Евгений МОСКВИН. Марина разбирается с «котиками»
Фрагмент из романа «Лечение водой» / Илл.: Неизвестный художник
После полудня следующего дня Гамсонов был возле огромного стеклянного комплекса (неподалеку от «Сухаревкой», в Москве). Автомобильные колеса, мотоциклы, шлемы, велосипеды, казавшиеся отсюда серебрящейся грудой спиц и бордовых, синих и желтых рам… тренажеры, дорожки и случайные мячи – все это как свалено в одну многоэтажную гору.
– Ты уже давно здесь?.. – спросил он Корсавина, стоявшего рядом, и кивнул на здание.
Корсавин появился пару минут назад и теперь вертел телефон, привезенный Денисом.
– В смысле работаю?.. С полгода.
– А я-то думал ты только на наваре, – улыбнулся Гамсонов.
– Не, пришлось найти работу. Семья все же требует стабильного заработка.
– Во-во… Так всегда. Всегда происходит одно и то же.
– Не, ты не подумай. Я все равно все такой же. Это ж образ жизни!.. И объем навара все тот же.
Гамсонова тут подмывало поинтересоваться, сколько же Корсавину удается распихать телефонов за месяц, но он, конечно, поостерегся.
– А гольф закачан в телефон? – спросил Корсавин и рассмеялся. – А то что–то последнее время все на гольф подсели, прям помешались.
– Да естественно закачан. Ну а если нет, то закачаешь.
– Да лучше, чтоб сразу был, а то он просто иногда тормозить начинает.
– Чё? – удивился Гамсонов и вытаращил глаза. – У меня такого во–още в жизни не было. Чтоб тормозил из–за гольфа?..
– Не, не, у меня было и неоднократно.
– Вообще впервые слышу!.. Да есть гольф, есть, давай, покажу. Он просто в отдельной папке.
– Да я сам найду, – Корсавин опять стал нажимать на клавиатуре.
– Блин, хорошо, что ты его покупаешь, а то я уже полгода не могу сбагрить. Даже не понимаю, как так случилось! Но я больше с ним уже не буду возиться.
– А в чем проблема? Почему не берут?
– Да я… это даже рассказывать смешно, – Гамсонов помотал головой и махнул ладонью. – Сначала я сам маху дал. Договорился уже обо всем, приезжаю, так клиент, извини меня… привязался, почему царапина на корпусе. Там малюсенькая царапинка, так он из– за нее – нет, ни в какую… Да он лошок на самом деле тот еще – поэтому такой въедливый. Да я эту царапину просто забыл отполировать… я ему говорю: ну сам отполируй, а он нет, нет, разнылся, как баба, вот, мол, там наверняка еще чё–то не в порядке… ну и так, в общем, послал меня… блин, я терпеть не могу, когда так срывается. <…> Да у меня вообще в ту пору черная полоса была… продажи плохо шли. Ну потом раскрутилось, но этот телефон так и торчит – не уходит ни в какую. Никто не хочет брать… но я ща на коммуникаторы больше перешел, так что… может, еще из–за этого.
– Ну понятно. Да у меня эта модель сразу уйдет. – Корсавин достал деньги и протянул Гамсонову.
– Ну и отлично.
– Да я б взял, если б он и вообще был полностью раздолбанный. Я просто сони–эриксоны обожаю.
– Их многие любят… И я тоже. Слушай, у тя есть какой–нить чел, кого в Пекин отправить? Как раз на завод «Sony Ericsson».
Гамсонов спросил как бы к слову, но на самом деле, это и была истинная цель, с которой он встретился с Корсавиным.
– Ну… можно попробовать. А когда надо ехать? Сейчас?
– Нет. Теперь уже через две недели.
– А чё, ты сам не можешь найти? – Корсавин не смотрел на Дениса, а нажимал на клавиатуре телефона.
– Да Переверзин – полное динамо. Договаривался через него, и все слетело в последний момент. И главное, уже списался обо всем в Пекине, с кладовщиком… я столько времени убахал. Не хочу просто заминать, там если дела пойдут… вообще можно кучу бабок срубить. Но пока там только тридцать аппаратов.
<…>
– Ну я не знаю, я своего дружбана мог бы напрячь, если б прям щас, а через две недели он, кажись, в командировке… – Корсавин поморщился и отвернулся. – Не сможет.
– Ну понятно. А больше никаких вариантов?
– Ну… нет.
Корсавин прибавил: может, за две недели–то Гамсонову удастся разрулить дело – с тем же Переверзиным.
– Да не, он полное динамо, – повторил Денис; покачал головой и улыбнулся–наморщился. – С ним дела теперь иметь я чё–то…
– Не хочешь? Совсем?
– Ну не совсем, но… в ближайшее время – не хочу. Но там не только это. Ну ладно…
Гамсонов мог бы начать уговаривать, выспрашивать дальше, но было видно: Корсавин сразу подобрался, как только услышал про Пекин. Потому что не хотел связываться большим, чем только разовыми сделками. Он так больше и не смотрел на Гамсонова, и задорная улыбка, которая была у него вначале, теперь испарилась; сугубо нажимал клавиши на телефоне, делая вид, что выверяет что–то на экране.
