Александр БАЛТИН. Поэтические ракурсы

О книге Алексея Гушана («Рейсовый автобус». Сборник стихотворений, –«Перископ-Волга», 2024 – 168 с.)

Старый рейсовый автобус, становящийся своеобразным символом: воспоминаний детства – поскольку дед водил таковой, исколесив на нём весь район: о чём в авторском предисловие к сборнику стихотворений «Рейсовый автобус» и повествует Алексей Гушан, вводя читателя в курс дела.

 …взметнутся качели: восхитительная детская правда: но, живописанные сквозным лиризмом, взметнутся они своеобычным символом – бытия, амплитуд его, некоторой пунктирности жизни, когда моментальность прошлого делается более интересной неизвестности грядущего:

То вправо, то влево скрипели качели.

Мы с братом вдвоём на скамейке сидели.

Сидели смотрели в воскресную высь,

Где девочки, мальчики, папы и мамы,

И прочие люди за счастьем неслись.

Стих красиво пульсирует голосовыми модуляциями, и сердечные вибрации, словно исходящие от него, заставляют сопоставлять опыт поэта со своим, читательским опытом.

 Много природы в поэзии Гушана, много различных ракурсов оной, заставляющей сравнивать разные явления; авторская интонация, как правила задушевна, несколько грустна, что не отменяет и радости жизни – как же без неё?..

Падал снег. А мне казалось,

Что с черёмух белый цвет

Облетал. Трава измялась,

Как обёртки от конфет.

Может, вовсе не измялась,

А от путаницы дней

Призадумалась и малость

Пригорюнилась. Досталось

По весне с лихвою ей.

Природа, представляемая Гушаном, одухотворена: как эта черёмуха, способная нежно призадуматься, пригорюниться – поэт словно вступает в диалог с огромным миром, распростёртым окрест.

 Вполне самостоятелен поэтический голос поэта – тем не менее: поэт всегда отчасти сумма прочитанного, и, скажем, некоторые есенинские оттенки, вспыхивающие порой, придают дополнительное обаяние поэзии Гушана:

Отцвела в овраге медуница.

Снова лето в северном краю.

Белая, как полночь, кобылица

Чешет бок об изгородь мою.

Чешет бок… И наплывает дрёма

На забор, на яблоневый сад.

Два оконца векового дома

Полусонно за реку глядят.

Нежность играет…

Как легка и красива медуница, и тайна кобылицы, играющей парадоксальной белизной, ибо сравнивается с полночью, завораживает собою…

 Учителю посвящение требует, казалось бы, особой торжественности стиха; Гушан однако, подобным стихотворением-посвящением завершая сборник, предпочитает тона скорее прозаизированные: ведь по-разному ткутся отношения учитель-ученик, и, используя сочные эпитеты (книги тучные, например), добивается интересного эффекта:

В Салтыко́вке ты, а я в Мала́ховке –

Нам на это нечего пенять.

Для души есть золотые маковки,

Для стихов есть белая тетрадь,

Для ума на полках книги тучные,

Для желудка всяческая снедь.

Может быть, живут благополучнее,

Только нам ли этого хотеть?

Здесь словно сочетаются – обыденность, чья онтология всегда несколько скучна, и драгоценное дерзновение мысли, отчасти противоречащее ей…

 Конкретика яви обычно прописывается Гушаном точными, иногда резкими, порой плавными мазками: так, как требует определённый вид, пейзаж, картинка, и вот, скажем, таджик, возникающий мимолётным персонажем, проявлен в данности стихотворения столь живо, можно подойти, купить ветку вербы, которыми торгует:

Москва кремлёвская – манерная.

В Кузьминках те манеры – пшик.

Здесь у метро торгует вербами

Седой улыбчивый таджик.

Далее поэт, разворачивая своеобразное представление, предлагает метафизическое осмысление пасхальной темы – что главное в ней?

Скупают бойко православные

Три веточки за сто рублей.

Естественно, не это главное

Для тихих предпасхальных дней.

