Екатерина ЗВЕРЕВА. Рассказы «Не уезжайте!», «О прибавлении ума», «Моя мама – училка!»

Илл.: Художник Анатолий Левитин

«Не уезжайте!»

Хлюп-хлюп. Чвяк-чвяк. Вжик-вжик.

Второклассник Мишка Капустин по прозвищу Мишка-Кочерыжка идёт по деревне. После знатного ливня дорогу развезло. Глина да вода. Но в резиновых сапогах не страшно.

Хлюп-хлюп. Это Мишка топчется в самой большой луже.

Чвяк-чвяк. Это он месит сапогами грязь в колее проехавшего трактора.

Вжик-вжик. Это Мишка шумно рассекает воздух сорванной по пути веточкой ивы.

– Мишка-а! – зовёт его из соседнего двора дружбан Юрка Колгашкин. – Погнали шаранок ловить!

Шаранками в деревне называют майских жуков. В середине мая эти толстые, красно-бурые бочата с крыльями появляются откуда ни возьмись и, басовито гудя, целыми отрядами атакуют местные кусты и деревья. Тяжёлые, неповоротливые, летают шаранки низко. Часто, словно слепые, врезаются они в заборы, столбы, стволы слив и яблонь. Ударяются, падают и тут же опять взлетают. Ловить их Мишке не составляет труда. Однажды они вместе с Юркой наловили целую коробку из-под обуви, а потом долго слушали, как толстяки там возятся, ползают, шуршат. Вроде бы ничего особенного, а интересно!..

– Погнали, Мишка! – не унимается Юрка. – Их сегодня просто тьма!

– Не-а, – уныло отзывается Мишка, – я к Сан Ванне иду.

– А-а-а. Тогда ладно, – соглашается Юрка и исчезает.

А Мишка продолжает свой путь.

Впрочем, хлюпать, чвякать и вжикать пришлось недолго. Дом, где жила Сан Ванна, находился в десяти минутах ходьбы от Мишкиного дома. А бегом Мишка домчался бы и за три минуты. Но бежать ему не хотелось. Потому что Сан Ванна позвала его к себе не для веселья или развлечения, а на мученическую муку.

Сан Ванной ребята называли Александру Ивановну – свою учительницу. Очень уж долго было произносить её имя и отчество полностью. В глаза, конечно, старались выговаривать, но за глаза себя не утруждали.

Прежняя Мишкина учительница Ирина Макаровна доработала до 70-ти лет и ушла на пенсию. Новая учительница приехала в деревню из областного центра по программе «Сельский учитель». Ей обещали хорошее жильё и денежное вознаграждение. Иначе бы, наверное, не приехала.

Александра Ивановна появилась в деревне в начале учебного года. Невысокая худышка с жидким хвостиком волос, стянутых на затылке резинкой, с синим рюкзачком за плечами, в джинсах и короткой курточке, она напоминала школьницу, но никак не учительницу. Когда она впервые появилась на школьном собрании, то родители ахнули. Но директор школы Антон Антонович быстро всех успокоил. Он сказал, что им очень повезло с Александрой Ивановной, потому что иначе школу бы закрыли и ребят пришлось бы возить в Андреевку, за двадцать километров – в другую школу.

Этого, конечно, никому не хотелось – ни ребятам, ни их родителям. И все потихоньку успокоились. Ну, в джинсах. Ну, с хвостиком. Зато школа рядом – рукой подать.

А вскоре и хвостик, и джинсы, и рюкзачок вообще перестали кого-либо смущать. Александра Ивановна оказалась деловой и очень энергичной девушкой и в чём-то даже превосходила Ирину Макаровну. Например, на уроках физкультуры она не стояла в стороне, пока ребята играли в футбол, а переодевалась в спортивный костюм и носилась по игровой площадке вместе с ними. Если играли в догоняшки, то поймать Сан Ванну не мог никто, даже чемпион класса по бегу Илюха Лагутин. Маленькая, юркая, ловкая, она быстро меняла траекторию бега и легко уворачивалась от желающих её осалить.

С Сан Ванной ребята впервые сходили в поход и научились варить на костре ароматную и очень вкусную перловую кашу с тушёнкой. С Сан Ванной они ездили в город в кукольный театр. Она раскошелила директора на живой уголок: в углу класса весело хрустел морковкой кролик, суетилась пара хомяков, а в аквариуме величаво плавали золотые рыбки. В планах было обзавестись певчей птичкой – кенаром или щеглом.