*
Гамсонов удивлялся, почему даже в их деле все мыслят только в пределах одних и тех же схем, к которым они привыкли! А сам он всегда считал себя легко адаптируемым и подворачивающимся под любую ситуацию. С другой стороны, он, конечно, никогда не стал бы обращаться к Корсавину, если б не большая необходимость, как сейчас… «Неужели ж он мне вообще не доверяет? Или все из–за того, что в нашей зыбкой среде никто никому не верит в принципе? Но сколько нужно доверия, чтобы… я же его не просил ни о каких вложениях!»
В конце концов, Денис решил, что Корсавин просто закостенел и поглупел от своей новой стабильной работы – все–таки как же людей меняет твердая зарплата! Чуть только они соприкасаются с предсказуемостью – все, уже сразу другие… И главное, сами не чувствуют в себе изменений.
Иначе почему еще это могло быть?
Гамсонов ехал домой в город и качал головой.
Когда он подходил к дому, Марина поджидала его возле подъезда… вместе с Машей.
Они сидели на скамейке, под двумя сияющими кленами, и Марина шкодливо и быстро шепнула ей, как только приметила Гамсонова издалека, прыснула в ладони, хихикнула.
Маша встала Гамсонову навстречу.
– Слушай, а тебя Денис зовут, да? – ее улыбка, поначалу насмешливая, вдруг стала более явной, недоверчивой и глупой. Будто ей было странно это имя.
Гамсонов остановился, смотрел на ее косящий глаз и напряженно ждал.
– А это правда, что Витек стащил у тебя сотовый телефон?.. И ты заставил Марину гнаться за Витьком на мотоцикле?..
Марина позади прыснула в ладони – резко и сильно, будто чихнула. Клыкастые перстни на пальцах сияли. Сильнее, чем клены позади. И потом Марина стояла и ухмылялась; гордо приподняла подбородок, сложила руки на груди, отставила ногу – прям как на демонстрационном подиуме.
Маша, между тем, уже, видно, понимая, что Марина ее развела, оглядывалась то на нее, то опять смотрела на Гамсонова.
– Кристина? – сказал он. Будто догадавшись, кто перед ним.
– Что? – не поняла Маша.
Марина позади сразу перестала улыбаться и побледнела.
Гамсонов отступил на шаг, а затем двинулся мимо – так, будто обходил их обеих стороной.
– Ее Маша зовут, между прочим, – заявила Марина, когда он уже входил в подъезд. И потом протараторила подруге: – Ты не обращай внимания – он бояка.
Потом – обоюдный смех. Денис уже едва расслышал его.
Он вошел в комнату, кинул куртку на стул… «Тупые приколы, черт дери…»
Сколько он здесь еще пробудет в лучшем случае?
«Да разве теперь отсюда уедешь так сразу». Проблема в том, что никаких других вариантов, куда вселиться, у него и впрямь не было. Просто снять обычную квартиру и платить за нее? «Нет, получится еще больше возни…»
Надо было просто как–то сделать, чтоб Марина…
«Тщательно закрывать дверь, уходить рано, приходить поздно… Да черт дери, разве она представляет какую–то угрозу?» – ясно задался Гамсонов.
<…>
…Марина появилась в квартире минут через десять. Она посмотрела на Гамсонова чрезвычайно безучастно, когда он резко глянул на нее через отворенную дверь своей комнаты… не улыбнулась и не кивнула ему и прошла к себе даже не снимая сапог.
*
– Представляешь, я Максу вчера звоню – он трубку не берет, – говорила Марина Наталье Олеговне; на следующий день рано утром, на кухне.
– Ты днем звонила?
– Ну а когда? И вообще – до самого вечера. Главное, мобильный не выключен – просто длинные гудки. Он не подходил. Такой лажи еще никогда не было! А ведь мы договаривались, что на проспект идем, как всегда. На мотиках будем кататься, ну всякое такое.
– И ты думаешь…
– Ну естественно, чё–то тут не то, – фыркнула Марина. Потом остановилась… и пристально посмотрела на мать: – ты понимаешь хоть?
– Понимаю, – спокойно ответила та.
– А впрочем, зачем те – ты ж считаешь, мне нужно всех их послать. А я, может, не хочу их бросать!
– Значит… отношения переменились. Может, тебе все–таки кажется это?
– Кажется? Хэ…
Марина сказала, что вот уж чем–чем, а излишней подозрительностью никогда не страдала.
Наталья Олеговна вскинула брови.
На улице за балконной дверью было уже совсем светло, но солнца еще не появилось. Она повернулась к мойке и стала набирать воду в прозрачный кувшинный фильтр. (В нем была и процеженная вода, которая слегка колыхалась в нижнем резервуаре, пока наполнялся верхний отсек).
– Ясно, ты считаешь, что все из– за Кристины. Она не дает тебе покоя.
