Артём ПОПОВ. Рассказы «Ничего не бойся», «Терпеливица», «Бунт»

Илл.: Художник Екатерина Пехова

 

Ничего не бойся

 

Капли холодного сентябрьского дождя настойчиво барабанили по металлическому подоконнику, не давая уснуть. По мокрому асфальту шелестели шины – пластиковое окно не спасало от шума. Ветки тополей от порывов ветра то заслоняли, то открывали уличный фонарь, и белый свет заполнял на время комнату.

В этом городском комфорте возникла дурацкая мысль: интересно, а как там сейчас в Антоновке, глухой вологодской деревушке? Впервые я оказался в ней жарким июльским днём, поехал, чтобы набрать воды из ключика. Вот бы очутиться там хоть на минутку! Фонарей в деревне нет, всё погружено в беспросветную темноту и оглушительную тишину.

Начал вспоминать…

 

В Антоновку я отправился за водой, о целебных свойствах которой был давно наслышан от многих: мол, лечит все болезни. Ключик ещё называли Каменным. Мол, попьёшь водички и будешь крепким, как камень.

Доехать до этой деревушки без подробной инструкции невозможно. Какие там указатели! Знакомые нарисовали путь на бумаге. Сначала грунтовая дорога, продавленная лесовозами, затем пришлось ехать полем, заросшим мелким сосняком. Свернул налево, потом ещё раз налево…

Добрался на своём джипе. Сколько таких деревень, как Антоновка, я уже видел! Пять домов пригнулись к земле, по крышу заросли репейником и крапивой – печальное зрелище.

Ручей нашёл по характерному звуку. Вода струилась по деревянному жёлобу, искрилась, как хрусталь на солнце. Зачерпнул ладонью… Вкусная, сладкая, пил бы да пил, но скулы сводило от холода. Набрал две бутылки по пять литров – хватит. Впрок не запасёшься. Умылся.

И всё-таки интересно пройтись по этой деревушке. Антоновка… Весёлое название. Так называется сорт яблони, а здесь одна малина вокруг да чёрные ёлки подступают к домам.

От ручья нащупал твёрдую дорогу. Камни были выложены ровно, подобраны один к одному, как городской асфальт. Дорога уходила в лес. Да это чудо ещё похлеще ручья! Кто-то проделал титанический труд. Но кто? И когда? Загадка…

Ближайший к источнику дом – единственный с целыми стёклами. Он был сложен из толстенных брёвен: трудно представить, что их поднимал человек. Странно, трава у избы как будто примята. Вдруг там кто-то есть? Но деревня считалась нежилой.

Набрался смелости – заглянул через приоткрытые белые шторки. На столе у самого окна – ломоть чёрного хлеба, граненый стакан в подстаканнике и… надкусанный огурец! Спина похолодела. Кто-то здесь живёт! Захотелось поскорее уехать. Так, где же оставил машину? А, вот она… Быстро зашагал от этого дома.

– Парень! – раздался в спину старушечий голос. Обернувшись, увидел на пороге бабку. Вполне себе приличная, одетая в яркую цветастую кофточку, в которой можно и на вечер танцев сходить. Пепельного цвета волосы. Лицо в сетке морщин. Прищуренные глаза.

– Ты к кому приехал? Или за водицей? – проокала бабка.

– Да, за водой на ключик. Уезжаю уже.

– Постой! Милый, довези-ка до остановки старую. Я быстро соберусь, – и, не дожидаясь ответа, ушла в дом.

«Ну вот, не хватало ещё странной попутчицы».

Она собиралась долго. Вышла: в одной руке – корзина, полная до краёв черники, в другой – пластиковая пятилитровка с водой. Шустро забралась в машину.

– Я думал, что тут никто не живёт, – пытался заговорить с бабкой. Рот её был запачкан соком малины, семечки прилипли к верхней губе. Видно, что в зеркало она не смотрелась давно. А зачем? Одна живёт.

– Ты меня тоже испужал. Только села отобедать – гляжу, кто-то шастает по деревне и ко мне правит. Пришлось прятаться в кути*. (*Куть – кухня.)

Я три дня как приехала из городской квартеры. Думала, поживу подольше, а как? За зиму украли всё металлическое. Даже ведро поганое забрали, чего уж там плитка с кипятильником. Кастрюли тоже своровали, нечем воду погреть и поисть сготовить, – бабка изливала душу, пока я рулил.

– И как вы жили?

– На воде. Холодной пила. Огуречики, помидорки, хлеб был. Зубов всё равно нету.

Жалко стало бабку.

– А кто у вас из булыжников дорогу-то выложил?

– Это монах Антоний, не знаю, в каком веке и дело было. Деревню-то в честь его назвали.

Мне стало любопытно, не поверил старухе.

– А откуда монах в деревне взялся?

– Говорю же, деревни не было. Лес один стоял. Бабушка мне сказывала, что Антония сюда сослали из Перегудовского монастыря. Полюбил он молоденькую девушку из соседнего села…

– Так Перегудово же далеко отсюда, километров тридцать? – вспомнил развалины монастыря – одни стены, заросшие внутри березняком.