И после уроков ребята уже не торопились домой. Они возились с животными, чистили им клетки или просто сидели около Сан Ванны и, пока она проверяла тетрадки, одолевали её вопросами из цикла: «Обо всём и сразу». А она, как ни была занята, на ответы всегда находила время.

 В общем, новая учительница быстро завоевала пятнадцать сердец своих второклашек. И только одного сердца – шестнадцатого – в этой коллекции пока недоставало. Его обладатель – Мишка Капустин – Сан Ванну откровенно недолюбливал. После уроков он хватал портфель и во все лопатки улепётывал домой. Мишка жутко боялся, что Сан Ванна заставит его заниматься тем, чего он не любил даже больше прополки грядок. Второклассник Капустин терпеть не мог читать.

Взять в руки книгу Мишку могло заставить разве что бряцанье пряжки отцовского ремня или обещание матери отключить на неделю компьютер. Слушать, как читают другие ребята, Мишка любил. Особенно если читали сказки или мифы Древней Греции. Про животных тоже интересно было послушать. Но читать самому было хуже всякой пытки.

Буквы Мишка, конечно, знал, но в слова они у него почему-то не складывались. Читать получалось только по слогам. Как первоклашке. А Мишка уже как-никак был второклассником. И по слогам ему читать было стыдно. Потому и читал он медленно, растягивая слоги, как будто пел. Напрягался, пыжился, краснел. Получалось примерно так:

«За-а го-о-ра-а-ми-и, за-а ле-э-са-а-ми,

За-а ши-и-ро-о-ки-и-ми-и мо-о-ря-а-ми,

Пр-р-о-оти-и-в не-э-ба – на-а зе-э-мле-э

Жи-и-л ста-а-р-р-и-ик в о-одно-ом се-э-ле-э…»

Слушая эти завывания на все лады, ребята хихикали, а Александра Ивановна качала головой и говорила:

– Тебе, Миша, нужно больше читать. Каждый день по три страницы. И вслух!

Мишка каждый раз обещал исправиться, но дальше обещаний дело у него не шло. Тогда Александра Ивановна решила взяться за Мишку всерьёз и пригласила его на дополнительные занятия к себе домой.

Мишка запаниковал. Хотел притвориться, что болит живот, но мама быстро раскусила симулянта и принялась его стыдить, цепляя вопросительными знаками, как рыболовными крючками:

 – И не стыдно тебе, Михаил? Учительница волнуется за него, домой к себе зовёт. Думаешь, приятно ей возиться с двоечниками? Сколько раз тебе повторять, что нужно учиться? Из школы выгонят – куда денешься? Ты что, хочешь, как Витёк, в канаве валяться? Пьянчугой хочешь стать, прости Господи? Чтобы ни работы, ни семьи, ни детей? Пропадёшь ведь!

Великовозрастный обормот Витька Павлов, которого в деревне все звали не иначе как Витёк, в своё время действительно бросил школу, покатился по наклонной и докатился до того, что частенько напивался вдрызг и засыпал в той канаве, в которой только что чвякал сапогами Мишка по дороге к Александре Ивановне.

– Доведёте свою Сан Ванну, неслухи, – продолжала распекать Мишку мать, – плюнет она на всё и сбежит от вас обратно в город. Что тогда будете делать?

«Ну, и пусть уедет, – бубнил Мишка себе под нос, – лишь бы отстала со своими книжками, дала отдохнуть человеку, шаранок спокойно половить».

Так он бубнил, сопел, но открыто протестовать не решился. С мамкой ещё можно пободаться, погундеть, на жалость надавить и, в конце концов, отцепиться от её крючков. Но вечером придёт с работы отец. И от него может прилететь так, что мало не покажется. И без всяких вопросительных знаков. С одними восклицательными! Поэтому – делать нечего – Мишка оделся и поплёлся к Сан Ванне. Ох, и тяжела жизнь у второклассника Капустина!

Хлюп-хлюп. Чвяк-чвяк. Вжик-вжик…

И вот стоит Мишка около дома учительницы, вздыхает и задирает голову на окна второго этажа. Именно там живёт Александра Ивановна – лютый Мишкин мучитель. Вообще-то, ей обещали своё жильё – новое, просторное, а дали комнатушку на втором этаже старого дома, который видел не только Мишкину бабушку, но и прабабушку, и даже какого-то Ленина. Чуть дождь – у этой халупы крыша течёт. Так шушукались между собой Мишкина мамка и тётя Таня – мамка Юрки Колгашкина, а Мишка в это время любимым делом занимался – уши грел, подслушивал.

