Юрий ЗАХАРЕНКО. Рассказы «Чаргавы», «Месть»

Илл.: Художник Анатолий Янев

Чаргавы

 

Мягкие летние сумерки опускались на деревню. Небосвод над домами приобрел глубокую синеву, и в этой синеве стали появляться первые робкие звезды.

Дневные дела были переделаны, и две женщины, перед тем как разойтись по домам, стали устало переговариваться через забор между подворьями. Разговор не клеился, женщины больше молчали, перебрасываясь ничего незначащими фразами, однако расходиться не собирались.

Солнце изменило свой цвет с ярко-желтого на кроваво-красный и начало прятаться за покатыми крышами.

– Гляди, Лушка, – указала товарке на заходящее светило щупленькая женщина в цветастом платье. – Какой закат. Почитай вторую неделю солнце алое. Не к добру это.

– Ага, – подхватила дородная Лушка. – А позавчера черную радугу над речкой видали.

– Да ты что! – всплеснула руками щупленькая. – Точно беда будет.

– Уже есть, – Лушка поправила платок. – У половины деревни коровы не доятся, а у кого доятся, то молоко сразу киснет.

– Знаю, знаю, – согласно закивала головой щупленькая. – У самой так. Словно кто-то порчу навел. Проклятье.

– И не говори, Алена, – Лушка огляделась по сторонам и прошептала. – Агроном-то наш, Васильич, машину разбил. Новехонькую. А Мирониха ногу сломала на ровном месте. Да и дети болеют один за другим.

– Ай-ай-яй, – покачала головой Алена. – Точно! Проклял кто-то деревню. Теперь год удачи не жди. Помнишь, как в девяносто восьмом было?

Они замолчали, и каждая думала о том, коснется ее саму проклятье или обойдет стороной.

Деревню окутала тьма. Нигде не горел ни один фонарь, не светилось ни одно окно. Лишь кое-где были видны голубоватые отблески работающих телевизоров.

Несмотря на теплый июльский вечер, на улице никого не было. Жители, словно предчувствуя что-то нехорошее, попрятались в домах.

Вдруг, словно ниоткуда, перед соседками возникла темная долговязая фигура. Те замолчали и испуганно уставились на нее. Человек стоял перед ними, словно изваяние, без малейшего движения. Повисла гнетущая тишина.

– Славка, ты что ли? – хрипло спросила Алена.

Фигура вздрогнула и, ничего не ответив, двинулась вдоль ночной деревенской улицы. За заборами завыли собаки. А соседки стали мелко креститься, глядя вслед уходящему человеку.  

***

 «Что вы знаете о проклятье? – думал Славка, шагая вдоль замерших домов. – Дуры старые! Корова. Молоко. Машина. Какая чепуха! Какая мелочь! Мне бы ваши проблемы!»

Он вышел за околицу и огляделся.

«За уходящим солнцем? – Славка глянул на едва тлеющий закат. – Значит, мне туда».

Он повернулся и, не разбирая дороги, зашагал в сторону ушедшего на ночевку Солнца.

***

Днем ранее.

– Теть Зин, плесни-ка еще водички, – молодой парень с мыльной пеной на лице и шее стоял, склонившись над садовым умывальником.

– Сейчас, Славочка, сейчас, – невысокая пожилая женщина стала аккуратно поливать парню в сложенные ковшиком ладони.

– Ух! Хорошо! – отфыркивался Славка от студеной воды. – Как заново родился.

– Поди, устал, Славочка? – тетка протянула заботливо приготовленное полотенце. – И поясницу с непривычки ломит?

– Не, тетя, ни капельки, – парень яростно растирался вышитым рушником. – Все нормально!

– Ну пойдем, пойдем. Я уже и стол под яблоней накрыла, – Зинаида засеменила в сторону старой раскидистой яблони, что росла, разделяя сад и сотки огорода.

За огородом начиналось колхозное поле, на котором зеленели молодые посевы кукурузы. А дальше – небольшая речушка, а за ней зубчатой темной стеной стоял лес, готовый принять в себя катящийся к закату багровый шар Солнца.

– Хорошо тут! – после огромной яичницы с салом, Славка откинулся на стуле и с удовольствием разглядывал открывшийся перед ним чудесный пейзаж.

– Ага, – согласно кивала Зинаида, пододвигая племяннику чашку ароматного травяного чая.

– Надышаться невозможно, – Славка отхлебнул терпкого горячего напитка. – В следующий раз обязательно Ольку с Пашкой сюда возьму.

– И то дело, – тетка ласково улыбнулась. – Малышу привольно будет. Да и я с внучком потетешкаюсь.