 – А по прямой – двадцать. Вот наказание Антонию дали – сделать дорогу из камней в монастырь, тогда и искупишь грех. В землянке вначале жил. Воды здесь не было, так ручей сам боженька ему помог открыть. С тех пор люди отсюда берут воду. Сколько приезжает каждый год! Я в первую дорогу сама шла от остановки десять километров, хоть бы кто посадил. Думаю, помру уж. А выпила воды – и забегала.

Мы ехали по грунтовке, а я представлял себе этого монаха.

– Не раз спасал Антоний нашу семью, – продолжала бабка. – Перед Великой Отечественной отцу приснился монах в землянке. Подивились они этому с мамкой и забыли.

Началась война. Рассказывал батя потом, как их дивизию в первый месяц немцы с самолётов закидали бомбами, кровавое месиво одно от людей осталось, где рука валяется, где голова. А отец в землянке схоронился. И надо же: не упала туда ни одна бомба! В пехоте прослужил всю войну. Без ранения! Когда родителей уже не было, я в деревне одна с детьми какое-то время жила. Снится мне однажды, что монах в избе стоит прямо надо мной. Тут я и подскочила с кровати. Чувствую: угарно в избе. Бросила стул в окно, чтобы воздух зашёл, детей подняла. Ещё бы немного – и померли все. Сколько таких счастливых избавлений было! Всех уже и не упомнишь.

Приехали в село. Почему-то не хотелось расставаться с пассажиркой, но дальше мне было с ней не по пути. Она торопливо собирала вещи, городской автобус уже стоял на остановке.

– А как он сам-то умер?

– Кто? Антоний? Как, как… На последних метрах булыжники укладывал, уже и монастырь виден был. Упал и умер. Старый ведь, двадцать лет мостил дорогу. И зимой, и летом в длинной до пят чёрной рясе ходил. А прямой оставался до смерти, не согнули камни! Всё потому что родниковую воду пил. Похоронили Антония у стен монастыря. Могилу сейчас, конечно, никто не покажет. Все порушено и дорогу забросили. По полям новую проложили, длинную…

Бабка уже залезла в автобус. И через открытое стекло поблагодарила меня:

 – Спасибо, что подвёз, а то не дошла бы. На следующий год приедешь, открою тебе места ягодные. Ты уж наш теперь, антоновский. Ничего не бойся… – почему-то шёпотом добавила и перекрестила.

Двери захлопнулись, и автобус помчался по шоссе.

А я даже не догадался спросить, как зовут попутчицу. Потом в селе рассказали, что это последняя жительница Антоновки, бабушка Вивея, и в прошлом году ей исполнилось девяносто лет.

– Чему удивляться? В Антоновке все чуть не до ста лет жили, потому что воду пили железную.

По приезду в город в словаре посмотрел: Вивея – значит крепкая…

 

Почему вспомнилась Антоновка сейчас, в эту сентябрьскую полночь? Сон никак не шёл. Любимая спала рядом, подложив, как ребёнок, руки под подушку. Встал, посмотрел во двор и на детской качели увидел какого-то старика с непокрытой седой головой и в чёрном длинном балахоне. Я отпрянул от окна, задёрнул тяжёлую штору. Это ещё что такое?! Снова выглянул. Никого на детской площадке уже не было, дождь закончился, ветер стих. А сиденье качелей раскачивалось…

 

Через неделю любимая сделала меня самым счастливым человеком: у нас будет ребёнок! Но после обследования врачи отговаривали рожать: слишком сложный случай. Я сказал тогда Наташеньке: «Ничего не бойся!». Роды проходили тяжело, но закончилось всё благополучно. Да, назвали сына Антошей…

 

 

Терпеливица

 

Я последним из родных видел бабушку Дусю живой. Накануне её положили в городскую больницу, и я после работы пришёл её проведать. Медсестра показала на двухместную палату у стола, за которым дежурила. Открыл дверь – и не узнал свою бабушку: похудела за два дня – одна кожа осталась, нос заострился. Она дышала тяжело, тонкое больничное одеяло часто поднималось на груди.

– Бабушка! Как ты? – расстроился и не знал, что спросить.

– Иди, иди домой! – стала торопить меня.

Каждое слово ей давалось с трудом.

Как такое может быть? Ещё вчера в больницу пришла на своих ногах, а сейчас… Попытался уговорить её съесть хоть один из принесённой грозди бананов. Не удалось, оставил на тумбочке.

После свидания увидел заместителя главного врача, с которой был знаком, попросил приглядеть за бабушкой.

– Хорошо-хорошо! На пятиминутке обязательно спрошу у завотделением, – успокоила меня.

Вечером я долго с кем-то занимал пустой болтовнёй домашний телефон – мобильных тогда ещё не было. А в это время из больницы звонила дежурная медсестра, хотела сообщить, что бабушка умирала. Мы могли попрощаться, подержать за руку, сказать самые последние слова...

Не будет мне прощения!

Никогда теперь долго по телефону не говорю.

На следующий день с утра в редакцию – я тогда работал корреспондентом городской газеты – позвонил брат. Он и сообщил о бабушке.

 Я положил трубку и почему-то продолжил писать: голова отказывалась думать об этом известии. До сих пор помню, о чём была заметка – о бесплатных школьных учебниках.