– Нет, из–за нее я уже не парюсь, – сказала вдруг Марина. – Я разобралась с ней.
– Понятно…
– Да–да. Разобралась, – она окончила, но как– то немного неуверенно…
– Так ты вчера так и не встретилась с Максимом?
– Встретилась, – Марина вкрадчиво качнула головой. – Ну так он пришел знаешь когда, извини меня!.. И, короче, ведет себя… как будто мы знакомы так немного совсем. Представляешь?
– Да, но по поводу того, что он не отвечал на звонки… ну, может, не слышал он. Или дела. Ты его спросила потом?
– Дела? Ха–ха. Всегда считала, что его только одно дело интересует, – Марина со значением опустила взгляд пониже пояса. – А– а, ну да, еще выпивка. Совсем забыла… Я ж говорю: никогда еще не было, чтоб он трубку не брал. Ни фига он мне не объяснил, почему.
Наталья Олеговна закрыла кран, поставила фильтр на кухонный стол. Увесистые колыхания «двух вод» в секциях. Потом они стали белесыми, чуть розовыми – под нарождающимися лучами с балкона. И фильтр чуть заслонял книгу «Лечение водой» – ее уголок и уголок ростера расплывались в прозрачности, такая акварельная расфокусировка.
Прошлый вечер и ночь Марина тусовалась на проспекте. В его центре, в небольшом парке между дорогами каждый вечер слетались байкеры. (Ее, впрочем, смешило их так называть – каких только лохов она там ни повидала!) И все же она часто туда ходила. К Марату, например, и он катал ее на мотике. И его отец приходил…
На сей раз Марина собиралась идти с Максом.
Она все названивала ему; чувствуя неладное. И это выбивало ее из колеи. Еще у Марины появилась догадка, что ею управляют – она этого терпеть не могла!
В конце концов, пошла одна…
На душе у нее кошки скребли. И все время она чувствовала внутри эти капли сдавленного презрения: что просто «потеряет собственность» – и из– за кого? Ей прямо как горло сжимало… чем–то инородным.
Впрочем, она старалась держать себя в руках…………………………………………………………...
………………..
Даже закатный свет города только слегка расслабил Марину, на чуть– чуть. Этот обволакивающий рыжий «ковер» света на проспекте, переливавшийся и теплый. Которым были устланы проезжая часть, тротуары… сияющие «ворсинки» на шершавом бетоне, почти как электрические.
Оранжево подсвеченные клены в оранжевом закате.
На площадке в парке – всего два байкера. Мотоцикл был только один – ярко–розовые блики на руле преломляли закатные зоны.
«Здорово. А где весь народ?» – спросила Марина подойдя.
«Не знаю… а кто те нужен?»
Она рассмеялась и ничего не ответила.
«Макс скоро приедет».
«Да?» – Марина встрепенулась…
На бензобаке мотоцикла стоял пустой пластмассовый стаканчик. Закатный свет отражался в его прозрачности – ярким, оранжевым всполохом. Марина убрала стакан и стала фоткать мотик телефоном. Подходя то с одной, то с другой стороны; и на фоне синеватого здания торговой компании вдалеке.
«А Марат будет?» – спросила она потом.
«Не, он еще только вернулся из командировки. Завтра, может… Слушай, а ты будто не знаешь, а?»
«Не знаю, я не стала ему звонить», – Марина зевнула намеренно равнодушно.
Она все ждала Макса.
Когда он появился, то был уже сильно пьян…
– Его привез Юрец Пафонов. Ну я спрашиваю – вы где слоняетесь вообще, а он так только взгляд отводит, знаешь, смешливо. И рукой махнул – «устаканься, мол». И потом…
Она остановилась и нервно поджала губы.
– Что? Он подкалывал тебя?
– Ну–у… аккуратно, конечно, – Марина поводила рукой из стороны в сторону. Ей тяжело было признавать. – Или мне показалось только… не знаю даже. Он, знаешь, делал вид, что не соображает ничего. Но и в то же время так ухмылялся лукаво, урод. И все с остальными, а меня будто вообще нет. Потом… я прошу у него на пиво… вежливо, по–нормальному. Обрати внимание. Он все то же самое.
…В конце концов, Марина вчера удивленно взглянула на Макса. И продолжительно.
«Не поняла, а тебя чё, это напрягает?»
Он стоял, не отвечал. Смотрел в сторону.
«Ты меня слышал? – она повторила. – Ты что, напрягаешься, что ли… когда я у тебя денег прошу?»
Говорила не угрожающе… но твердо.
– Так что он не мог уже делать вид… что не чувствует неловкости – ну, ты понимаешь. В общем, его дебильная улыбочка исчезла, в конце концов.
– И потом вы поссорились? – спросила Наталья Олеговна. Она стояла у кухонного стола. Лицо такое ясное. В какую– то секунду показалось, женщина насмешливо смотрит на дочь.