Вот показалась в окне и сама Александра Ивановна. Мишка приподнялся на цыпочки, стараясь разглядеть учительницу получше. Что она там делает? Наверное, книжки на столе раскладывает – готовит орудие пытки.

Только видит Мишка: стоит Сан Ванна у окна, голову наклонила и плачет, слезы по щекам размазывает, под носом указательным пальцем вытирает. Прямо как Мишкина сестрёнка Лёлька, когда мамка заставляет её кашу доедать. Только Лёльке-то всего 4 года, что с неё взять – с плаксы сопливой? А Сан Ванна – она же взрослая. Учительница! Разве учительницы плачут?

 Прирос Мишка к месту и не может глаз от окна отвести. Ничего себе дела! Выходит, права его мамка оказалась. Довёл он Сан Ванну своими двойками! А ей и так несладко живётся. Новый дом обещают и обещают, но почему-то всё не дают. А ещё Сан Ванне замуж пора, только не за кого. Свободных мужиков в деревне нет. Не за Витька же Павлова – пьянь подзаборную – ей выходить. Вся надежда на Кольку Полуянова. Он летом из армии вернётся. Колька – парень хороший, должен Сан Ванне понравиться. А если нет – пиши пропало: умчится она в город жениха искать, только её и видели. Так тётя Таня говорила, когда они с Мишкиной мамкой в огороде шептались. Только Мишка эту новость в одно нагретое ухо впустил, а из другого выпустил. Кто ж знал, что всё так серьёзно? Ведь плачет она, плачет…

Вот наплачется – и вещи собирать начнёт, чтобы, значит, в город умчаться. И закроют школу. И не будет больше походов в лес и песен у костра. Не будет щегла в клетке. И не научится Мишка читать. Не будет у него ни работы, ни семьи, ни детей. Ничего не будет. Мамка зря говорить не станет…

В носу у Мишки защипало, зацарапало. Что-то надо делать! За мамкой бежать, за Юркой, за директором Антоном Антонычем, чтобы помешали Сан Ванне плюнуть на всё и сбежать. Мишка уже обратно лыжи навострил, но тут же встал как вкопанный, сражённый страшной догадкой. А вдруг, пока он подмогу собирает, она подхватит свой рюкзачок – и только её и видели? И не догнать тогда! Нет, он должен сам её остановить. Прямо сейчас. Пока не поздно!

Мишка бросился в дом и рванул вверх по деревянной лестнице. Второпях запнулся, растянулся на ступеньках, коленку больно свёз, но тут же вскочил и в два прыжка достиг второго этажа. Забарабанил в дверь кулаками так, будто на пожар созывал.

Александра Ивановна только замком щёлкнула, как Мишка прямо на пороге вцепился в неё, уткнулся носом чуть выше живота и заголосил:

– Сан Ванна, миленькая, не уезжайте! Ну, пожа-алуйста! Я папке скажу – он вам крышу залатает!.. Колька Полуянов на вас скоро женится!.. Я все двойки исправлю! Буду читать!.. Каждый день!.. По три страницы!.. Не хочу в канаве валяться! Не хочу пропадать! Хочу работу, семью и детей! И щегла-а-а!

Мишка всхлипнул и поднял зарёванное лицо. Александра Ивановна смотрела на него с недоумением и испугом. В руке она держала половинку недорезанной луковицы.

О прибавлении ума

Урок начался, как обычно. Инна Сергеевна поздоровалась с ребятами и будничным голосом объявила:

– Открываем тетради! Записываем число и слова «классная работа»!

Пятиклассники привычно заскрипели стульями, зашуршали тетрадями.

– Дежурные, кто отсутствует?

Из-за парты вскочила маленькая, востроносенькая, как галчонок, Иришка Матвеева и звонко прочирикала:

 – Кочуев и Петров болеют, Скоморохова ушла делать прививку, а Фоменко, наверное, опять опаздывает.

И тут, словно в подтверждение этих слов, под ехидное «хи-хи» одноклассников дверь приоткрылась и на пороге возникла Наташа Фоменко.

– Привычная картина, – вздохнула Инна Сергеевна и чуть заметно поморщилась. – Проходи, Фоменко, горе ты наше.