Машинально дописал, отнёс редактору.

– Что с тобой? Случилось что?

Я ничего не ответил. Не помню, как вышел на улицу.

Коллега нашла меня на детской площадке недалеко от редакции с красными от слёз глазами. Рядом радостно галдели малыши, жизнь продолжалась, но уже без одного моего любимого человека.

На прощании я снова не узнал бабушку: чужая старушка лежала в гробу. Этим и утешаю себя: моя бабушка не умерла, она просто куда-то уехала – может, в родную деревню.

 

Евдокия, Дуся, родилась в деревушке Липовец, затерявшейся на границе Вологодской и Кировской областей. Почему-то мне нравится легенда о том, что деревушку эту основали поляки, скрывавшиеся после Смуты в дебрях непроходимых лесов. И девичья фамилия бабушки заканчивалась на «-ская». Чем не польское окончание?

Эта деревня и в ХХ веке отличалась: в 1930-е годы здесь уже было электричество благодаря своему движку. Умелые и работящие крестьяне жили в Липовце: у каждого во дворе лошади и по две коровы. Тем хуже оказалось для хозяев – раскулачили большинство… Это был первый удар по деревне.

А потом грянула война. Бабушка встретила её совсем молоденькой. Евдокию вместе с другими такими же юными девушками отправили на Карельский фронт рыть окопы. Как ни расспрашивал я потом, не рассказывала подробностей. Но здоровье тогда подорвала: девчонка – и уже труженик тыла. Она никогда ничего не просила, тем более не требовала, никаких льгот, наград.

Война закончилась, Евдокия вышла замуж за чернявого рослого Капитона, и дали молодые всем своим народившимся друг за другом «робятам» имена на букву «В»: Виталий, Вениамин, Василий. Недолго длилось счастье: муж ушёл к другой, городской, оставив малышей. Помогла их поставить на ноги свекровь, святой человек. Четвёртый сын Евдокии родился от другого мужа, а любимой букве «В» она не изменила – Валентином назвала.

С утра до ночи работала на ферме или в полях, назначили её за ответственность бригадиром.

Второй удар по деревне нанесло укрупнение колхозов. Из Липовца стали уезжать в большие сёла, а то и дальше – в молодые перспективные города. Тяжёл труд на земле – никто не осудит крестьян за желание лучшей доли хотя бы для детей. Обезлюдела деревня, осталось зарастать кладбище, оказались заброшены могилы предков.

Но в городе бабушку снова ждал тяжёлый физический труд – труд дворника, до асфальта убирала снег зимой. Так тогда требовали.

Лицо бабушки как сейчас перед глазами: открытое, доброе, светлое.

А я снова возвращаюсь в тот страшный день. Не мог не узнать причину смерти. Из редакции отпустили домой, и я направился в больницу. Второй этаж, та самая палата, но уже пустая кровать без матраса, а на тумбочке – мои ярко-жёлтые бананы, к которым бабушка не притронулась... Постучался к заведующей отделением.

– А вы не знали, что у родственницы рак крови? – врач пронзила меня этим словом. – Последняя стадия.

Нет, бабушка, конечно, говорила, что кровь плохая, постоянно пила таблетки, медсёстры приходили к ней на дом делать уколы. Но чтобы рак…

Неужели снова ворвалась в семью болезнь с коротким названием, после которой жизнь ещё короче? Бабушка Саня тоже сгорела от рака…

Ребёнком я старался слушаться бабушку.

– Пошто напокась делаешь? – тихо говорила она.

«Напокась» – значит во вред. И мне уже не хотелось баловаться.

Она никогда не повышала голос. А мы… были иногда жестокими.

Советские люди помнят, что такое дефицит. Нельзя было прийти в магазин и купить, например, кухонный гарнитур или в гостиную «стенку». Разве что простенький табурет или стол постоянно пылились в магазине. За другим приходилось стоять в очереди месяцами, если не годами.

Поскольку бабушка жила рядом с мебельным магазином, ей поручили «доставать» «стенки». Сколько так она ходила времени, в любую непогоду «отмечаться» к магазину, неизвестно. Но пресловутую «стенку» в гостиную купить мы так и не смогли: то ли её сняли с производства, то ли ещё по какой причине... Мы были обижены и не разговаривали с бабушкой из-за этой дурацкой мебели. Бабушка всё равно приходила к нам в гости, а мы молчали... Господи, как стыдно!

Ещё хуже поступала одна из невесток: когда пил муж, она в сердцах кричала бабушке: «Забирай своего сыночка!». Та молчала, как всегда. Перетерпеть, всю боль сдержать в себе, не показать, как тяжко на душе. Хоть и не оканчивала бабушка институтов, а воспитание лучше, чем у многих интеллигентов.

Когда папа вдруг задерживался на работе, бабушка нервничала: она не могла усидеть в квартире, спускалась на улицу и ходила туда-обратно по траве. Может, земля придавала ей силу. Почему-то думала на плохое. И я такой: чуть кто задерживается – рисую в голове картины одну страшнее другой.

Бабушка всегда помогала тем внукам, кому поддержка была в тот момент нужнее.

– Вот наши-то робята сегодня… – хвасталась у нас в гостях.

– А мы что, не «наши»? – обижались. И она снова молчала.