– Нет, я просто не отставала. Я всегда все до конца выясняю в таких случаях. Отозвала его и опять спрашиваю: тебя, мол, что, напрягает мне денег дать… Ну, он начал там чё–то вилять, «просто нету у меня, пойми», «дам потом» – ну, что–то в таком духе.
– В общем, ничем не кончилось.
– Ну… продолжилась тусня, вот и все.
– Понятно. И ты боишься...?
– Ничего я не боюсь, – Марина махнула рукой. – Неважно.
– Они всегда давали тебе деньги, – сказала Наталья Олеговна. После паузы.
– Да. Они всегда отстегивали мне.
– Только и всего.
– Нет, не только, – Марина серьезно поглядела на мать.
Рука Натальи Олеговны чуть дрогнула; потом женщина осторожно провела по столу – рука вошла в солнечную зону. И тоненькие тени, похожие на прожилки, стали играть на пальцах и запястье.
– Хорошо, пусть так.
……………………………………К середине вчерашней ночи, когда Макс слегка протрезвел, Юрец Пафонов стал катать его на мотоцикле по проспекту… казалось, в свете фонарей по дороге носится лишь фантомное серебристое сияние. От начала к концу, к началу… Оно то исчезало в побуревшей листве кленов, то снова жужжаще выныривало. И Марине, хотя она и была обижена, стало весело–озорно. И как же все–таки классно смотреть, как они катаются. Фары выстреливали сквозь кленовые торшеры…
Мотики всегда выводили ее из дурного настроения.
– Я говорю, я выясню, что происходит, – сказала она теперь. – Можешь даже не сомневаться. Я терпеть не могу недомолвок.
<…>
*
Марина вышла из дома, миновала несколько улиц и стройку. Потом еще пару кварталов. От тротуара в сторону отходила узкая тропинка, которая вела к небольшой площадке на возвышении – Марина прошла туда.
...У подножья была странная одинарная калитка с нарушенной железной клетью. От калитки влево–вниз к кольцу, вделанному в камень, протягивалось несколько секций колючей проволоки со свисающими обрывками толя. И никакого забора; эта калитка – как маленькая часть завода, отдельная, посреди города.
Но и завод виден отсюда в отдалении. Под темным, вечерне–синим небом и рваным янтарем облаков. Дальние трубы… и казалось, одна из них стоит внутри облака.
То и дело долетали стальные хлопки и натяжения… работа пружин.
Марина искала Лешку Кравцева, она предполагала, что он здесь, и не ошиблась – он сидел на краю деревянной скамейки. Поначалу Марине показалось, он разговаривает с кем–то, рама с клетью заслоняла на расстоянии… У нее все напряглось внутри, она подумала о Кристинке… но потом перевела дух – нет, Лешка пил пиво в одиночестве.
Взойдя на ступеньку, Марина миновала калитку; клеть задрожала, на секунду словно сосредоточив в себе все отголоски с завода…)
– Кристинка говорит, что ты ее люто ненавидишь… – Лешка улыбнулся, слегка.
– Да, ненавижу, представь, – стоя прямо перед ним, возле скамейки, Марина произнесла напевным, глубоким голосом. Даже сладко угрожающим… – У нас почти кровная вражда. Я до потолка прыгала от радости, когда она в больнице валялась с сердечным приступом.
Лешка уставился на Марину.
– Ты серьезно поверил мне сейчас?.. Ну и правильно.
Он отвернулся.
– Блин, да мне без разницы. Мне плевать на это на все – честно.
– А–а, те плевать…
– Не, ну я не имел в виду, что мне на тебя плевать… но просто заморачиваться не люблю. Но ты ведь ее ненавидишь – реально интересно, почему, – Лешка поставил бутылку, встал со скамейки, отвернулся; закурил.
Он всегда сразу отнекивался, заворачивал, если чувствовал, что Марина берет его на понт (она так делала порой – «проявляла власть»; никакого другого способа в отношении Лешки она бы себе не позволила. Вкатить ему, как, например, Витьку? – никогда. Только погладить, нежно.
Лешку она считала «самым способным из всех своих парней»; что он далеко пойдет – возможно, даже менеджменту обучится на высшем уровне. И у него всегда была на все своя позиция и слишком холеный вид).
– Если не хочешь отвечать – не надо. Тогда завернем тему. Короче… давай, в «Рандеву» сходим, а?
Марина спросила: чего это его вдруг потянуло в этот отстойник.
– Ну почему. Танц–пол там хороший, я считаю.
– Я «Рандеву» терпеть не могу. Ты не знаешь как будто.
– Ну хорошо, – Лешка пожал плечами. – Куда тогда?
– Может, на проспект? – предложила Марина.
– Да а чё там делать… – Лешка сказал пренебрежительно.
– Ну да, может, ты и прав, – согласилась она. – В «Рандеву» я не пойду, еще раз говорю.
– Да понял я, понял. Чего повторять.
Последовала пауза. Марина почувствовала – это момент разговора, когда можно «все устаканить», не разжигать… но сегодня ее так и подмывало…
– Мне другое интересно… Давай выкладывай.