Наташа не спеша, словно сонная муха, проползла между рядами и плюхнулась за свою парту.

– Быстрее, Фоменко! – торопила учительница. – Класс тебя ждёт.

Девочка нехотя полезла в сумку и вынула учебник и тетрадь.

«Ну до чего же ленива! – нахмурилась Инна Сергеевна. – Это что-то невозможное!»

Наташа постоянно опаздывала на уроки. Училась еле-еле. В третьем классе её оставляли на второй год, и теперь она казалась крупнее и выше своих одноклассников. Наташа увлекалась игрой в куклы и проводила за этим занятием целые дни. Даже в школьной сумке она таскала пупсёнка в розовом комбинезончике, невзирая на насмешки одноклассников.

– Приготовьте циркуль! – распорядилась Инна Сергеевна и обвела глазами класс. Все дети держали в руках двуногие блестящие инструменты, от которых по всему потолку рассыпались солнечные зайчики, и только Наташа Фоменко растерянно хлопала сонными глазами.

– Фоменко, ты забыла циркуль? – догадалась учительница.

– Ага, – промямлила девочка.

– Ну конечно! Разве могло быть иначе? Зайди ко мне после уроков. Поняла?

– Ага, – донёсся с задней парты тот же покорный шёпот.

После уроков Наташа послушно приплелась в кабинет учительницы. Инна Сергеевна усадила её за первую парту, а сама расположилась напротив, за своим столом, и в течение минуты изучала выражение лица девочки. Мысленно отметила, что в её глазах не обнаружилось ничего нового – хмурь и вечная скука.

– Фоменко, где твой циркуль?

– Забыла, – выдохнула Наташа.

– Как ты могла забыть? Я лично в твоём дневнике оставила запись. Ты в дневник смотрела?

– Смотрела.

– Запись видела?

– Нет.

– Как же не видела? – рассердилась учительница. – Там такими крупными буквами написано, что и слепой бы заметил!

Ответом был лишь равнодушно-покорный взгляд. Нет, эта амёбность просто невыносима!

– Доставай дневник! – раздражённо скомандовала Инна Сергеевна. –Вместе будем смотреть.

Девочка долго и нудно рылась в сумке, перебирая учебники, и, наконец, вытащила дневник. Инна Сергеевна выхватила его у неё из рук, и тут из дневника, описав дугу, вылетела небольшая прямоугольная бумажка, упала на пол. Наташа с неожиданной прытью выскочила из-за парты и схватила эту бумажку, как улетевшую бабочку, но учительница успела прочесть заголовок, написанный крупными буквами: «Молитва о прибавлении ума». Инна Сергеевны удивлённо уставилась на Наташу, а та в смущении порозовела и спрятала бумажку за спину.

Тон Инны Сергеевны изменился. В нём больше не было ни капли раздражения.

– Наташа, – мягко попросила она, – пожалуйста, впредь постарайся быть внимательнее, ладно?

Девочка поспешно кивнула и исчезла, не попрощавшись.

 Инна Сергеевна озадаченно поправила выбившийся из причёски локон. Её мысли беспорядочно роились в голове: «Вот тебе раз! И это Фоменко. Двоечница Фоменко, чью фамилию склоняют на всех педсоветах! Я-то думала, что она равнодушная лентяйка, нерадивая лоботряска, а она… Она, оказывается, считает себя глупой девочкой и мучается от этого – от того, что второгодница, что учится хуже других, что никак не может попасть в общий ритм класса. Отсюда и эта молитва «О прибавлении ума». Да… Похоже, мне тоже не мешает её выучить. А то возомнила себя опытным педагогом, повелителем детских душ! Думала, что десять лет учительского стажа дают мне на это право. Получила оплеуху? Поделом тебе! Не будешь навешивать детям ярлыки!.. Ох, дети, дети! Простите нас, взрослых. Нам часто кажется, что мы всё про вас знаем…»

Инне Сергеевне стало душно. Она подошла к окну, открыла форточку и полной грудью вдохнула свежего весеннего воздуха с ароматом распустившейся сирени: «Я сделаю всё, что от меня зависит, все силы приложу, чтобы Наташа Фоменко больше не оставалась на второй год».

«Моя мама – училка!»

На вопрос, кем я работаю, каждый член моей семьи ответит по-своему. «Моя дочь – педагог, – с гордостью скажет мама. «Моя жена – филолог», – авторитетно констатирует супруг. «Моя мама – училка!» – без обиняков объявит сын. И все они будут правы. Вот уже пятнадцать лет я работаю в школе учительницей русского языка и литературы.