Потом соседка рассказывала мне, как бабушка звала к себе в гости и включала на всю громкость на кухне радио: я тогда работал ведущим городского радио. Гордо говорила: «Это мой внук выступает!». А я-то дурак…

С годами бабушка не могла уже часто приходить к нам в гости. Садилась на автобус и долго объезжала кругом район, чтобы не идти пешком. Трость ей уже не помогала, сил оставалось всё меньше. Тогда ей поставили домашний телефон, и она звонила каждый вечер в одно и то же время, когда папа приходил с работы, чтобы спросить, как дела.

– Всё хорошо, мама! Не нужно ли чего купить?

Ей важно было услышать, что у детей и внуков «всё хорошо».

Я приходил в гости – жалею, что редко. Бабушка всегда угощала супом со «звёздочками». Пока ел, она смотрела в окно: с автобусной остановки людские ручейки текли на работу или возвращались домой. О чём думала бабушка? Что вспоминала? Родную деревню, в которой давно не была? Своих ушедших родных?

– Давай посмотрим старые фотографии, – предлагал.

Они уже были давно пересмотрены, но альбом с чёрно-белыми снимками каждый раз завораживал.

– А это кто? А это?

На фотографиях бабушка всегда среди людей.

Вот она совсем молодая, с граблями на фоне огромной копны сена, вот – с сыновьями в одинаковой худенькой одежонке… В конце альбома ворох цветных фото с многочисленными внуками и правнуками. Вся жизнь уместилась в одном альбоме.

Как-то раз она подвела меня к старому шифоньеру с вечно скрипучей дверцей.

– Вот тут, в узелке, на смерть всё уж собрано, – показала на самую нижнюю полку.

– Бабушка! Не говори об этом!

Она ничего не ответила.

Долго смотрели фотографии, а потом пили чай на кухоньке: у бабушки всегда были припасены конфеты и свежее печенье. Без чая не отпускала домой. И в тот свой последний поход в больницу она взяла с собой несколько конфеток к чаю...

Как тяжело мне пишется! Жизнь потому что тяжёлая у бабушки была, у всего её поколения.

Бабушка мне никогда не снилась. Только недавно привиделась во сне: сидит на высоком красивом троне. Какой трон, откуда?.. Хоть там отдыхает, терпеливица.

Тот старый фотоальбом мы взяли себе: это главное богатство. А ещё у меня сохранились старые советские открытки с днём рождения, подписанные «внуку Артемию» с самыми простыми пожеланиями – здоровья, счастья, успехов в учёбе…

Как-то в детстве мы гуляли с бабушкой по новой улице города.

– Эти сосны и берёзы мы с девками сажали, когда я работала в домоуправлении. Привезли из леса маленькими, такой же высоты, как ты сейчас, – рассказывала.

Не спросил тогда, какие именно деревья она посадила: подошёл бы сейчас, погладил гладкие стволы берёзы или шершавые – сосны. Вымахавшие за эти годы деревья тянут ветви, словно руки, к небу. Они будут ещё долго-долго радовать всех.

 

Бунт

1

Объявление о строительстве мусорного полигона в Горбатове пришпилили кнопками прямо на двери сельского клуба, испещрённой блёклыми чешуйками облупившейся краски. Рядом с печатными буквами кто-то через час дописал от руки: «Да пошли вы на…» и нарисовал череп с костями в придачу.

Это был и не клуб – бывшая школа: клуб из-за ветхости стоял закрытым. Школу десять лет назад оптимизировали, последних пятерых ребятишек из Горбатова возили на трясучем пазике в соседнее село.

Самым большим помещением, лучше всего подходящим для собрания районных властей с жителями, оказался школьный коридор. Несмотря на то, что печи жарко топили два дня подряд, пар шёл изо рта, от масляного обогревателя тоже не было толку – температура в коридоре почти как на улице.

– Что будет!.. Ой, что будет! – причитала глава сельской администрации, которой давно уже пора было на пенсию. Но за работу тётка крепко держалась – ещё хотела поднять внуков на жирную чиновничью зарплату.

С вечера горбатовцы рисовали плакаты, готовились к «встрече». Заводилой была местная – молодая женщина Алевтина, которую все любя называли Алей. Худенькая, в чём только беспокойная душа держится, волосы от природы ярко-рыжие, будто хвост у лисы, длинная чёлка. Аля носила кругленькие очки и постоянно поправляла их на аккуратном носике.

Работала она в школе учителем русского языка и литературы и заодно вела историю, но, когда школу закрыли, пришлось ехать в районный центр. Женщина устроилась там в городскую газету корреспондентом, писала ярко, выразительно. «Тебе бы, мать, романы сочинять», – говорили совсем не в шутку подруги.

Дом-пятистенок, построенный ещё до войны, – единственное наследство, доставшееся Але с братом от родителей, – стоял на краю села. Изба дряхлая, а вид из окон открывался – как на картине Шишкина, только отодвинь цветастую, ещё материнскую занавеску: чистая река и огромное поле, правда, со временем уже местами поросшее сосенками и ивой. Вот как раз на этом поле и собирались власти построить свалку, которую красиво назвали мусоросортировочным комплексом.