– Чего?
– Что говорили про меня… – она остановилась со значением. А внутри нервный ком.
– Кристинка и Витёк?
– Да.
– Ну ладно, без проблем, – Лешка так и не оборачивался, качнул головой. – Говорят, что это ты подставила Артика.
– Чего?.. – она удивленно воззрилась.
– Да–да. Во–первых, когда он так ходил за тобой на все тусовки, а тебе это якобы не нравилось… что он тебя преследует и т. п. – на самом деле, ты ему сама же и писала, где будешь. А ведь наша кодла его конкретно опустила за это.
– Я же сама его и защищала потом.
– Ну вот, – Лешка кивнул.
– А–а, понятно. То есть я и это изобразила. Все ясно.
– А потом, когда ты уже гуляла с ним… ну, то, что он крал деньги у Кристинки, когда они работали в «Мерлене»… это факт, я считаю.
– А–а, она говорит, что это по моему навету? Ладно, считай так, если хочешь… а ты в курсе, что Кристинка сама же с ним и тра//халась там?
– Да а какая разница? В любом случае, они говорят, что бросила ты его, потому что потом уже не было никакого толку с него.
– Толку – это значит… – Марина поняла, что речь о деньгах, но все–таки не договорила.
– И он же мягкотелый – а вдруг сдаст тебя… Ну я не знаю, блин… на фиг все это перетирать, на самом деле. – Лешка остановился. – Но разве тебя не забавляло, что он слабый? Сама же мне так говорила…
– В общем, все понятно, – Марина села на скамейку; подальше от Лешки.
– Блин, Маринк, ладно, извини, правда, – он подсел к ней, попытался приобнять...
– Руки убери от меня, понял?! – она резко вскочила.
– Ну хорошо, без проблем.
Они помолчали. Он смотрел не то с сожалением, не то жестко – в ответ на эту вспышку.
– Послушай… – медленно выговорил наконец. – Мне совершенно по барабану, что ты встречаешься с кем–то еще… у меня вообще правило – ни о чем не париться, ты же знаешь.
– Ну дак?..
– Но просто… кто–то же тебе действительно из нас дороже? А если нет… к чему вообще всё?
– Да ты дурак, что ли, совсем?
– Почему?
– Кретин, ты зачем вообще говоришь–то это, я не пойму?
– Ну а чё… я говорю, о чем думал не раз. Не все ж только о шматье перетирать… да мне плевать на все, на самом деле. Даже если никуда не пойдем сегодня. Даже если к тебе ночью не поедем. Я просто… – он опять пожал плечами. Как–то почти незначаще. – Ты только не думай, ладно, что это из–за того, что Кристинка и Витёк со мной говорили…
– Ну да уж, конечно, – Марина улыбнулась невесело. – Ты у нас такой независимый...
Теперь она украдкой поглядывала на завод. Под темно–синим небом – но он так хорошо, отчетливо виден. И трубы отливали желто–коричневым.
– …А я – я такая бездушная стерва и фокусница, да? Еще я знала заранее и что у несчастной Кристиночки с сердцем проблемы – специально ее тогда затравила в автобусе, чтоб она в больницу шмякнулась. Все просчитала от и до.
<...>
*
Когда Гамсонов подходил к подъезду, вдруг услышал приглушенные Маринины крики:
– Илюша, Илюша, нет, ты не можешь уйти так! Умоляю, прошу, давай поговорим. Я тебе еще не все ска–за–ла–а–а…
Возле подъезда стоял «Lexus» старой модели.
– Я уже все сказал: пошла к черту.
– Нет–нет, стой, умоляю тебя! Я не хотела! Я хотела тебе рассказать, я собиралась! Нет, нет… Илья, Илюша!! Давай поговори–и–и–им!..
Гамсонов ухмыльнулся: «Вот уж ее как в жар кидает».
Как всегда на улице стоял этот спокойный, яркий, неслепящий свет. И было так мягко, тепло. Денис остановился, не собираясь идти дальше, подождать, пока ссора кончится. Тихое желтое солнце над недвижными кленами, и он смотрел на один из них. В центре листьев виднелись глянцевые мазки.
Дверь подъезда отворилась, оттуда вышел наголо бритый парень, с сережками в ушах; в черной джинсовой куртке и черных кожаных джинсах.
– Илья, стой, стой, умоляю тебя! Стой!.. – снова заголосила Марина. – Я хотела тебе рассказа–а–а–ать, я собира–а–а–ала–ась!
А мозаичная стена дома сияла всеми своими слюдяными квадратиками – белыми и небесно–голубыми.
Гамсонов вспомнил душераздирающие крики около недели назад – которые услышал из окна своей комнаты. И теперь опять: пронзительная мольба, во всеобщем спокойствии и свете. Не то чтобы это так похоже, но Марина причитала очень протяжно.
– Илья!.. – последний раз позвала она. Уже вполголоса. С безнадежной ноткой – как зовут, понимая, что не вернуть.
Бритоголовый парень сел в машину и укатил.