Педагог. Филолог. С этим я согласна. Но против «училки» попыталась решительно воспротестовать:

– Какая я тебе «училка», Женя? Учительница!

– Да ладно, мам! – весело махнул рукой сын. – Мы в классе всех учителей зовём училками.

 Утешил, нечего сказать.

Лично мне больше нравится называть себя учителем словесности. Как в чеховские времена. В конце концов, я не просто обучаю детей грамоте. Не просто повторяю с ними бесконечные правила правописания. Мне кажется, что гораздо важнее научить их любить свой язык. Не только мозг нужно нагружать на уроках, но и душу. Чтобы ребята ощущали красоту и глубину русского слова. Чтобы понимали его.

Это я усвоила ещё в первые годы работы в школе. Мы с ребятами-пятиклассниками изучали рассказ Тургенева «Муму». Трагическую финальную сцену читали вслух. Какой же громкий плач внезапно раздался с третьей парты! Плакала Танечка Игошина – самая худенькая и плохо успевающая девочка в классе. Плакала так, когда плачут, сталкиваясь с непоправимым, неизбывным горем. И закрывала глаза прозрачными ладошками. Я подошла к ней, обняла и сама чуть не рыдала, потому что прекрасно понимала то чувство жалости, от которого разрывалось маленькое сердечко.

Танечка заставила меня глубоко задуматься. И было о чём. Ни одного из детей, имеющих твёрдые «пятёрки» по литературе, не потрясла сцена гибели Муму. Заплакала одна лишь Танечка. В таком случае, кто же смог понять и прочувствовать глубину тургеневского рассказа? Они, отличники, без труда умеющие чётко и грамотно (но, увы, равнодушно) разложить по полочкам любое литературное произведение, или вот эта девочка, которая не может выучить элементарных отличий между лирикой и эпосом, но горько оплакивает тяжёлую участь Герасима и его собачки? И я поняла, что оценки по литературе нужно ставить не так, как по другим предметам. Здесь должны работать другие критерии, которые в школьных нормах, к сожалению, не прописаны. Нет там, например, такого: «не спал всю ночь после прочтения романа Толстого» или «разрыдался над рассказом Тургенева». Но я махнула рукой на все каноны и поставила Танечке «пятёрку» – её первую «пятёрку» по моему предмету.

Училка!.. Как всё-таки задевает меня это слово! Есть в нём что-то пренебрежительное. Открываю шкаф и достаю фотоальбом. Давненько я не брала его в руки. На самой первой фотографии я, совсем ещё девчонка, только со студенческой скамьи, и кучка ребятишек – маленьких, взъерошенных, как стайка воробушков. Вот они – мои первые. Мои любимые. Всех помню по именам, хотя этой фотографии уже пятнадцать лет. Ира Жужина, Слава Хвостов, Аня Изотова, а этот, рыженький и глазастый, – Вова Морозов.

…Азы педагогики я начала постигать в школе, куда сразу после института устроилась работать. На лекциях профессор нам говорил, что педагогика, увы, – это не математика, наука неточная. Готовых рецептов не предлагает. В этом мне довелось убедиться практически с первых же шагов.

На очередном педсовете директор Андрей Иванович предложил учителям организовать кружки, чтобы дети после уроков могли заниматься интересными делами: рисовать, танцевать, шить, играть в футбол. И я тут же решила открыть в школе ни больше ни меньше – драматическую студию. Ну, как же? Я, молодой словесник, просто обязана была поразить своих коллег необычными творческими идеями и невиданными доселе масштабами работы.

Никакого специального отбора в свою студию я не проводила. Просто записала всех желающих ребят из пятых-шестых классов.

Вскоре стало известно, что в городе намечается конкурс театральных коллективов. Я тут же подала заявку на участие в этом конкурсе. «Ух, и покажем же мы всем!» – воскликнула я про себя и с энтузиазмом принялась за написание сценария для будущего спектакля. За основу взяла сюжет русской народной сказки и увлеклась настолько, что представила его в стихах. Знайте, мол, нас, филологов! Когда читала детям сценарий, они дружно хохотали, а потом чуть не передрались из-за распределения главных ролей.

