Как так? Неужели нельзя по-другому жить? А может, ей нравится? Нравится-нравится, она удовольствие получает и деньги ещё!
В его голове не укладывалась, что вот такая обычная девчонка, как одноклассница, в джинсиках и джемперочке – и…
Наконец Гоша подошёл к своему дому, открыл дверь («Опять не закрыли на ключ!»). Мать не спала:
– Ты?
– Я, – шёпотом ответил Гоша и на цыпочках проскользнул в свою комнату.
Сон навалился быстрее, чем он ожидал.
Ему снилось, что они вдвоём со Светой на пустынном пляже, в море тоже никого. Странно, Гоша никогда не был на море, а вот приснилось же… Лазурная вода. Света в белом купальнике. К её коже пристали крупинки искрящегося на солнце песка... Он проводит ладонью по её жаркому телу, стряхивает этот песочек с груди, живота, ног…
А какая сладкая истома во всём теле! Как приятно! Хочется, чтоб это длилось и длилось!
Но Гошино тело само вдруг дёрнулось… И от этого он проснулся. Простынь под ним была мокрой. Перевёл дыхание, нащупал мобильник на холодном дощатом полу.
Чёрт! Уже семь утра! Светло. Света… Калейдоскопом промелькнули события вечера. Трасса. Остановка. Девушка…
– Ты куда? А завтракать? – закричала из кути мать.
Гоша огородами побежал к Юлице.
«Зачем я её оставил? Дурак! Дурак!» – ругал себя.
Нервно постучал в то же окно, что и ночью.
– Да кто там? Поспать не дают! – бабка была раздражена.
– Это я, Гоша, открывай!
– Да куда ты?! – ахнула Юлица, но Гоша отодвинул её, чтобы поскорее увидеть Свету. Как он мог плохо подумать вчера о ней?
Но в комнате никого не оказалось.
– А где Света? Света где? – обернулся Гоша.
– А я почём знаю! Ушла туда, откуда пришла, – спокойно прошамкала Юлица. – Проснулась, а её уж нет.
– Точно? – Гоша опустил плечи. Ноги стали слабыми, ватными. – И ничего не сказала?
– А ты, парень, смотрю, влюбился в Свету. Ничего девушка, хорошенькая. Как тут не влюбиться...
– Юлия Васильевна, она вам ничего не передавала?
– А что-то должна была? Рассказала только, за что её так. Вонючий какой шофёр попался. Да они все на трассе не моются неделями. Только он штаны спустил, Света его хотела этой… влажной салфеткой... Он пришёл в бешенство: «Ах ты, шлюха поганая, как ты смеешь!» Поколотил сначала в машине, потом снасильничал… Сатана! Вот это сказывала, больше ничего. Ревела-ревела и заснула. Зачем я тебе это всё рассказываю, дура старая! Ну, да ты парень уже большой.
Гоша повернулся и, не попрощавшись, вышел. В школе все уроки он думал о девушке. Сначала жалел. Потом ненавидел. Предательница! Обманула! Затем снова жалел…
Вечером с Женькой они встретились на остановке.
– Ну что, все дороги ведут… к остановке, – пытался пошутить Женька.
– Как там твоя Света-Светик? Кому светит?
– Не знаю… – Гоша резко встал и быстро пошагал прямо на проезжую часть, вглядываясь в проезжающие дальнобои. Те сигналили ему. Кто ж знает: может, парень пьяный или хочет броситься под колёса...
– Ты сумасшедший? – Женька оттащил Гошу на обочину. – Ты из-за этой проститутки хочешь себе крест у дороги?
– Если ты ещё раз так назовёшь её, я тебе вмажу, – тихо, но твёрдо процедил сквозь зубы Гоша.
– Вот так и предают друзей. Ради проститутки! – заверещал Женька.
Гоша схватил его за грудки. Молния на курточке Женьки с треском разъехалась.
– Ты урод! Посмотри на себя! Длинный! Она тебе не дала вчера за так! Вот ты и бесишься! – вырывался Женька.
Гоша сделал подсечку, и Женька упал. Потом, сцепившись, покатились прямо к трассе. Издалека загудела фура, а пацаны по-прежнему барахтались у самого края асфальта.
– Ты и меня хочешь за собой увести на тот свет? – Женька отпустил руки и тут же получил чёткий удар под глаз.
Гоша поднялся, отряхнул грязь с одежды.
– Иди, отмывайся! Но не всё можно отмыть! – кричал Женька. Правый глаз его после удара ничего не видел. – Если хочешь встретить её, иди к стоянке у Стрелки. У этого посёлка всех проституток пользуют. Стоянка Любви называется. Не слышал разве?
– Спасибо, – обернулся Гоша и почти побежал вдоль шоссе.
До Стрелки – пять километров. По закону подлости стал накрапывать холодный осенний дождь. Он должен был охладить эмоции, но лишь ещё больше накалял парня.
Гоша не знал, зачем шёл. Встретить Свету, чтобы… Чтобы что? Сон о море для них двоих стал явью? Какое море? В лучшем случае деревенский дом и кровать. Или того хуже – остановка.
Он и боялся – первый раз всё-таки с девушкой, и хотел. «Эта женщина опытная, научит». И тут же кольнуло: она ведь спит за деньги!
Остановился в ярости, выругался матом. Развернулся, чтобы идти домой. В лицо подул мерзкий пронизывающий ветер. Гоша опять выругался, остановился, раздумывая… Потом решительно двинулся в обратную сторону – снова к Стрелке, на встречу со Светой.
На стоянке пыхтели несколько фур. Он попробовал открыть водительскую дверь у самой первой.
– Тебе чего, пацан? – высунулся небритый мужик.