Гамсонов прошел к подъезду и распахнул дверь. Марина стояла на середине лестницы, поднимавшейся к лифту: полуразвернувшись к Гамсонову.
Он посмотрел на нее, – а она чуть ухмылялась в сторону. И смущенно и надменно одновременно… как в тот раз, когда он услышал ее первую ссору, с Витьком…
Только теперь на Марининых щеках были слезы.
– Привет, – Гамсонов прошел к лифту, мимо нее; не останавливаясь. – Ты идешь?
Марина ничего не ответила и не пошла с ним, осталась внизу, но когда через час вернулась в квартиру, тут же постучалась к Денису. Он только что вымылся, его русые волосы от влаги казались темными; он опять сидел с ноутбуком, переписываясь в ICQ.
– Привет. Слушай… а ты ведь в технике разбираешься, да? – она спросила не нарочито, не выражено, как прежде это делала; по–нормальному.
Гамсонов чего–то бормотал себе под нос – высчитывая, потом вдруг отвлекся и спросил:
– Чего?.. Нет, не особенно, – но поправился: – Смотря в какой… а что?
Лицо у Марины было заплаканным, но она уже более–менее успокоилась. Яркие, недвижные лучи сглаживали розовые пятна повыше щек, и веснушки, а смазанную косметику делали четче, придавая лицу какой–то умильно–грустный вид.
– Мой музыкальный центр.
– Ой–й–й–й… их еще производят?
– Не знаю. Ты можешь сказать, сколько мой центр стоит примерно?
– Ты сама не знаешь?
– Это мне подарили – пойдем, покажу, – она подошла к кровати, вплотную; и манила его почти воровато. – Ну пойдем…
– Ладно, пошли.
Марина провела Дениса в свою комнату, указала на центр, стоявший на тумбочке. По–прежнему была какая–то вороватость в ее движениях, когда она ткнула пальцем.
– Вот, это мне Илья подарил. Кто мне еще подарит такой… – говорила она не грустно, но очень спокойно и даже как–то лукаво; будто что–то задумала…
Гамсонов сказал, что если она хочет продать – в принципе, неплохая модель.
– Можно выложить информацию на нескольких форумах… как БУ, – Гамсонов покосился на Маринин компьютер на столе. – Господи, ну и старье. Смотреть даже противно, – он смешливо наморщился, отстранился рукой и отвернулся, зажмурив глаза.
– Еще бы! Он куплен пять лет назад.
– Вот–вот. Смотреть противно, – казалось, Гамсонов заслоняется от яркого медового света…
Который был по всей комнате.
– Я знаю, что именно пять… Если ты, конечно, новую модель покупала… или тебе покупали? Я уж не знаю, кто там из твоих шестерых–семерых… – он ухмыльнулся. – Или и компьютер тоже Илья купил?
– Да, именно так, – тихо произнесла Марина. – Ты все знаешь, Денис… – сказала она задумчиво; и почти смиренно. – Нет, я не собираюсь продавать центр.
– Нет?.. Пойдем ко мне. Потолкуем, – предложил Гамсонов.
Марина посмотрела на него. Снизу вверх. Хитро сверкнула зубами.
– Зачем?.. О чем?
– Не хочешь, не надо. Только обещай, что не выкинешь его в окно – если опять вдруг начнешь истерить.
Она рассмеялась.
– Что ты, это мой любимчик. Я никогда б так не сделала.
– Ну и отлично. Техника должна уходить только с наваром. – Гамсонов открыл дверь. – А все остальное… твои проблемы, как говорится.
Марина рассмеялась, а когда Гамсонов ушел в свою комнату, наклонилась и нажала кнопку «Play».
В остановившиеся закатные пирамиды ошалело ударил барабан, тягуче завизжала электрогитара…
Не поколебав ни единого луча.
*
Гамсонов чувствовал, Марина сегодня все равно еще пожалует – раз уж он ее звал… наверняка захочет поговорить.
И действительно часа через пол она вернулась в его комнату.
– Что–то ты недолго музыку слушала.
– Да уж, я… – она улыбнулась Гамсонову. – Хард–рок, метал… когда надо, они меня успокаивают.
– Успокаивают? Когда не хочется под них колбаситься?
– Да, – закивала Марина.
– Вот–вот, – Гамсонов засмеялся.
Марина сказала, что ей, наверное, все–таки мало сейчас этого.
– Мало? Надо еще потяжелей?
– Нет, – она посмеялась слегка. – Я имела в виду… хотела рассказать тебе кое–что, – и тотчас прибавила предвосхищая: – Если ты против, можно я просто посижу?
Она бросила взгляд на его ноутбук. Тот сейчас шумел, но экран был выключен – ноутбук стоял на тумбочке под зеркалом. И черный экран так резко контрастировал с закатными лучами – их оранжевые и сверкающе–прозрачные грани (тоже с оранжевой окантовкой), – казалось, лучи сделаны из стекла… но почему экран ноутбука не отражал ни одного? Только зеркало преломляло тона.