В это время на дороге, разделяющей огороды и поле, показался человек. Мужчина. Он был в очень нехарактерном для сельской местности наряде – темном костюме и белой сорочке с галстуком. Он шел по дороге какой-то рваной и дерганной походкой, словно кукла-марионетка в неумелых руках ученика кукловода. Руки и ноги его странно выгибались, а голова дергалась из стороны в сторону.  

Увидев путника, Славка вскрикнул и начал вставать со стула.

– Папа, – прошептал он мгновенно пересохшими губами. – Папка!

Тот, рывками дергая шеей, повернулся в их сторону. Осунувшееся лицо, сухая, грязно-желтого цвета кожа туго обтягивала череп. Истончившиеся губы открывали жуткий оскал зубов. Неподвижные, застывшие глаза немигающе уставились на Славку. И столько боли, муки и отчаяния были в его взоре, что парень вздрогнул. Чашка выпала из его ослабевших пальцев. Несмотря ни на что, Славка видел, что не ошибся – по дороге шел его отец.

Как такое могло быть? Ведь отец умер в прошлом году и был похоронен в городе, за тридцать километров отсюда.

– Папка! – Славка вскочил и собрался бежать к отцу.

Но тетя Зина крепко ухватила его за руку, и с неожиданной для пожилой женщины силой усадила на место и обняла, прижав его голову к своей груди.

– Тихо, тихо, Славочка, не надо, – шептала она. – Это уже не папка, это чаргавы.

– Кто?! – парень смотрел вслед скрывшейся за изгибом дороги фигуре отца.

– Я все расскажу. Ты только успокойся, – тетка все также крепко прижимала его к себе. – Ты должен это знать. Но я думала позже. Не сейчас.

– Что рассказать? – Славка с силой высвободился из объятий тетки.

Та устало опустилась на стул и закрыла лицо руками. Несколько долгих минут она сидела молча, раскачиваясь из стороны в сторону.

– Тетя! – не выдержал Славка и тронул ее за плечо.

Зинаида подняла на него затуманенный взор и тихо произнесла:

– Проклятье. Страшное проклятье висит над нашей семьей.

– Проклятье? – недоверчиво начал Славка, но осекся, вспомнив дерганую фигуру человека, бывшего когда-то его отцом.

– Да, – чуть слышно прошептала тетка, и опять замолчала.

– Говори, – одернул ее Славка.

Та глубоко вздохнула и начала.

– Ты, наверное, слышал о пожаре в старой школе? – она посмотрела на племянника.

– Да, – он кивнул. – Только это было давно. Еще до моего рождения. Лет пятьдесят назад.

– Мне тогда десять лет было, а батя твой вообще пешком под стол ходил, – Зинаида говорила тихо, чуть слышно, и Славке приходилось напрягать слух, чтобы не пропустить ни одного слова. – Пожар охватил всю школу разом. Какая причина была, никто не знает. Здание старое было, деревянное и вспыхнуло как солома. Папка наш, дед твой, в ту пору учительствовал. И во время пожара урок вел. Когда загорелось, он детей стал в окно высаживать. Спас всех, кого мог. Только двое, брат и сестра, испугались и под парту забились. Папка к ним и так и этак пробраться пытался, да не смог – слишком горячо было. Так и сгорели детишки эти. – Тетка потянулась к чашке с остывшим чаем, сделала долгий глоток и продолжила. – А на похоронах мамка их подошла к отцу и тихо так сказала: «Проклинаю тебя и все семя твое. Быть вам чаргавыми бессменными, пока Земля вертится». Я рядом стояла и слышала все. Так и стали они чаргавыми после смерти, сначала дед твой, а затем и отец.

Она замолчала и уставилась на невидимый в темноте лес.

– Чаргавы? Кто это? – выдавил из себя потрясенный Славка.

– Это тот, кто умер последним, и должен защищать город или деревню от нечисти, – Зинаида все также смотрела вдаль. – Еженощно совершает он обход и следит, чтобы зло не проникло за границу селения. И ходит так из ночи в ночь, пока его не сменит новый покойник. Только вот наших никто не сменит.

– Тетя, – Славка смотрел на нее широко открытыми глазами. – Ты человек с высшим образованием. Заслуженный педагог на пенсии. Атеист до мозга костей. И ты веришь во все это?

Зинаида перевела на него взгляд.

– Я бы рада, Славочка, не верить, – тихо произнесла она. – Да вот это как объяснить?

Тетка кивнула в ту сторону, куда удалился Славкин отец.

Славка ошарашенно молчал, переваривая услышанное.

– И что? Они так и ходят? – наконец смог выдавить он из себя. – И папа? И дедушка?

Зинаида молча кивнула.

– И…? – начал Славка, но запнулся на полуслове.

– И мне придется, – ответила на невысказанный вопрос тетка. – И тебе. И… детишкам твоим. Все дедово семя.