Однако на первой же репетиции моё внутреннее «ух, и покажем же мы» неожиданно несколько съёжилось, а через неделю и вовсе превратилось в жалкий всхлип. Одного желания детей участвовать в спектакле оказалось мало. Многие из них стеснялись и чрезвычайно скованно чувствовали себя на сцене. Просто прирастали к месту и боялись смотреть в зал. Другие не могли громко и чётко произносить слова, путали текст. Третьи никак не хотели усвоить, чего я от них хочу, и всё делали по-своему. В итоге я схватилась за голову и поняла, что, увы, с заявкой явно поторопилась. Что же делать? Прийти к директору с понурой головой и объявить, что не справилась, не оправдала, так сказать, надежд коллектива? Моё молодое учительское самолюбие воспротивилось этой мысли!

Не зная, где искать помощи, я поделилась своими трудностями с одной из коллег. Та в ответ огорошила:

– Марина, чего же ты хочешь от недоумков? Посмотри, кого в свою студию набрала! У Ани Изотовой родители алкоголики, стоят на учёте во всех комиссиях. Какая тут может быть дикция, если девчонка читает по слогам? Вова Морозов заикается. Ира Жужина – второгодница.

– Что же делать? – растерялась я.

– Мой тебе совет: возьми других детей, пока ещё не поздно. Да прежде в их личные дела загляни, чтобы опять впросак не попасть.

После этого разговора я размышляла целый день. На минуту мне показалось, что выход действительно найден! Я возьму других ребят и уже с ними продолжу репетиции. Только… Только как же быть с теми, с которыми я бьюсь вот уже почти месяц? Как сказать им, что они больше не нужны, что не справились, что их нужно заменить другими детьми – более талантливыми и смышлёными?

Я вспомнила, с какой радостью мои артисты прибегали на репетиции. Боясь опоздать, они являлись гораздо раньше, чем было нужно, и терпеливо ждали меня у дверей актового зала. А как они ликовали, когда я хвалила их за выученную роль, за правильно произнесённое слово!

И я решила оставить всё так, как есть. В конце концов, сама заварила кашу – самой и расхлёбывать.

С этого дня я стала внимательнее к своим маленьким артистам. Я как бы заново их узнавала. Действительно, у многих из них оказались неблагополучные семьи. Почти у всех в дневниках часто мелькали «двойки». И я пыталась понять, почему именно эти дети так горячо захотели посещать студию. Впрочем, наверное, в этом не было ничего странного. Драматический кружок, возможно, оказался единственным светлым лучиком в их непростой, не слишком весёлой жизни. И я утроила свои усилия на репетициях.
Мало-помалу эти усилия стали давать плоды. Ребята осмелели, на их лицах появились улыбки, глаза загорелись задором.

До конкурса театральных коллективов оставалось три дня, и тут надо мной разразилась гроза. За день до конкурса я решила устроить генеральную репетицию и привезла в школу костюмы, взятые с большим трудом под честное слово в местном доме культуры. В волнениях и суете я совсем забыла о том, что через час состоится совещание учителей-словесников. Но через час на генеральную репетицию соберутся дети!..

 Зинаида Викторовна, завуч с двадцатилетним стажем, сидела за столом и заполняла классный журнал своим крупным каллиграфическим почерком. Я не сомневалась, что она поймёт меня.

– Зинаида Викторовна, – обратилась я к ней скороговоркой, – разрешите мне не приходить на совещание. У нас генеральная репетиция. Завтра конкурс.

– Генеральная репетиция? – Завуч оторвалась от журнала. – Что же, придётся отменить.

– Как отменить? – не поняла я. – Но это невозможно!

– Марина Борисовна, не нужно драматизировать ситуацию. Вы уже докладывали мне, что постановка готова. Значит, последняя репетиция ничего не решит. А школьное совещание – это очень важное мероприятие, и вы обязаны на нём присутствовать.

Зинаида Викторовна как всегда громко и чётко произносила слова, но сегодня её манера вести беседу показалась мне неприятной.

– Да, спектакль действительно готов, – не теряла я надежды убедить завуча, – но мне нужно настроить детей, подготовить их к завтрашнему дню. Ведь это наш первый выход на сцену.

– Марина Борисовна! – В голосе Зинаиды Викторовны зазвучали металлические нотки. – Вы педагог молодой и многого ещё не понимаете. Ваша обязанность – присутствовать на совещании!

Я почувствовала, что бьюсь головой о непробиваемую стену, и не сдержалась.