Не это… Но из детства вспомнится

(А почему, не знаю сам),

Как, притаившись, вербы-скромницы

Тянули ветви к небесам.

 Не внешний антураж: не вербы, не – подразумеваемые – куличи с творожными пасхами, но именно стремление к небесам, к тайне тайн, к завораживающему свету, что должен пестовать и лелеять души.

Коли отвечают ему.

Религиозные мотивы часто рождают стихи Гушана, и используя разные размеры, порой – разной длины строки, живописует собственное, сокровенное восприятие запредельной яви: столь сложной, вероятно – настолько не похожей на явь привычную, бушующую окрестно:

То было в июле… То было в июле

Такого числа,

Когда все земные заботы уснули

И липа цвела.

И белая ночь над июлем парила –

Не сыщешь белей!

Под липой Пречистая Дева Мария,

Три ангела с Ней.

Стихи оставляют хорошее впечатление чистоты, перевитой нежностью; и белизны даже… словно уже метафизические снега идут, собой наполняя пространство жизни, осветляя его.

 Счастье – альфа человеческого бытия; человек всегда – осознанно, или подсознательно – стремится к нему. Вот как изображает «Вкус счастья» поэт:

Перемазаны ладошки,

Лобик, правая щека –

Это кушает Серёжка

Ягоды из кузовка.

День дошёл до половины –

А Серёжка у стола!

Дед принёс ему малины

Из медвежьего угла.

После леса ноги шают

Чай, не юноша-ходок.

Но как скусно уплетает

Сладку ягоду внучок!

Детство!

Ягодная мера мира!

Использование северных диалектизмов – типа «шают», то есть ноют, устав от долгой ходьбы, подчёркивает необычность обыденного…

 В детстве счастье легко даётся: хотя и боль, если уж входит в сердце, надолго задержится в памяти, но… что ж?

Взрослого счастья не будет?

Да нет – поэзия Гушана: поэзия вполне гармоничного человека, стихи, исполненные на евангельские темы, свидетельствуют об этом.

 Поэт словно достиг гармонии – внутренней: и все молнии вертящегося в соблазнах мира не поранят уже, не отберут щедрого цвета оной гармонии.

 …образ старух, сидящих у крыльца, ведущих – очевидно, неспешный – диалог, хоть и пропитан грустью, также отдаёт мерой светозарного счастья:

– Опять зима! Ведь экая напасть!

А где же, Маня, наше бабье лето?!

– По молодости лето было всласть.

Теперь, родная, забывай об этом.

Колючий снег топтался под окном,

Сидели две старухи и устало

Смотрели – лето жизни увядало

Под серебристым ангельским крылом.

Они спокойно воспринимают необходимость менять восприятие с годами, и, кажется, они столь растворены в природе, где топчется снег, что видят уже – способны видеть – ангельское крыло, пусть под ним увядает лето жизни.

…мотивы безнадёжности прорываются:

Как вдова, почернела земля заповедная.

На угрюмой реке неспокойна вода.

Наша жизнь бестолковая, жизнь беспросветная

По широкой дороге бредёт в никуда.

Сильно работает метафора, начинающая стих: сильно, словно тугой проворот этой земли под колёсами гипотетического грузовика ощущается…

«Былой Руси» – стихотворение, точно сопоставляющее современную переогромленность всего с заповедной тенью… прошлого, манящего, где тишина может врачевать, а неспешность даёт свои коррективы вечной человеческой поспешности:

Когда свои бетонные объятья

Сжимает город, из последних сил

Я рвусь туда, где в разноцветном платье

Стоит краса уже былой Руси.

Я с ней пройду, как с лучшею подругой,

По улочкам забытых деревень.

В густой траве некошеного луга

Останется минувший летний день.

А вечером на стареньком крылечке,

Когда вокруг не будет ни души,

Краса шепнёт заветное словечко,

Одно словечко нужное: «Пиши».

Пиши.

Расшифровывай свою душу, неповторимость своего человечески-поэтического я.

Пиши – тобой услышанную весть неся другим.