Славка вздрогнул: он представил Пашку, трехлетнего бутуза, с его озорной улыбкой и шелковистыми волосиками, так нежно пахнувшими детством. Представил, как его сын, дергаясь и шатаясь, будет идти вокруг деревни и глядеть немигающим взглядом полувысохших глаз на жизнь, проходящую мимо. А днем лежать под толщей земли и кормить могильных червей, ожидая ночи, чтобы снова выйти на бесконечный маршрут.

– Нет! – он замотал головой отгоняя видение. – Нет.

Тетка с жалостью смотрела на него.

– Проклятье, говоришь? – Славка до хруста сжал кулаки. – А снять его можно?

– Я не знаю, Славочка, – в голосе тетки послышались плаксивые нотки, а на глазах блеснули слезы.

– Не реви, – Славка протянул ей чашку. – Скажи лучше – кто она? Та мать, что прокляла нас?

– Она откуда-то с Севера к нам переехала, – Зинаида сделала несколько глотков и немного успокоилась. –  Надежда ее звали.

– Звали? Она, что умерла?

– Нет, – тетка покачала головой. – Живет, где и прежде. Дом на окраине, почти у самого леса стоит.

– Ясно, – Славка решительно поднялся.

– Куда?! Не пущу! – заголосила тетка и обхватила его обеими руками.

– Теть Зина, пусти. Все равно пойду, – Славка пытался вырваться. – Это остановить нужно.

– Не пущу! – уже рыдала Зинаида, все крепче прижимая племянника к себе.

Внезапно Славка перестал вырываться. Он трезво взглянул на вещи – идти на ночь глядя к незнакомому человеку – не совсем хорошая идея.

– Хорошо, – покладисто сказал он. – Не пойду.

– Правда? – тетка недоверчиво поглядела ему в глаза.

– Правда, – Славка поцеловал ее в морщинистую щеку.

– Ну вот и хорошо. Вот и славно, – Зинаида облегченно вздохнула. – Пусть будет, как будет. Глядишь, само-собой как-нибудь разрешится. А сейчас давай еще чайку попьем.

Славка молча кивнул.

«Завтра с утра. Непременно», – решительно подумал он, глядя на хлопочущую у стола тетку.

Ночь прошло беспокойно. Славка долго не мог уснуть, а когда проваливался в зыбкую дрему, его начинали мучить кошмары. То и дело перед ним вставало лицо отца с жутким оскалом и полными муки глазами. Появлялась Надежда, то в образе безобразной старухи, то в виде огненной дьяволицы с кожистыми крыльями. Она манила его к себе и громко хохотала. А под утро Славке привиделось, что он пытается пробраться сквозь бушующее пламя, к плачущим детям…

Он проснулся в поту и долго лежал, тяжело дыша и глядя в беленый потолок. За окном заголосил петух. Славка рывком сел на раскуроченной постели, поднялся и, стараясь не шуметь, оделся и выскользнул из дома.

Утро только начиналось. Далекий горизонт окрасился розовым. Небо уже утратило глубокую синеву ночи и посерело. Кое-где еще были видны поздние тусклые звезды. Придорожная трава была обильно покрыта алмазными капельками росы. Над полем плыла молочная дымка тумана. Воздух был прозрачен и чист. Казалось, его можно было пить. Пить, пить и пить, да так вдоволь и не напиться.

Славка вдохнул полной грудью. Осмотрелся – деревня еще спала. Не было слышно ни звяканья подойников, ни утренней брани хозяек на бестолкового пса, что крутится под ногами, ни затяжного кашля заядлых курильщиков, что первым делом, едва проснувшись, суют в рот дымящуюся отраву.

Тишина.

Славка вздохнул и зашагал по сонной улице.

Вот и крайний дом. Он остановился, перевел дыхание и решительно толкнул калитку.

Его уже ждали.

– Пришел все-таки? – раздался мелодичный голос. – Ну, заходи, коль пришел. Смелый. Дед-то твой и папка побоялись ко мне прийти.

Славка во все глаза смотрел на говорившую. Перед ним сидела молоденькая девчонка, лет двадцати, с короткой, под мальчика, стрижкой и россыпью веснушек на вздернутом носу.

– Ты кто? – спросил он.

– Надежда.

– Надежда? – недоверчиво протянул он. – Та самая?

– Та самая, – спокойно ответила девчонка.

– Но ведь… Прошло столько лет? – выдохнул Славка.

– И что с того? – Надежда лукаво прищурилась, отчего в ее глазах блеснули озорные искорки. – Ты здесь кого ожидал увидеть? Дряхлую старуху? Или огненную демонессу?

Она звонко рассмеялась.

Славка замотал головой.

– Ладно! – Надежда встала, оправила легкий сарафан и серьезно посмотрела ему прямо в глаза. – Говори, зачем пришел?

