Мария БУШУЕВА. Женщина в интерьере времени
О книге прозы Екатерины Сироты «Зеркало для Вселенной» (Издательские решения, 2025. – 198 с.)
На илл.: Фото с презентации книги «Зеркало для Вселенной» 17 июня 2025 года в арт-зале Модельной библиотеке № 32 им. Г.Н. Троепольского (г. Воронеж). Автор (в центре) с читателями.
На мой взгляд, книгу лучше начинать читать с рассказов. Среди восьми, написанных неплохим языком, выделяются два: «Кофе в пластиковом стакане» и «Стена». Это психологические зарисовки с отчётливым социальным акцентом.
В рассказе «Кофе в пластиковом стакане» студент Ткачук, ощущающий свою безнаказанность за счёт статуса родителя, от которого, по всей видимости, зависит университетское финансирование, издевается над Ириной, преподавательницей математики. Не выдержав его наглости, она выгоняет его из аудитории.
В российские вузы потихоньку добирается разрешение на официальную студенческую критику лекторов, которых можно будет лишать работы, сначала опустив в рейтинге. Но в данном случае всё решает обычная жалоба ректору: преподавательница ущемила право студента на получение образования.
Ирина вспоминает, как в годы студенчества «почти боготворила» своих учителей и делает вывод, не совсем согласующийся с сюжетом, но вполне вписывающийся в парадигму переформатированного общественного сознания: «Новый же прекрасный цифровой мир несёт свои уроки, и именно в нём рождаются новые дети».
Цифра полезна? Конечно. Но, к примеру, Роджер Пенроуз считает, что математические истины – это мир Платона, в котором математическая идея ещё до своего открытия существует, условно говоря, как некий образ. В повести «Зеркало для Вселенной» Екатерина Сирота попыталась выразить гармонию математики через образ снежинки (возможно навеянный трактатом Иоганна Кеплера о шестиугольных снежинках), однако, образ завис, не став значимым символом.
Если бы рассказ «Кофе в пластиковом стакане», кроме вывода о «других детях», больше ничего не содержал, не стоило бы о нём вести речь. Но автор вводит в сюжет, казалось бы, второстепенный персонаж – свечницу и проводит линию, соединяющую студентов давней поры, забегавших в соседствующую с университетом церковь, только чтобы погреться, с современными, тоже заскочившими в маленький храм бесцельно. Среди них и нахальный Ткачук. А матушка за свечным прилавком прежняя. Она состарилась, но «так же, как и много лет назад, смиренно и ласково смотрела на них и тихо улыбалась». И вот эта тихая улыбка парит над рассказом едва заметным лучом надежды на то, что разделённые поколения способна соединить невидимая нить доброты.
К сожалению, некоторым героиням книги как раз доброты и не хватает. Ольга в рассказе «Стена» переживает, что кирпичик за кирпичиком между ней и 16-летней дочерью вырастает стена. Переживания достигают апогея, когда дочь зимним вечером не возвращается вовремя домой: «Господи, зачем я ей сказала, что она невыносима», – корит себя Ольга и признаётся, что в семье столько «злости, непонимания, раздражения с обеих сторон – отличный раствор, чтобы крепко держался очередной кирпич».
Определение «невыносимая», отражает ту правду, которую Ольга обычно скрывает от себя: она сама жёстко отталкивает старшую дочь своими приступами нелюбви. Зарисовка психологически убедительна и, конечно, сцена возвращения дочери, решённая в стиле сентиментальной прозы, не оставит женщин равнодушными. У наиболее вдумчивых читательниц возникнет вопрос: почему возникают такие острые конфликты?
И вот здесь, при ответе на этот вопрос, как мне кажется, и обнаружится в книге наиболее интересное: Екатерине Сироте удалось показать современных женщин, которым необходимо быть первыми, солировать. Вместо доброты у них – честолюбие и властолюбие. Ирина в рассказе «Кофе в пластиковом стакане» признаётся, что только, если звучит её «собственный голос», доминирует «её личная трактовка», и её слышат другие, она жива. Похоже, что в рассказе «Стена» корни «невыносимости» в том, что незаметно дочь становится ещё одной солисткой в семье и упрямо ведёт свою независимую партию.
На семейной сцене книги царят ревность и соперничество. В рассказе «Когда вернётся весна» ведётся борьба за внимание новорождённой: «Людмила уступала, молчала, бурно возмущалась про себя и даже плакала в ванной. А ещё безумно ревновала, когда Ольга первая подбегала к кроватке и доставала ревущую Марусю. Ведь взять её должна была она, Людмила! Ревность мутной водой клокотала внутри, обжигала, и так хотелось снизить градус кипения…».
Ольга – это свекровь. Если вытеснить из семьи её любовь к внучке не удастся, Ольга должна исчезнуть. Сначала меняют замок в квартире, чтобы она не могла открывать дверь своим ключом и приходить к внучке по своему желанию, затем, когда свекровь заболевает, навещают её с видимым сочувствием, наконец, Ольга умирает. И всё это сопровождено не глубоким психологическим анализом, а привычной для массовой литературы чувствительной концовкой: «Будет много любви с горьким чувством утраты, и первые месяцы вместо ревности – воспоминания и такое острое чувство безысходности, потому что никто и никогда не сможет проверить, простили тебя там, наверху, или нет». Рефлексия заменяется на клише – вполне в ключе технологии социальной подмены смыслов.
Вообще, героини точно вмонтированы в «правильные» ячейки социума и вписаны в парадигму успешности любой ценой. Екатерина Сирота достаточно убедительно представила социальный тип, который прежде не доминировал в нашей жизни. Таких женщин нельзя назвать хищницами, но их женственность подчинена исключительно деловой стратегии. Всё лишнее, мешающее достижению успеха, отсекается. Если они ловят себя на зависти к более талантливым конкуренткам, моментально срабатывает механизм вытеснения.