– Хорошо, рассказывай.
– Спасибо… – она села на край кровати, спиной к Гамсонову.
Да, Марина чувствовала, ей надо выговориться, только не была уверена, что получится, ведь Гамсонов опять может начать прикалываться.
– Я хотела рассказать тебе… наверное. Я не знаю…
Марина остановилась… потом с усилием начала:
– Кристинка и Витек… они… настраивают против меня.
– Это я уже слышал.
– Они сочиняют про меня всякую лажу… не буду говорить, что, но… еще сказали Илье, что я продала часть вещей, которые он мне дарил… и всякое такое прочее. Илья… он же любит меня, понимаешь? Он действительно меня любит, – у Марины опять навернулись слезы на глаза.
– Я вижу, – сказал Гамсонов.
– Видишь? По этой ссоре, которая была?
– Нет. По тебе, – ответил Денис.
Марина обернулась и посмотрела на него.
– По тому, как ты говоришь. Сейчас я вижу, что это действительно так, – серьезно подтвердил он.
– Илья… Господи, я никогда не думала, что он поверит им, – она хлопнула руками по коленям как– то растерянно. Будто выверяла каждую фразу. – Никогда не думала… Да нет, он вряд ли мог им поверить, я не знаю… Но ты не представляешь, как это… – она выдержала паузу и потом выдавила: – …больно. Но и все остальные, не только Илья… Лешка, Марат… если их у меня отнимут… не могу даже вообразить – я так к ним привыкла. Да, я их не люблю… Илью… не знаю, люблю или нет. Но я привыкла, понимаешь? Они – все, что у меня есть.
Говорила Марина без капли смеха. И Гамсонов вдруг почувствовал… поневоле проникается к ней симпатией и расположением.
Потом она стала объяснять, как всегда вуалирует про себя и оправдывает – несмотря на то, что прекрасно понимает, что по большей части продает себя. Но ее «котики» ведь чувствуют взрослую жизнь, а так сидели бы без мозгов и без дела.
– Мозгов–то, я думаю, у них все равно мало.
– Конечно, – она кивнула. – Но в любом случае… чтоб ты понимал, как я себе это объясняю… – она вздохнула. – Они дают мне деньги на еду и шмотки, а я плачу заботой и контролирую… Да, речь не идет о любви, но… Мне очень больно терять это, Денис. Ежели все рухнет… не знаю, что вообще делать буду. Я привыкла к укладу.
– К укладу?
– Ну а разве это не уклад? Они ведь не стали бы работать, если б я их не пинала… И не придумывала всякие ухищрения.
Гамсонов сказал: может, самой пойти работать?
– Возможно, возможно… Наверное, это даже и хорошо было бы, ты прав… Но я все равно не хочу их терять.
И потом Марина признала: а может, ее просто мучит ревность из–за Кристинки, дело в этом. Но скорее всего, все вместе.
– Они все знают друг о друге? – Гамсонов сказал больше утвердительно.
– Ну естественно. Я прекрасно понимаю, что это не любовь… Я знаю, что такое любовь, Денис. Но я просто… – Марина остановилась… и как бы заключила опять: – Илья любит меня. Я уверена, что любит – я это чувствую. И даже не имеет значения, что он дарил мне и покупал просто так, а не когда я просила… но и это тоже правда. Да ведь все эти отношения… я не ради себя это делаю.
– А ради кого?
– Ради матери.
Но тут Марина уже усмехнулась – как если бы не совсем верила в свои слова.
Гамсонов молчал.
– Да, они все знают друг о друге. Но, конечно, мне приходилось много чего не говорить о том, что параллельно происходит. Иногда я просила деньги, а объясняла по–разному… и с помощью этого Кристинка сейчас и пытается… ну ты понимаешь. Витек, видимо, любит ее… а может, просто хочет отомстить мне – не знаю… Ну и пусть катится.
Гамсонов смотрел на Марину. Она так и сидела к нему спиной, и к ее плечу ответвилась белая цепочка из трех световых шаров. Они были четкими: большой, потом средний – с розовым ромбом в сердцевине, и самый маленький, прямо возле плеча… он был чуть просветленнее, прозрачнее остальных.
Три шара по отдельности и, в то же время, выглядели, как «преемники» друг друга.
Световая цепочка тянется к Марине… или наоборот отходит от ее спины? И то, и другое…
И было впечатление, что эти шары никуда не сместятся, не изменят положения… Марина… она сидит, рассказывает Гамсонову, неторопливо… в этой комнате, в закатном свете…
Гамсонов подумал: она ведь провела почти все свое детство в этом городе. На этом дворе среди кленов–торшеров. Здесь она была ребенком и взрослела, обретала отношения, теряла – как и все. И менялась и именно здесь, в этом покое света, жизнь сделала ее такой, какая она теперь… А значит…
*
Цепочка шаров действительно никуда не сместилась – прошло десять минут, они просто погасли, растворились – и тотчас в комнате проступила неясная сирень вечера.
Воздух померк.