Славка не отвел взгляда.

– За что? – сквозь зубы процедил он. – Скажи, за что ты так с нами?

– За детей, – ответила она. – За моих детей. Твой дед не спас их тогда. Вот вы все и расплачиваться будете. До конца времен все ваше племя будет ходить вокруг деревни. Пока Солнце не погаснет или Луна не упадет на Землю, не будет вам покоя.

– Он не мог! – почти выкрикнул Славка. – Понимаешь, не мог! Я видел! Вокруг огонь и жар нестерпимый! Что ему нужно было делать?

– Сгореть вместе с ними, – глаза Надежды сузились, а голос зазвенел от ярости. – С мертвого какой спрос?

Славка задохнулся от возмущения.

– Довольно! – Надежда вскинула руку, не дав ему сказать. – Говори, зачем пришел?

Славка перевел дыхание.

– Сними проклятье. Прошу тебя, – он опустился перед ней на колени.

Надежда долго смотрела на коленопреклонённого, затем нехотя произнесла:

– Есть способ. Только, боюсь, ты не согласишься.

– Говори, – вскинулся Славка. – Я на все согласен, лишь бы не продолжался этот кошмар.

– Ну что ж, – она задумчиво потрогала мочку уха. – Дело твоё.

– Говори! – выкрикнул он.

– Ты должен добровольно согласиться занять их место. Прямо сейчас.

Славка ошарашенно молчал.

– Решай, – Надежда не отводила от него взгляд.

– Что я должен сделать?

– Умереть, – просто ответила она.

Повисла тишина, прерываемая громким дыханием Славки.

– Я согласен, – прошептал он и посмотрел ей в глаза. Там, он мог поклясться, забушевало пламя.

Надежда удовлетворенно кивнула и шагнула к нему.

– Да будет так, – она приложила раскрытую ладонь к груди Славки.

Сердце его громко стукнуло и остановилось. Он попытался сделать вдох и не сумел. Члены его одеревенели и стали слушаться с большим трудом. Невозможно было моргнуть и глаза моментально стали сухими.

Надежда долго и с интересом рассматривала его.

– Ну что ж, – сказала она. – Долг уплачен. Жертва принята. Как только наступит вечер, и тьма начнет вступать в свои права, тебе следует выйти за околицу и двигаться вокруг деревни в сторону уходящего Солнца. Кивни, если понял.

Шея не слушалась – не было прежней гибкости. И Славка в три приема кивнул.

***

Солнце уже давно отправилось дарить свет и тепло на другую сторону планеты. На темном небосводе сияли и перемигивались звезды. Редкие ночные птицы с писком пролетали мимо. Где-то далеко-далеко слышался шум моторов проносящихся по трассе машин.

Славка шагал по пыльной дороге, совершая свой первый круг в роли хранителя от нечисти.

Жертва была не напрасна. Он знал, что под осевшими могильными холмиками наконец упокоились отец и дед. Знал, что тетка ревет горючими слезами, провожая взглядом дерганую фигуру племянника. Знал, что в далеком городе капризничает Пашка, требуя папку. Знал, что существо, именующее себя Надеждой, навсегда исчезло из деревни. Знал, что в деревне никогда больше не будет киснуть молоко и не будут хворать дети.

Он все это знал.  И продолжал шагать вдоль деревни, внимательно глядя вокруг широко раскрытыми глазами, из которых текли его последние слезы.

 

*Чарга по-белорусски – очередь. Чаргавы — в беларусском фольклоре последний из числа похороненных на кладбище, выступающий защитником села перед Смертью.

 

Месть

 

Верите ли вы в сверхъестественное?

Не в ту дичь, что нескончаемыми потоками льется с телеэкранов. А в реально существующие потусторонние вещи? Такие, как проклятые места, как жаждущие отмщения неупокоенные души невинно убиенных, как заговоры, привороты и проклятия?

Не верите. Или, по крайней мере, сомневаетесь. Думаете: «Кто его знает? Все может быть».

Все может быть…

Я уже далеко немолод – седьмой десяток пошел. И прожил долгую, насыщенную событиями жизнь. Бывало в жизни разное, но всегда рациональное и поддающееся объяснению. За исключением одного случая, который произошел хоть и давно, но помнится четко, словно это было вчера.

Стоял конец семидесятых ХХ века. В великой стране была стабильность и благополучие, хоть и называлось это эпохой застоя. Дряхлый генсек вещал из телевизора про коммунизм и светлое будущее. Где-то в столицах диссидентствовала творческая интеллигенция и лица к ней приближенные. А в буржуйских странах притесняли негров и жестоко разгоняли демонстрации.

Но нам, тринадцатилетним подросткам, все это было до оранжевой ёлочки. Нас больше интересовал телевизионный фильм с Высоцким – «Место встречи изменить нельзя», песни групп «Аквариум» и «Абба».