– Простите, Зинаида Викторовна, но у нас с вами разные понятия об обязанностях учителя, – выпалила я и выскочила из кабинета с маковыми щеками, прекрасно сознавая, что этой дерзкой фразы мне не простят. Впрочем, если явиться на совещание и извиниться, то, возможно… Эх! Семь бед – один ответ. После недолгих колебаний я выбрала репетицию.

На следующий день мы с ребятами отправились на конкурс в соседнюю школу. Мои артисты волновались ужасно! Они дёргали меня, мучили бесконечными вопросами и подпрыгивали от нетерпения. Наверное, со стороны я напоминала наседку, которая вывела своих птенцов на первую прогулку.

Согласно жеребьёвке, мы выступали пятыми по счёту. Спектакль прошёл на одном дыхании. Поначалу ребята чувствовали себя на сцене неловко (Ещё бы! Первое публичное выступление!), но потом разыгрались. Я очень боялась, что от волнения они забудут слова или сделают что-нибудь не так. Тогда всему конец. Эти дети не смогут перестроиться на ходу, проявить смекалку и находчивость. Но обошлось. Под аплодисменты зала мои артисты с горящими от возбуждения глазами прибежали за кулисы.

Жюри удалилось на совещание. «Марина Борисовна! – галдели мои птенцы. – А нам дадут какое-нибудь место?» – «Не знаю» – уклончиво отвечала я, понимая, что, конечно, наше выступление было не лучшим. Многие коллективы существовали не один год, и ребята там играли почти профессионально.

Но ничего этого я, конечно, детям не сказала. Они были счастливы, и я любовалась их довольными мордашками.

В это время в зале снова появилось жюри, и все смолкли. Слово взяла актриса драматического театра – дородная женщина средних лет. Она величественно прямо, по-королевски держала голову и демонстрировала свою профессиональную дикцию.

– Дорогие ребята! – с чувством объявила актриса. – Мы, члены жюри, посоветовались и решили призовых мест в сегодняшнем конкурсе не присуждать, потому что вы все молодцы, старательно готовились и хорошо выступали. Поэтому каждый коллектив получит диплом лауреата нашего конкурса!

Зал взорвался аплодисментами, а у меня отлегло от сердца. Я понимала, каким ударом для моих детей было бы не получить никакого места, ведь в своих собственных глазах они выглядели героями и несомненными победителями. А актриса тем временем продолжала:

– Но сначала я хотела бы сказать несколько напутственных слов каждому коллективу. Итак, первой на сцену выходила школа № 3…

Последовал подробный анализ спектакля. Актриса хвалила режиссёра, много добрых слов сказала в адрес мальчика, исполнявшего главную роль, сделала несколько лёгких замечаний. Примерно так же комментировала она постановки других школ. Наконец очередь дошла до нас.

– Школа № 18… – Актриса повернулась в нашу сторону. – Во-первых, мне не очень понравился сам материал, выбранный для постановки. – Женщина почему-то обращалась к ребятам, игнорируя моё присутствие. – Эту сказку все знают с самого детства. Кроме того, актёры, видимо, недостаточно вжились в образы представляемых ими персонажей. Например, в самом начале спектакля на сцене появляются курочки. Курочки – это же шустрые, хлопотливые птички. Они постоянно суетятся, выискивают зёрнышки, разгребают дорожную пыль. – Актриса поворачивала из стороны в сторону свою пышную фигуру и похлопывала руками по бокам, очевидно, пытаясь показать детям, какими на самом деле должны быть курочки. – А ваши курочки какие-то вялые, неактивные…

Слушая председателя жюри, мои ребята сразу сникли, съёжились под её пристальным взглядом. Даже врученный диплом не вернул им прежнего радостного настроения.

– Марина Борисовна, – спросила Ира Жужина, коснувшись моей руки, – мы что, выступили хуже всех?

А Анечка, игравшая злополучную курочку, уткнулась мне в плечо и заплакала.

Как в эту минуту я ругала себя за глупую растерянность перед грозным лицом заслуженной артистки! Почему я не оборвала её на первом же слове?

Курочки неактивные? Да знает ли эта самодовольная особа, что Анечка недавно перенесла тяжёлую операцию и ещё не совсем оправилась от болезни?

Не понравилась дикция главного героя? Да, Вова Морозов, конечно, не Цицерон, но для этого мальчика выучить и произнести со сцены текст объёмом в две страницы – настоящий подвиг.