К назначенному в объявлении часу горбатовцы дружно вышли с восклицательными плакатами: «Не дадим свою землю!», «Будем биться до конца!», «Горбатово – не помойка!», «Люди важнее мусора!», «Нам здесь жить!». Толпа нехотя расступилась перед приехавшим начальством.

Глава района Николай Мартынов (в народе – Мартышка) – мужчина в самом расцвете сил, поджарый, в щеголеватом пальто и модных узких брюках-дудочках, решил сам побывать в Горбатове. Не думал, что ему придётся хватить позора от местных жителей. И всего сто человек по прописке числилось в Горбатове, а ведь когда-то это был большой совхоз, тысячи полторы людей жило. После того, как закрыли школу, молодёжь начала уезжать, а когда на бойню отправили последних телят – стали покидать родные места и те, кто ещё мог работать.

Феликсовна, древняя старуха лет под девяносто, закутанная в шаль, как в кокон, громким голосом старательно выводила с крыльца:

 

Встань, Россия, из рабского плена.

Дух победы зовёт, в бой пора!

Подними боевые знамена

Ради Веры, Любви и Добра.

 

И тут же без перехода:

 

Вставай, страна огромная!

Вставай на смертный бой!

С фашистской силой тёмною,

С проклятою ордой!

 

Получалось у Феликсовны, несмотря на её внушительный возраст, бойко и задиристо. Будто и в самом деле старуха собиралась идти воевать, только дай ей в руки пулемёт или гранату.

От набившегося народу (а пришли чуть ли не все жители Горбатова – от мамочек с грудничками до глухих дедков) в школьном коридоре сделалось теплее: надышали, старые окна с замазкой на рамах потекли. Кругленький Пухов, заместитель Мартынова, начал презентацию про «самый лучший, самый современный мусоросортировочный комплекс», который будет в области, именно здесь, рядом с селом Горбатовом, на бывшем Филином поле. Получалось, что жители ещё должны благодарить власти за этот подарок.

Первым не выдержал болтологии Димка Красавчик, который работал скотником. Его называли Димкой, хотя возраста он был уже стариковского. А почему Красавчик – не понятно. Может, в молодости и считался таким, а сейчас никак не скажешь, глядя на его небритое, после тяжёлого похмелья, лицо.

– Стройте у себя под носом, раз такая хорошая мусорка. Нам вашей свалки не надо! Лес вырубили, совхоз загубили, а сейчас хочете засрать всё?

– Так свалки и не будет, это будет мусоросорти… – Пухову не дали договорить.

– Вы глухие, что ли? Ничего не будет! Не дадим вам строить у нас ни-че-го! – это уже выступала дочка Феликсовны Надюха. Полноватая, тоже крепко укутанная в платок, как матрёшка, лет через десять она превратится в точную копию матери. – Всё, что вы показываете тут на картинках, это сказка. Будет по-другому всё, мы знаем! Ваше говно потечёт с Филиного поля в нашу речку! Как только додумались на холмах мусорку строить? Недаром у нас деревня Горбатово называется!

Село располагалось под угором, на кромке Филиного поля, на берегу речки Осницы. Из неё брали воду для питья те, кто не имел своего колодца, та же Феликсовна и Димка Красавчик.

– Правильно говоришь, ничего не надо! Вишь, удобное место они нашли, рядом с дорогой! – собравшиеся зашумели ещё громче. Микрофон ведущей уже не помогал.

– Пусть прокричатся, – посоветовала глава сельской администрации Мартынову.

– Да идите вы на хрен! – прохрипел Димка. Тем самым корневым матюгом, что был написан на дверях.

– Тише, Дима, тише… – унимали Красавчика бабки, как будто маленького ребёнка, сказавшего шалость.

– Мы готовы ответить на любые ваши вопросы, – попытался утихомирить народ Пухов.

– Как вы перевели земли сельхозназначения в промышленные? – встала с первого ряда Аля и начала задавать конкретные вопросы, нацелив видеокамеру. Пухов густо покраснел, Мартынов заёрзал на стуле. – Здесь же было поле, а сейчас хотите свалку организовать?

Горбатовцы прислушались к словам Али.

– Мы соберём подписи президенту, в Генеральную прокуратуру жалобу напишем на незаконный перевод земли, – смело продолжала она. – Думаете, от нас ничего не зависит? Ори не ори, а сделаете так, как задумали? Хотите бунт? Полу́чите! Мы живём в России, а это на границе закона и здравого смысла.

– Правильно, Аля! – захлопали все.

«Свалке – нет!» – начали скандировать горбатовцы. Кто-то затопал ногами. Кажется, ещё немного – и затрещат старые стёкла.

Мартынов решил, что надо уходить подобру-поздорову. Собрание наскоро завершила сельская глава.

– Шелупонь развыступалась! – только закрывшись в служебной «Тойоте Камри», Мартынов почувствовал себя в безопасности. – Поехали отсюда!

– Валите, пока целы! – последнее, что он услышал в Горбатове. Это были крики Димки Красавчика. В заднее стекло машины полетели снежки.

– Надо участковому сказать про этого козла, – брезгливо поморщившись, Мартынов отвернулся от окна.