А также то, что девчонки – вчерашние верные соратницы в проказах и играх, оказались совсем иными – таинственными и загадочными существами, от одного вида которых замирало дыхание и сердце начинало часто-часто биться в груди.

А еще мы чувствовали себя совсем взрослыми и спешили вкусить тех запретных радостей, что отличают мальчишку от взрослого парня.

Мы тайком курили сворованные у отцов папиросы, давились кашлем и вытирали предательские слезы, но стойко вдыхали едкий дым тлеющего табака.

Хотелось еще попробовать спиртного, но дома, в городе, это было опасно. Если на запах курева отец лишь улыбался в усы и грозил пальцем, обещая выпороть, то за винный перегар порка была обеспечена – случалось такое с соседскими мальчишками. И поэтому мы ждали лето с его свободой, бесшабашностью и поездкой в деревню к бабушке.

Я очень хорошо помню то лето семьдесят девятого года. Прошло почти полвека, но помню, словно это было вчера.

Июнь, жара. По пыльной дороге из родного города на нещадно гудящем ЛАЗе мы с братом отправились в деревню, где жила наша бабушка…

***

– Ох, хорошо! – конопатый Славик растянулся на прибрежном песке. – Водичка класс!

Он тряхнул мокрым чубом, отчего брызги полетели в разные стороны, обдав нас, играющих в карты, дождем холодных капель.

– Осторожнее, ты, – чернявый Генка с неудовольствием вытер ладонью разгоряченное жарким июньским солнцем тело и замахнулся на приятеля.

Славка только засмеялся и откатился подальше. Потом порылся в сваленной в кучу одежде и извлек пачку «Беломора» и коробок спичек.

– Кто будет? – он с хитрым прищуром уставился на нас.

В ту же секунду карты были отброшены, и мы все задымили. За исключением очкастого Юрки, который с неодобрением смотрел в нашу сторону.

– Держи, – Славка протянул ему дымящийся окурок. – Попробуй. Будь мужчиной.

Тот лишь покачал головой и, слегка картавя, произнес:

– Мне мама говорила, что курение очень плохо для зубов.

– «Говорила, курение», – передразнил его конопатый.

– А кто у тебя мама? – спросил я, затягиваясь.

– Мама – зубной фельдшер, – в голосе Юрки слышалась неподдельная гордость. – Она говорила, что от курения может случиться…

Он не окончил – Славка сплюнул длинной струей и презрительно хмыкнул:

– Подумаешь – фельдшер! Вот у меня мама врач-терапевт и дымит как паровоз. А то – фельдшер. Много твоя мама знает.

– Моя мама о болезнях зубов все знает! – Юрка сердито засопел и сжал кулаки.

– Ха, – конопатому явно хотелось драки со слабаком Юркой. – Ей, небось, только полы мыть доверяют.

– Да я тебя! – Юрка бросился к обидчику.

Но я встал между ними.

– Тихо-тихо. Успокойтесь, – я приобнял Юрку за плечи. Того трясло от негодования. – Слава, ты не прав. Что с того, что мама фельдшер, а не врач, как у тебя? У нас с Денисом, – я кивнул на брата, – папа шофер, мама диспетчер. У Генки – учителя. Разве это важно? Мы ведь друзья. И ссорится из-за этого…

– Тоже мне, друзья выискались, – сердито перебил меня Славка. И ткнул пальцем в Генку. – Этот вон в городе даже не поздоровался, когда встретились.

– Не видел я тебя, – невозмутимо ответил тот. – Объяснял же. Не видел.

– Конечно! Так проще всего, – Славка уселся на песок, достал новую папиросу и яростно задымил.

В это время меня кто-то дернул за руку. Денис.

– Ну? – я уставился на младшего брата

– Петь, скажи им, – заговорщицки прошептал он.

– Точно! – я хлопнул себя по лбу. Как я мог забыть? – парни, мы тут с Денисом одну штуку придумали.

Ребята вопросительно посмотрели на нас.

– Короче, – раздуваясь от гордости начал я. – Мы у бабки трехлитровую банку бражки стырили.

– Ну?! – подался вперед Генка.

– Она за сараем, в крапиве стоит, – затараторил мой брат. – Петька ее туда спрятал. А я на «шубе» стоял, пока бабка в огороде возилась, а Петька бражку сливал.

– Ну?!! – Генка терял терпение.

– Чего ты нукаешь? – улыбнулся оттаявший Славка. – Парни предлагают выпить. Правильно, Петруха?

– Ага, – я радостно закивал головой. – Только мы еще не придумали, где и когда.

– Чего тут думать? – деятельный конопатый взял дело в свои руки. – В лесочке, за памятником. Часиков в восемь. Только закуски надо бы.