Невозможно передать словами, как я ненавидела в эту минуту всё жюри и в первую очередь эту актрису. За минуту своего выступления она резко и безапелляционно перечеркнула самоотверженные старания маленьких актёров.

Я не могла уйти просто так. Оставив детей на улице, я вернулась в школу. Жюри в это время отдыхало в кабинете директора за чашкой чая. Я вошла туда без стука. Можно сказать, ворвалась.

– Извините, пожалуйста, за вторжение, – обратилась я к мирно прихлёбывающей чай актрисе, – но вы не должны были высказывать подобные вещи моим детям. Вы же ничего не знаете о них.

Женщина отставила чашку в сторону и поднялась из-за стола.

– А что я такого сказала особенного? – изумилась она. – Я просто указала вашим ученикам на недостатки.

– Нет, вы не просто указали на недостатки, – горячо возразила я. – Вы ранили детей в самое сердце. Это было их первое выступление, а вы не сказали им ни одного доброго слова! Занятия театром должны приносить радость. Я не хочу видеть слёзы на глазах своих учеников!

Я повернулась и ушла и, кажется, даже хлопнула дверью. Возмущённая, разгорячённая, я бежала, не разбирая дороги, не замечая никого вокруг, и вдруг услышала за спиной: «Постойте! Подождите!» Меня догнал один из членов жюри – кажется, режиссёр дома культуры.

– Простите нас, пожалуйста, – мягко произнёс он. – Амалия Владиславовна не совсем права. Ваши дети выступили довольно удачно. Они отлично двигались, неплохо говорили.

– Да нет же! – оборвала я режиссёра. – Мои дети вовсе не отлично двигались и говорили посредственно. Но они вложили в спектакль всю душу. А вы этого не заметили.

На обратном пути мне всё-таки удалось растормошить понурые носики. Обидные слова забылись, зато остался красивый диплом, который ребята передавали из рук в руки и по нескольку раз перечитывали одни и те же строчки.

 Шумной ватагой мы ввалились в вестибюль школы, и тут же нам навстречу попалась Зинаида Викторовна. Ребята окружили её и, перебивая друг друга, затараторили:

– Мы выступали в соседней школе!

– Показывали сказку!

– Нам дали диплом!

Зинаида Викторовна взяла у них диплом и, прежде чем отправиться к себе на второй этаж, как бы между прочим заметила: «Кстати, Марина Борисовна, вас вызывает к себе директор. Потрудитесь зайти к нему прямо сейчас».

Вот так, горе-режиссёрша. Получи своего первого «Оскара» за сольное выступление в завуческом кабинете! Ребята, почуяв неладное, выжидательно уставились на меня. Эх, помирать – так с музыкой!

– Ну что, – весело нарушила я тишину. – Будем ставить новый спектакль?

И вокруг меня всё запрыгало, заплясало и закричало «ура».

…С тех пор прошло пятнадцать лет. За плечами моей студии уже не один десяток самых разных спектаклей. Рискнули замахнуться даже на «Вильяма нашего Шекспира». Репетиции отнимают много времени. Как шутит муж, я и Женьку-то родила во время большого антракта. Однако сын совсем не театрал. В театр его калачом не заманишь. Впрочем, возможно, в душе он обижен на театр. Если бы не моя студия, мы могли бы больше времени проводить вместе.

А завтра я снова иду на конкурс театральных коллективов, но уже с другими детьми: те давно выросли и покинули школу. А председателем жюри в этот раз назначен Вова Морозов. Простите: Морозов Владимир Петрович. Давно канули в лету те времена, когда мальчик Вова заикался на сцене и путал текст. На выпускном вечере Вова заявил матери: «Хочу поступать в театральный институт». И, несмотря на протесты родных, уехал в Москву. А его мама перестала здороваться со мной при встречах. Именно меня она считала виновницей того, что у сына, по её словам, съехала крыша.

Сегодня Владимир Петрович – молодой режиссёр драматического театра. Гордость нашей школы. Моя гордость. Но я по-прежнему зову его Вовочкой. Для меня он навсегда останется маленьким глазастым мальчиком – таким, как на этой фотографии.

…Подошёл сын, обнял меня за плечи, потыкался носом в ухо. Так он делает всегда, когда чувствует себя виноватым. Знает: приём безотказный. «Мам, ну прости ты мне эту училку!». Обнимаю его в ответ. «Ты больше не сердишься?» – радуется Женька. Я смотрю на часы:

– Некогда сердиться, сынок. Твоя училка опаздывает на репетицию…