Выехали из села. Дорога поднималась вверх, справа тянулось Филино поле, где планировался полигон.

– Да какое тут поле! Лес уже вырос давно, – в первый раз посмотрел на выбранное место глава района.

Чуть успокоившись, Мартынов набрал на мобильном номер серого кардинала областной администрации – заместителя губернатора Виктора Рябцова.

– Эти деревенские мудаки из Горбатова устроили только что концерт! Чуть не побили, – немного приврал Мартынов, кусая ногти.

– И что? Как хочешь, так и решай вопрос! Помни, что мусор из столицы сюда повезут. Знаешь, сколько бабла и кто поставил на кон? – зам орал в трубку так, что Мартынову пришлось отодвинуть её от своего волосатого уха. – Забыл, кто тебе эту должность дал? Может, папку с грешками молодости поднять?

У Рябцова имелся компромат на каждого главу района. Мартынов торговал палёным спиртом в лихие 90-е годы. Многие так тогда зарабатывали. Да, случались и смерти деревенских мужиков после выпитого, но в больнице всё списывали на злоупотребление алкоголем, больное сердце и т.д. Мартынов боялся другого: десять лет назад он, ещё молодой специалист районной администрации, пьяный покалечил человека у ночного клуба. Дело удалось замять благодаря Рябцову. Посадили двух ребят, невиновных, но тоже находившихся в тот вечер в клубе. От одной только мысли, что он может угодить на зону хоть на час, Мартынову, пахнущему дорогим парфюмом и в отглаженном костюмчике, становилось жутко.

– Я понял, Виктор Константинович! Конечно-конечно, всё решу! – поспешил ответить Рябцову Мартынов.

Машина шелестела шипованными шинами по асфальтированной трассе. Вокруг темень, только порой мелькали подслеповатые огни в окнах домов редких деревушек. И тут за пригорком фары выхватили тощую фигурку лисы с пышным хвостом. За секунду до машины рыжая дерзко перебежала дорогу и скрылась в ёлках.

– Вот же! Чуть не даванул бестию, – выругался водитель по прозвищу Лысый. Он носил причёску под ноль, исполнял у Мартынова роль телохранителя, был вхож в семью. – А может, эту, как её, журналистку, тоже так?.. Ну, как будто ночью не заметили на трассе. Живёт она за городом, возвращалась домой… На дальнобойщика спишут. И концы в воду. Кто там безумных старух ещё организует? А?

Мартынов молчал.

 

2

 

Они продирались сквозь густой лес уже не одну неделю. Несколько семей везли нехитрый скарб на телегах, сами шли рядом пешком. От многих от оставленных позади вёрст лапти на ногах у людей стёрлись. Узкую лесную тропу, по которой хаживали медведи и другое зверьё, постоянно преграждали валежины. При спуске с горки, как раз перед шустрой речкой, ось у передней телеги сломалась, деревянное колесо укатилось в воду.

– Всё, нет сил, – шумно выдохнула старуха. – Тут и остановимся.

На холме рос строевой лес. Посередине открылась полянка, будто только и поджидала гостей. Седой как лунь старец копнул землю.

– Жирная землица, хлебородная, – кивнул старухе, перебирая в руках вязкий чернозём.

Девушка с заплаканным лицом умывалась в реке, смотрясь в неё, как в зеркало.  Потом деревянным гребешком расчёсывала рыжие густые волосы. За ней с любовью и жалостью неотрывно следил чернобровый парень. Замотанный в тряпки, плакал ребёнок, девочка. И тоже огненно-рыжая.

Мужчины начали рубить ельник, чтобы сделать шалаш. Это был крутой склон, внизу ещё белели остатки снега, но от солнца земля быстро прогревалась.

Смутное было время на Руси. Святыни поруганы, дома разграблены. Иноземцы хотели захватить в плен и насиловать жён и дочерей. Главный положил глаз на молодую женщину с золотыми волосами. Измождённые Смутой, но несломленные люди уходили от нехристей на Север, в глухие места.

В первую ночь беженцы для тепла спали прижавшись друг к другу. Высоко в деревьях раздался крик:

– У-у-у!

Звук был очень похож на человеческий. Девочка заплакала.

– Не бойся, маленькая, – успокоил дед. – Это филин. Наверное, он здесь живёт. Теперь и мы будем здесь жить. А все птицы – друзья человеку…

Через несколько дней на месте стоянки из земли появились чудесные растения с розоватыми цветами, своими листьями похожие на папоротник. Рядом нежились хрупкие фиалки. Успокаивающе загудели шмели, собирая нектар с дивных цветов. Светло-зелёный мох, похожий на уменьшенную во много-много раз сосну, тоже тянулся к солнышку.

Начиналась новая долгая жизнь.

3

 

Комбайн «Нива» гигантским верблюдом медленно плыл по Филиному полю, яркий свет фонаря выхватывал налитые колосья, уже нагнувшиеся к земле. У реки Осницы комбайн остановился.

– Видишь, сколько ещё работы, не управиться за день было. Хлеба на этом поле кажинный год много родится, – мужчина достал из авоськи бутылку с молоком, краюху хлеба. Рыжая, в щедрой россыпи веснушек на чумазом личике девочка еле слезла с высоких ступенек комбайна на землю, дышащую дневным теплом.