И он посмотрел на Генку.

– Сделаю, в лучшем виде, – деловито кивнул тот. – Сала отрежу. Хлеба возьму. Огурцов из бочки натаскаю.

– Молодец! – хлопнул его по плечу Славка, и обернулся к Юрке. – Ну а ты? С нами?

– Ребята, это нехорошо, – Юрка ковырял ногой мокрый песок. – Моя мама говорила…

– Да что ты заладил: «Мама, мама»! – в сердцах воскликнул Славка. – Я тебе «мировую» предлагаю. Говори – идешь или нет?

И он протянул приятелю раскрытую ладонь.

– Иду, – Юрка после секундного колебания пожал протянутую руку.

– Вот и славно! Вот и договорились! – Славка щербато улыбнулся. – Значит, в восемь, у памятника.

Все согласно закивали, радостно смеясь в предвкушении новых впечатлений.

Восемь часов вечера для начала июня – совершеннейший день. Солнце только-только начинает свой путь к закату. Небесные птахи и не думают о ночлеге, а неутомимо носятся по голубому небу, оглашая все вокруг веселым щебетом. Кровопийцы-комары притаились в тени под листочками и ждут своего часа, чтобы в наступающих сумерках с противным писком вылететь на охоту и портить людям вечерний отдых.

В этот час, как было условлено, мы собрались у памятника воину-освободителю, что возвышался над братской могилой у въезда в деревню.

Мы с братом притащили в авоське, замотанную для конспирации в тряпки, трехлитровую банку бражки.

Хозяйственный Генка принес изрядный шматок сала, несколько сморщенных прошлогодних соленых огурцов и полбуханки черного хлеба.

Славка – пару пучков зеленого лука и, конечно же, пачку «Беломора».

Даже Юрик пришел не с пустыми руками: бутылка лимонада «Буратино», погнутая алюминиевая кружка и две толстых свечки.

– Это еще зачем? – Славка кивком указал на свечи.

– Темно станет. Зажжем и будет хорошо, – ответил Юрик.

Конопатый только сплюнул от досады и пробурчал что-то себе под нос.

– Зря ты так, – вступился за приятеля Генка. – Юрка молодец. Он единственный догадался кружку прихватить. А то пришлось бы прямо из банки хлебать.

Славка ничего не ответил, он смотрел на стремительно темнеющее небо. Нет, это не ночная тьма опускалась на деревню, это с севера, клубясь и перекатываясь, фиолетовой громадой наползала огромная грозовая туча. Она то и дело освещалась вспышками и зарницами, сопровождаемыми пока еще негромким рокотом.

– Накрылся пикничок, – Генка грустно смотрел на небо.

– Ага. Сейчас, как сыпанет, да как вдарит! – подхватил Денис. – И будем мокрые как цуцики.

– Тогда по домам, – с радостным облегчением сказал Юрик. – Сама природа против этого безобразия, что мы затеяли.

– Дулю тебе и твоей природе, – Славка сунул приятелю под нос крепкий кукиш. – Пикник состоится при любой погоде. Идем в баню.

– В баню? – я в изумлении уставился на него.

– Ты что, рехнулся? – Генка покрутил пальцем у виска.

– Мне папина мама говорила, что там нечисто, – тихо произнес Юрка. – Что-то там нехорошее водится.

Мы с Денисом переглянулись и согласно закивали – наша бабушка тоже предупреждала, чтоб «ни ногой» туда. Да и страшные слухи ходили по деревне об этом старом заброшенном строении на пригорке у речки.

Баню построили давным-давно – еще до войны. Колхоз тогда расстарался и возвел добротное кирпичное здание, разделенное на две половины – женскую и мужскую, для помывки трудящихся. Но недолго довелось париться колхозникам и колхозницам в новой бане – грянула война. А после про баню отчего-то забыли и перестали использовать по назначению. Да и вообще старались обходить стороной. Так и осталось стоять на отшибе кирпичное здание, угрюмо глядевшее перед собой маленькими подслеповатыми окошками. Иногда, по слухам, оттуда по ночам доносились жуткие крики и виднелись отблески пламени. Хоть в эти слухи никто особо не верил, всё равно все старались держаться от старой бани подальше.

– Нет, я не пойду, – заявил Юрик. – Папина мама говорила…

Славка обидно рассмеялся.

– Это бабкины сказки. В них верят только дошколята и, – он бросил взгляд на Юрика. – Маменькины сынки.

Я видел, как у Юрика побелели щеки, и он сжал кулаки.

– Вы как хотите, а я иду, – продолжал Славка. – И если вы мужики, то пойдете со мной.