– Вы Сашу не видели? – Гошины зубы стучали от страха.
– Какого ещё Сашу? – мужик не сразу понял. – А-а, девушку ищешь. Не, я теперь не ходок. Женат. А ты спроси у следующей фуры, номер 658.
Гоша пошёл искать эту машину на стоянке. Бутылки, бумаги, какой-то ещё мусор неприятно скрипели под ногами.
Дверцу открыл усатый мужик в майке и шортах: в кабине было жарко, как в сауне.
– Сашу захотел? – заржал водила. – Иди давай домой, пока я тебе ноги не повыдёргивал. Сопляк! – и в лицо Гоше полетела матерщина.
Гоше вдруг стало противно. И очень жалко себя: сначала Женькины слова стояли в ушах «Длинный! Не дала!», теперь этот мужик разговаривал, как с малолеткой.
Он отвернулся и, ссутулившись, побрёл прочь. Обратно домой вернулся далеко за полночь. Мать не спала и устроила разборку:
– Больше никуда тебя не отпущу на ночь глядя! Шляешься неизвестно где!
Но на следующий день Гоша после школы, даже не заходя домой, снова отправился к Стрелке. Кто-то из водил слышал про Сашу, но не знал, где она сейчас. Чаще над ним смеялись: «Чего, пацанчик, любви захотелось?»
Гоша не отступал, убеждал себя: «Нет, я найду, обязательно найду Свету и перевоспитаю! Я её прощу. Нет, уже простил… Она ни в чём не будет нуждаться. Юристом буду много зарабатывать…»
А пока – он шмыгал носом, дрожал от холода, всматриваясь в лобовое стекло новой фуры, заруливающей на стоянку.
На третий день Гоша подошёл к водителю КамАЗа-лесовоза. И вдруг внутри похолодело: кажется, это был тот самый мужик, который выбросил Свету. Точно: на лобовом стекле – наклейка «Серёга».
– Не знаю я никакую Сашу. Много их тут трётся. Чего, у каждой шалавы имя спрашивать? – зло ответил из кабины жирный Серёга.
Но Гоша не уходил: следил, как водила загнал машину в автосервис рядом со стоянкой, а сам отправился перекусить в придорожное кафе.
И вдруг у Гоши возникла мысль, которой он сам испугался: «Гаду надо отомстить за Свету. Сколько ещё подонок попортит девушек!»
От этой мысли Гоша даже вспотел. Он стал неистово пинать колёса КамАЗа, представляя вместо резины мягкий живот мерзкого шофёра. «Чтоб ты сдох, скотина!» Под ногами оказалась какая-то железяка, и Гоша, недолго думая, со всей силы ударил в лобовое стекло – в то самое место, где была наклейка «Серёга». Послышался треск… Звук отрезвил Гошу.
Всю дорогу до своего дома он бежал, не останавливаясь, и холодный ветер обжигал его лицо.
Долго не мог заснуть. До их деревни в ветреную погоду доносился шум трассы. До боли в ушах он слушал, слушал… Ему приснился водитель лесовоза: мужик на трассе подобрал голосующую Свету, и они вместе поехали под разухабистый шансон. Водила по-хозяйски лез одной рукой к девушке под джемпер, машина с рёвом набирала скорость... На спуске с горы многотонный КамАЗ почему-то не слушался водителя. Толстяк с округлившимися от ужаса глазами нажимал и нажимал педаль тормоза, а она проваливалась. Машину стянуло в кювет. Непристёгнутый водила головой пробил лобовое стекло КамАЗа…
Гоша вскочил с кровати: «Господи, что я наделал! Света!»
Больше он не ходил на Стрелку, на остановку – тоже.
Через неделю у деревни поставили вышку, появился устойчивый Интернет. Вместе с Женькой они сидели теперь все вечера за компьютером.
…Окончание первой сессии решили отмечать с ребятами-юрфаковцами в баре. Для этой посиделки Гоше пришлось по выходным подрабатывать консультантом в салоне мобильной связи.
Официант долго не подходил к их столику, и Гошу отправили делать заказ.
Он узнал её сразу: Света сидела за барной стойкой. Та же короткая стрижка, правильные черты лица. Вместо джинсов – короткая юбка. Света курила и медленно пила какой-то коктейль с лаймом. Она его тоже узнала. Хотя Гоша сильно изменился за эту пару лет: вместо тоненьких усиков – модная небритость, плечи стали широкими, и он не казался уже таким длинным и нескладным.
– Привет, малыш! «А почему ты мне тогда не позвонил?» —сказала она сладким голосом, как будто и не было этих лет, а виделись только вчера. – Я же оставляла телефон той бабке-колдовке.
– Оставляла?.. – Гоша замер.
– Гошан! Ты идёшь к нам или нет? – позвали однокурсники, у их столика уже стоял официант.
– Иди, малыш! Тебя ждут. «Вот тебе ещё раз мой номер», —Света что-то быстро написала на салфетке. – Не потеряй! А то встретимся, когда я уже буду на пенсии.
И засмеялась. Он не слышал прежде, как она смеётся. Смех был громким и неприятным, Света широко открывала рот, лицо стало некрасивым, пропали идеальные пропорции…
– Окей! Конечно, увидимся! – пересилил себя.
Отвернулся. Не глядя, сунул салфетку в карман брюк.
За своим столиком сел на пустующее место рядом с блондинкой из их компании: девушка была в облегающих голубых джинсах, с мальчишеской стрижкой. Сзади можно и обмануться: выглядит как парень.
– С кем это ты там разговаривал, милый? – зашептала ему в ухо девушка, незаметно под столом положив свою руку юноше выше колена.
Гоша смял и разорвал салфетку в кармане, так и не посмотрев номер.
2018 г.