От реки тянуло свежестью. Вдруг кто-то закричал из леса: «У-у-у».

– Кто это? Филин? – испуганно спросила солнечная девочка.

– Он самый. Тут, в лесу, живёт, сколько себя помню. Недаром Филиным прозвали поле. Филин – птица оседлая. Никто её, правда, не видел в глаза.

– А филин – хищник?

– Да, но добрый хищник. Если кто позарится – получит, – в темноте девочка не видела, как улыбнулся отец.

Филин умолк. Было слышно, как спокойно гудел зерноток у Горбатова. Жалобно пиликала гармонь у клуба.

– Вот закончим битву за урожай, дожинки отпразднуем – и поедем в город цветной телевизор покупать. Директор совхоза обещал дать премию, если сработаем с плюсом. Мать вон у нас переходящий вымпел получила, – степенно жуя хлеб, делился планами отец девочки. – Братишка твой после армии вернётся – директор новый трактор обещал дать.

– Да не вернётся он в Горбатово, в городе останется, где служит, – тихо сказала девочка.

– Не мели вздор! – строго ответил отец. – Чего ему там делать?

– Он написал мне в письме, что не хочет грязь сапогами больше месить. Выйти, мол, некуда в деревне, – и вздохнула по-взрослому.

– Как некуда? А клуб? В го-о-ород… – протянул отец. – Без деревни не прожить городу. А если все уедут, кто вас будет кормить в городах-то? Хлеб на асфальте не растёт. Эту землю наши деды обрабатывали, воевали за неё. И что? Кинуть? Оставить лесом зарастать? Не-ет. Эх… Что-то мы заговорились с тобой, доча. Давай домой выдвигаться.

Мирно заурчал двигатель комбайна, и не слышно было пахарю и девочке, как, охраняя это поле и этот лес, снова заухал в темноте филин, как ему отозвался другой…

 

4

 

Через месяц после собрания в Горбатове ночью сгорел единственный магазин. Местные мужики жалели больше всего винно-водочный отдел. Горбатовцам пришлось потуже затянуть пояса: два раза в неделю автолавка привозила только хлеб и консервы. В ожидании продуктовой машины старики и молодые мёрзли на ветру, проклиная Мартышку. Но это оказалось ещё не самым страшным.

После того, как ликвидировали телят и прикрыли молочное животноводство, в Горбатове завели две сотни свиней – чёрных, породистых.

Поздно вечером ферма вспыхнула за считанные минуты. Этот пожар не был похож на короткое замыкание, на которое списали ЧП в магазине: возгорание на свиноферме началось с крыши, где не было проводки. Дежурил в тот вечер Димка Красавчик, он открыл ворота и выгнал взрослых животных, а маленьких поросят не успел. Визг стоял истошный. Это кричали поросята, горевшие заживо, и свиньи, которые видели, что их детёныши погибают в муках.

Димка тоже обгорел, лицо покрылось струпьями, но живуч деревенский мужик – выходили в районной больнице.

Местные не поверили в совпадение, что снова произошло короткое замыкание, и вспоминали беспредельную бандитскую молодость Мартынова.

Теперь горбатовцы, ложась спать, каждый вечер боялись: а вдруг выжгут их деревню, как фрицы в войну палили сёла, когда зачищали русскую землю? Будто кто-то решил выдавить местных жителей только для того, чтобы построить мусорный полигон.

 

5

 

Мартынов отомстил-таки Але: из газеты её уволили, а на другую работу в райцентре брать боялись. Но за эти несколько месяцев благодаря соцсетям удалось поднять тысячи защитников из других городов и деревень, около сотни человек весной приехали в Горбатово. С первого взгляда они влюбились в эту землю. Молодые мужчины с аккуратными бородками («учёные, поди», говорили горбатовцы) на краю поля нашли редкие цветы хохлатки, которые, как ответственно заявили приезжие, занесены в Красную книгу. Маленькие граммофончики цветов раскачивались, будто приветствовали гостей. И эту редкую красоту завалить навсегда вонючим мусором, мёртвым пластиком?

Горожане без конца фотографировали горбатовские восходы, речку, жадно вдыхая пряный травяной воздух, который, казалось, без труда можно было намазать на хлеб, и не понимали, как можно было бросить эту землю. Сначала они удивлялись и даже посмеивались над окающими аборигенами, но те так душевно, как родных, их приняли, что все быстро стали одной командой, ротой, собиравшейся воевать до победного конца с мусором человеческим. Врачи, студенты, поэты, пенсионеры, музыканты, плотники и даже чиновники, скрывавшие от работодателей, куда поехали в отпуск, – кого только не было – все встали под одно знамя.

На Филином поле разбили палаточный лагерь. Из вымахавших сосен сделали мягкие лежанки, поставили шалаши. В первый же день ливень мощным потоком чуть не смыл этот лагерь в Осницу. Но солнце за полдня высушило крутой склон.

– И кто надумал строить мусорку здесь? Всё же попадёт в речку! – удивлялись приезжие дурости районных властей.

– А им что, эту воду не пить! – ругались местные, помогая приезжим с продуктами и приглашая их в баню. Лагерь встал крепко, спайка деревенских и городских оказалась прочнее металла.