Он обвел нас прищуренным взглядом. Мы с Генкой хмуро переглянулись и синхронно кивнули – нам не улыбалось, что конопатый Славка разнесет по городу, что мы сдрейфили вечером посидеть в развалюхе.

Славка перевел взгляд на Дениса.

– Я, как Петя, – поспешно сказал брат.

Славка кивнул, победно улыбнулся и посмотрел на Юрика.

– А ты, очкарик? – кривя губы спросил он. – С нами или как?

Юрик посмотрел на нас, обреченно кивнул и нехотя произнес:

– С вами.

– Ну тогда пошли, нужно торопиться, – Славка указал на небо. – Гроза уже близко.

Действительно, пока мы препирались, небо затянуло темным. Молнии блискали все ближе и ближе. Раскаты грома звучали непрерывной канонадой.

– Побежали! – скомандовал Славка. И мы стремглав бросились к реке, где на пригорке, почти у самого леса стояла старая заброшенная баня.

Нам повезло: первые тяжелые капли успели лишь несколько раз звонко хлопнуть нас по макушкам, прежде чем мы вошли полумрак бани.

Ливень сыпанул стеной, как только входная дверь была захлопнута. Мы сгрудились в тесных сенях. Стояли и слушали наше прерывистое дыхание и то, как за стеной водопадом рокочет дождь, как грохочет гроза, подбираясь все ближе и ближе. Всем было немного не по себе.

Чиркнула спичка и из темноты выступили наши испуганные лица с горящими глазами.

– Тэкс, что мы имеем? – Славка приподнял огонек повыше.

В неровном, колеблющемся свете горящей спички мы разглядели абсолютно пустой, узкий и запыленный тамбур.

– Нет. Не пойдет, – вынес вердикт конопатый. – Идем дальше.

Он зашипел, ожегшись о догоревшую спичку. Огонек погас и стало темно. Славка опять зажег спичку и собрался было толкнуть следующую дверь, но его остановил Генка.

– Погоди. А если кто из взрослых нагрянет? Засекут ведь, – рассудительно произнес он.

– Хэ! Не проблема, – заявил Славка, и осветил входную дверь. – Смотри.

На двери, в широких скобах, имелся массивный кованый засов, бурый от ржавчины. Конопатый чуть напрягся и с усилием задвинул засов в паз.

– Так нормально? – спросил он, поглядывая на Генку.

Тот удовлетворенно кивнул:

– Сойдет.

Славка хмыкнул, толкнул следующую дверь и опять зашипел, обжегшись.

– Слышь, очкарик, где твои свечки? – обратился он к Юрику. – Так никаких спичек не напасешься.

– У меня вообще-то имя есть, – буркнул Юрик, протягивая свечу.

Славка проигнорировал замечание приятеля. Через несколько секунд тьма отступила под робким язычком пламени.

– Предбанник, – объявил Генка.

– Н-да, – протянул Денис. – Тоже не особо.

Пол был усыпан битым кирпичом, завален обломками мебели и еще какой-то рухлядью.

– Свинарник какой-то, – я посмотрел на Славку. – Что, будем здесь?

Тот только отмахнулся, задвинул на двери засов и двинулся дальше. Мы последовали за ним, осторожно обходя завалы и кучи хлама.

– Давайте сюда, – Славка уже распахнул дверь в следующее помещение и светил туда свечкой. – Будем здесь. Как будто специально для нас подготовлено.

Он шагнул внутрь. Мы зашли следом и огляделись

Это оказалась моечная. Просторное помещение со щелястым, для слива воды, полом, низким потолком и широкими каменными скамьями. Обшитые потемневшими от времени досками стены не имели окон, лишь под самым потолком было одно, маленькое, даже не окно, а скорее вентиляция.

– Точно, будто для нас, – удовлетворенно сказал я.

А хозяйственный Генка уже расстелил газету и стал раскладывать припасы на невысокой каменной скамье.

Вскоре мы расположились вокруг импровизированного столика. Горели две свечи. И от их света наши изломанные тени танцевали причудливый танец по стенам и потолку. За окном все также шелестел дождь и громыхали раскаты грома, время от времени загораясь отблесками молний в узком окошке под потолком.

Алюминиевая кружка с брагой шла по кругу. В голове приятно шумело, и все страхи были позабыты, а сидящие рядом мальчишки казались самыми лучшими, самыми верными друзьями в мире.

Мы выпивали, хрустели огурцами и зеленым луком, наперебой рассказывали истории и анекдоты, смеялись над самыми глупыми шутками.

Очередная яркая вспышка молнии, проникшая сквозь маленькое окошко и оглушительный раскат грома, от которого затряслись стены, заставил нас замолчать. Звенящая тишина наполнила все вокруг. И в этой тишине стали отчетливо слышны тяжелые шаги над нашими головами: шаг, тишина, шаг, тишина, шаг… Все стихло.