Но световые шары… они еще здесь? Еще стоят в сумерках – но просто невидны? Только их теплота чувствуется…
– Может, пойдем, прогуляемся? – предложила Марина.
*
Они шли по улице, и она говорила, что, может, и не хотела бы вести такой образ жизни.
– Я ведь не тянула их на себя, они сами ко мне прилипли. А что бы с ними стало, если б не эти отношения? А так Витек, Марат и Макс пошли работать. А Лешка даже в институт собирается поступать. И еще Михан… он вообще, знаешь, как изменился!.. Разумеется, в сравнении с тобой они… фью, это понятно. Витек… Витек вообще, сволочь, спился бы, если б не я, – она сказала презрительно, сквозь зубы. Отвернувшись в сторону. – И теперь он к Кристинке сбежал – как только она его пальчиком поманила.
Говоря это Марина подумала–припомнила, что совсем недавно разругалась и с Маратом – разумеется, из–за того, что взяла без спроса мотоцикл.
– Конечно, я тяну из них деньги – не отрицаю. Но скорее по приколу и в меру, и это для них стимул, чтоб больше зарабатывать… Да они по–другому и не поймут ничего… можно подумать, Кристинка будет что–то другое делать.
– Они прям так все и сбегут к ней?
– Не знаю…
– Я, кстати, выяснила с Кристинкой. Встретилась, начала катить на нее… она была с Витьком… Ну, поговорили, да…
Марина собиралась продолжить…
– Поговорила, ыгы… – произнес Гамсонов, поджав губы, и закивал головой.
Марина поглядела на него, не понимая.
– Что такое? В смысле? Ты о чем?
Денис выдержал паузу. Но потом осторожно, иронически сказал:
– Я слышал.
– Ты слышал?
– Да.
– То есть как это? Как ты мог слышать?
Гамсонов повернул голову. И спросил чисто риторически: разве это не Кристина орала на весь двор?
Марина смотрела недоуменно.
Денис рассказал о криках во дворе, которые услышал в окно.
– Это не могла быть Кристинка. Мы просто поговорили. И это было у нее во дворе… Ну на повышенных тонах, да… но поговорили. Разобрались. Но она не орала. Ну… почти. Да, я собиралась навешать ей, это правда, но Витек… он отпор мне дал конкретный.
Гамсонов, между тем, опять вспомнил эти крики:
– Блин, это было вооще… Ты б слышала их. Будто кого–то на части резали…
– Это был кто–то еще, Денис. Я тебе отвечаю.
– И там про Витька чё–то было, да, – кивал Гамсонов. – Ну я высунулся… но я не увидел никого.
– И когда ты услышал, сразу обо мне подумал?
– Не, ну то, что не ты кричала, было понятно. Но…
– Что это имеет отношение ко мне? Почему? – у нее промелькнула хитрющая улыбка – но тут же Марина прекратила улыбаться.
– Ну… – Гамсонов пожал плечами.
– Я ничего не сделала Кристинке… она кричала, но чтоб так, как ты описываешь… я не могла бы так вывести ее из себя… Это совпадение, – опять заверила Марина.
В результате она будто бы убедила его. Но все же у Дениса осталось чувство… Ему не верилось до конца? Нет, он вроде бы поверил, но…
Еще почему–то тотчас появилась у него мысль… о необычных ощущениях этого города.
– Я теперь, наверное, расстанусь с Витьком… Пусть делает, что хочет. Мне уж все равно. Видимо, придется отдать его.
Они вышли на проспект, и отсюда, вдалеке между рядами побуревших кленов была видна площадка со съехавшимся десятком мотоциклов. Они так массивно и обтекаемо сияли – весь свет зажженных уличных фонарей словно перевернулся и канул в них серебром. И рисованные пламенеющие языки, красные и оранжевые, на бензобаках и оставленных шлемах… в тон бурым полукружиям погасшей кленовой листвы.
– Красиво смотреть на мотики в ночи… Правда?..
Гамсонов в ответ только зевнул.
– Романтику будешь в своих «котиках» вызывать… ну коли у вас все–таки л–лубовь.
Марина пропустила его шутку мимо ушей. Прибавила задумчиво:
– Там как всегда все напьются, будут орать и врубать песни… Целую ночь. Вот так.
– Все правильно, – Гамсонов поднял вверх указательный палец. – Скорее, твоих котят надо этим привлекать – забыл… Там, кстати, что–то вообще нет никого.
И действительно мотоциклы выглядели радостными, серебряно–свежими, но… оставленными. Будто давно к ним никто не подходил. И это впечатление легко уловимое, но… все же трудно понять, из чего оно складывалось.
На проспекте ни одного человека.
– Да там они, – сказала Марина. – Просто, наверное, за выпивкой намылились… Я пойду, потусуюсь, пожалуй, – решила она. – Это окончательно расслабит меня… Может, пойдешь со мной? Не хочешь?
Гамсонов уверенно помотал головой.
– Ну ладно, хорошо. Спасибо, что выслушал.
Подолжение следует.