Однажды утром Але позвонили добрые люди из районной администрации: на следующий день должна прибыть техника для строительства полигона. Аля решила ответить концертом. К полю местные умельцы провели электричество, соорудили деревянную сцену.

Источник не подвёл: с утра пораньше прибыла тяжёлая техника, с одного тягача съезжал экскаватор, с другого – бульдозер.

– Начинай! – дала отмашку Аля.

 

Музыканты, весёлые длинноволосые ребята, запели цоевское:

Перемен требуют наши сердца,

Перемен требуют наши глаза.

В нашем смехе, и в наших слезах,

И в пульсации вен:

Перемен!

Мы ждём перемен!

 

На другом конце поля собрался деревенский люд, заиграла гармонь, зазвучали частушки:

 

Коля, Коля,

Ты отколе?

Коля – с Поникарова.

Напоила, девки, Колю

Из ведра поганого!

 

Поникарово – посёлок, откуда был родом районный глава.

– Помои из поганого ведра ему на рожу вылить! – чуть ли не пританцовывала Феликсовна, забыв про свои лета. Никто не перестал петь, даже когда увидели, что техника подобралась к самому краю поля.

Бригадир строителей остановился, увидев этот концерт. Музыка перекрывала звук мощных машин. Концерт снимали на несколько телефонов. Бригадир позвонил Мартынову:

– Тут полное поле людей. Частушки поют про тебя, Коля. Слышь?

– Какие на хер частушки? Деньги тебе заплачены? Вот и отрабатывай! – орал Мартынов.

– Мне чего, давить бульдозером стариков? Я не хочу в тюрьму садиться. Ты давай это, поле расчисти от людей, а потом я заеду на технике, – бригадир выключил телефон и дал команду заглушить двигатели.

Мартынов в расстройстве позвонил Рябцову.

– Ну, если ты такой импотент, я тебе помогу это возбуждение народное снять, – Рябцов, кажется, был пьяный. – Завтра у тебя будут чоповцы. Жди!

Ночью из областного центра на автобусе с затемнёнными стёклами выехали накачанные парни из ЧОП «Филин», мощные бицепсы проступали даже через рукава рубашек. Эту фирму держал бывший авторитет, ходивший в должниках у областной власти. Его ребята не гнушались любой грязной работы.

Горбатовцы и гости не знали о надвигающейся атаке. После вчерашнего концерта и первой победы городские полакомились самогонкой, приготовленной деревенскими, и отрубились. Аля тоже спала крепким сном впервые за несколько месяцев. Хоть никто и не заметил, но вчера она испугалась, когда строительная техника подъехала к Филиному полю: а вдруг поедут на людей, её земляков, гостей, и прольётся кровь? Этого она бы себе не простила. Аля уже готова была дать команду сворачивать концерт, как вдруг тракторы отступили.

В эту ночь одна только Феликсовна не спала: какая-то тревога сжимала сердце. Едва забрезжил жиденький рассвет, старуха пошла к палаточному лагерю готовить завтрак для приезжих. Громко, без остановки, кричал на краю поля филин. Сильный туман, словно пар, укутал Горбатово. Молодые музыканты, поёживаясь от утренней прохлады, прижимались друг к другу, что-то бормотали или даже напевали во сне.

Дверки автобуса с чоповцами неслышно распахнулись, качки натянули балаклавы. Феликсовна увидела направлявшихся к Филиному полю молодых мужчин в форме. На спинах у них красовалась надпись «ЧОП «Филин» и наклейка с изображением грозных птиц. Мужчины неспешно закурили, готовились к чему-то, переговаривались.

Феликсовна засеменила к Але, сердце было готово выпрыгнуть от волнения. Рядом с её избой на столбе висел рельс и всегда лежал металлический штырь. С помощью этого стародавнего приспособления горбатовцы извещали о пожаре в селе, не доверяя мобильным телефонам, которые из-за угоров не везде ловили. Что есть силы Феликсовна стала бить по рельсу. От громкого звука, кажется, даже стал рассеиваться туман. Аля проснулась и в тонком ситцевом халате побежала будить людей.

Она не успела увернуться и первой получила удар от командира охранников. Было понятно, что её специально решили вырубить. Алая кровь не сразу показалась в густых рыжих волосах. Очки упали, и чоповец толстой подошвой сапога вдавил круглые стёкла в чернозём. От удара в глазах у Али мелькал причудливый узор, как в детском калейдоскопе, купленном когда-то папой…

– Ироды! Нехристи! Алю убили! – заорала Феликсовна, увидев, как та обмякла, упав в нарождающуюся молодую траву. Кровь с побелевшего Алиного лица капнула на землю...

И в этот самый момент птицы, нарисованные на спинах у чоповцев, ожили и оторвались от формы. Хищно взъерошив перья, филины взмыли вверх и с громким протяжным «у-у-у» обрушились с высоты на охранников. Они вонзали острые когти и загнутые клювы в головы, руки, спины, оставляя кровавые рваные раны. С дикими воплями, закрывая головы руками, охранники ринулись к автобусу, на котором час назад приехали к Филиному полю. 

Через несколько минут туман испарился, как и автобус с чёрными стёклами.