Эти женщины довольствуются оправдательным сентиментальным суррогатом и порой не потратятся даже на имитацию доброты. В повести «Зеркало для Вселенной» мать главной героини, директор детского сада, без сожалений прогоняет мужа – отчима дочери: Игорь стал жертвой перестройки, потерял работу, соответственно, лишился денег. Его выставили и о нём забыли. Зачем «невписавшийся» практичной женщине? История была бы вполне обычной (хотя, к счастью, не все жёны выбросили своих мужей, оказавшихся под колёсами перемен), если не знать, что математиком сделал дочь детсадовской начальницы именно Игорь. Колоссальное честолюбие, подстёгиваемое ревностью к новой семье отца, и великое упорство не превратили бы героиню по имени Полина в остепенённого математика, не занимайся с ней Игорь с самого раннего её детства. Он был её бесплатным ежедневным репетитором. Только благодаря ему поступила девочка в школу Колмогорова (кстати, помню журнал «Квант») и дальше – в университет, где профессор оказался верным последователем деда Полины – математика. Записи талантливого деда, не реализованные при его жизни, стали основой не только диссертации амбициозной девушки, но и выгодным проектом. А затем – та же модель, что и с Игорем: «Стали оформлять патент с Полининым авторством. Всё было как-то впопыхах, ошеломляюще быстро, и только потом, когда патент передали заказчикам, она поняла, что там не указана фамилия деда. А, наверное, она обязательно должна была там стоять». И в этой случайной забывчивости – квинтэссенция личности героини.
В повести «Благими намерениями, или Территория жизни» две подруги решают стать волонтёрами в больнице – помогать выбираться на «территорию жизни» женщинам, проходящим химиотерапию. Они сами испытали такое лечение и понимают: «Очень «трудно из состояния страха, безнадёжности и отчаяния сделать маленький шажок и ступить на эту территорию». Здесь неважно, каков первоначальный импульс стремления помочь: сочувствие или психологический перенос, – намерения двух подруг, действительно, благие. Однако включается та же «забывчивость» – в какой-то момент одна подруга «забывает» позвонить другой, – так начинается их соперничество за приоритет: точно «кто-то невидимый заставлял конкурировать, сравнивать, проглядывать соцсети Марининого фонда и делать еще больше».
Несомненно, лучшее в книге – собирательный образ современной женщины, заточенной на успех, одержимой стремлением, оттеснив конкуренток, стать первой, занять престижное место в рейтинге победителей. Что до партнёра (мужа) – он выбирается на нужный этап и без сожалений отбрасывается, как сгоревшая ступень ракеты, если перестаёт соответствовать запросам жены. Или муж – неплохо зарабатывающий подкаблучник. Ещё одна черта такой женщины-победительницы – идущая из 90-х лёгкая, не обременяющая совесть этическая глухота, позволяющая использовать чужое открытие, забыв указать источник. В повести «Зеркало для Вселенной» автор математических выкладок – родной дед, что, конечно, смягчает факт «забывчивости», но модель поведения автором указана точно.
Увы, эти женщины тоже болеют и плачут. Причём на страницах книги плачут часто. От ударов по честолюбию и следов детской травмы, от ощущения «бескрылости» и внезапного раскаяния, от болезни и семейных обид, от ревности и минутной тоски по ушедшей юности, иногда – от стыда, чаще – от жалости к себе. С жалостью к себе у них всё в порядке. А как всё-таки с любовью?
В книге есть и любовь, приводящая к счастливому браку. В повести «Зеркало для Вселенной» показано зарождение чувства: «Максим кивнул ей и улыбнулся. И стало вдруг очень тепло, легко стало… Вот так, в один миг. Так бывает, правда. Будто от другого человека волны идут». Но, когда столичный успех распахнул крылья над Полиной, Максим «вернулся в родной город», семья распалась. То есть Максима отправили вслед за Игорем. И как-то прочитывается между строк, что Полина решит: никакой её вины в разводе нет, ведь «сама Вселенная держит тебя за ниточки, ведёт, а ты только подрагиваешь в неумелых изломанных движениях». Так сказать, с Вселенной и спрос… Самоанализ успешной женщины и её анализ социума не должны простираться дальше заданных формул и псевдоинтеллектуальной риторики. В этом – гарантия успеха. Пошатнуть её жёстко структурированный внутренний мир может экстремальная драматическая ситуация. Чувствительных читательниц растрогает конец повести «Благими намерениями, или Территория жизни»: заболевшие бывшие подруги, вновь оказавшись вместе в одной палате, в слезах простят друг друга и сделают «новый шаг на территорию жизни», вспомнив слова священника: «Он все повторял, что мы должны полюбить Бога, больше, чем самих себя, тогда сможем с миром в душе все пройти. Видимо, придется опять учиться».
Книга вызывает размышления о женщине в интерьере времени. И хорошо, что смягчают жёсткость женских портретов изящные пейзажные вкрапления в сюжет рассказов «Первый снег» и «Город, который пахнет яблоками». Романтически-снежный образ Воронежа придаёт прозе Екатерины Сироты еще одно измерение – лирическое. А рассказ «С крыльями и без…» о встрече через 25 лет после окончания школы, без сомнения, всколыхнёт ностальгические чувства читателей, ведь автору удалось выразить для многих общее ощущение «безвозвратности и потери чего-то несбывшегося.
И ещё вдруг ощущение крыльев за спиной и всё-таки надежды… Надежды на смутное, невесомое, неуверенно расправляющее крылья счастье, которое в каждом из нас таится…».