– Это голуби, – беспечно махнул рукой Славка. – Тут их тьма-тьмущая на чердаке обитает.

– Совсем дурак? – прошипел Юрик. – Какие голуби в подкованных сапогах?

– Да я тебя, очкастый, за дурака, по самую шляпку, как гвоздь в землю вгоню! – Славка, выпятив нижнюю челюсть, стал неуклюже подниматься.

Отблеск молнии через окошко. Ужасный грохот, от которого на миг зазвенело в ушах. И хлопнула дверь в предбанник.

– Ты же ее на засов закрыл? – дрожащим голосом спросил Денис, обращаясь к Славке.

– Ага, – кивнул тот и облизнул пересохшие губы. – Там засов, танком не сломаешь.

– Тихо! – пошептал Генка. – Слушайте!

Мы затаили дыхание. Стало слышно, как под тяжелыми шагами хрустит мусор.

– Мама, – пискнул Юрик.

– Заткнись, – прошипел Славка.

И в ту же секунду кто-то со страшной силой ударил в дверь.

– Ты закрыл ее? – Генка побелевшими глазами смотрел на Славку.

– Ага, – кивнул тот. – Там засов такой же…

Он не договорил, яркая вспышка молнии осветила полутемное помещение, в этой вспышке стена стала прозрачной, как витрина в магазине, и мы увидали высокую темную фигуру за дверью. Пронесся порыв холодного ветра и задул свечи. Комната погрузилась в непроглядный мрак.

Тоненько, по-девчоночьи, завопил Юрка. Заголосил что-то непонятное Денис. Заорали в голос Славка и Генка. Я тоже пытался кричать, но сразу же сорвал голос и из горла моего вылетал лишь тоненький писк.

Еще вспышка. И прямо перед нами возник мужчина. В темном, перепоясанном широким ремнем, пиджаке и таких же брюках, заправленных в высокие сапоги. Отсвет молнии длился всего лишь мгновение, но я отчетливо разглядел его облик, его белое лицо, которое пересекала страшная рана, рассекающая череп почти пополам. Мужчина стоял перед нами, он ухмылялся ощеренным ртом, в котором были видны осколки зубов и протягивал к нам руки с неестественно длинными пальцами.

Как птички, попавшие в клетку, мы заметались по темной комнате. Первым к окошку бросился Денис. Он ужом выскользнул в узкое отверстие. За ним рванул Генка. Секунда, и его ноги, одетые в кеды, мелькнули в окне. Невысокий Юрик подпрыгивал, пытаясь достать до подоконника.

– Давай, очкарик! – завопил Славка, рывком вскинул его к окошку и сам рванулся следом.

Я был последним. Подпрыгнул, ухватился за скользкий подоконник, подтянулся и уже стал протискиваться наружу, как ледяные пальцы ухватили меня за щиколотку.

– Мама! – просипел я, и соскользнул вниз.

Хватка внезапно разжалась. Вспышка. И я увидел, что вокруг страшного мужика стоят три невысоких фигуры в белых длиннополых одеяниях. Мужик дергался и кружился между ними, пытаясь вырваться из кольца. А белые все ближе и ближе приближались к страшилищу. Тот воздел руки и страшно закричал.

Я не стал дожидаться чем все это закончится, одним прыжком достиг окошка и через секунду вывалился наружу, прямо на руки зовущего меня Славки.

– Живой? – выдохнул он.

Я кивнул.

– Тогда бежим! Все уже смылись, – он дернул меня за руку, и мы побежали.

Бежали под проливным дождем, пригибаясь от ярких вспышек молний и вздрагивая от раскатов грома.

В деревне разделились – каждый побежал к себе. У калитки меня поджидал Денис.

– Петька! Живой! – радостно прошептал он. И обнял меня.

Несколько минут мы с братом стояли, обнявшись под струями дождя. Потом пробрались в дом. Скинули мокрую и изорванную одежду, и тихо, чтобы не разбудить спящую бабушку, прошмыгнули в свою комнату.

Всю ночь Денис метался в горячечном бреду. У него поднялась температура. Ртуть на градуснике доползла до отметки в сорок градусов. Бабушка охала и причитала. Поила его каким-то отваром и поминутно обтирала мокрым полотенцем.

Утром старый усатый фельдшер осмотрел брата, вздохнул и произнес непонятное слово:

– Пневмония.

Потом закурил беломорину и сказал испуганной бабушке:

– Я машину из города вызвал. Еще двое таких же, – он кивнул на брата. – В больницу им нужно.

– А еще кто? – всплеснула руками бабушка.

– Андреевны и Марковны внучата, всю ночь температурили, – устало ответил фельдшер.

Докурив, он затушил окурок и подозвал меня. Долго осматривал, слушал легкие, заглядывал в рот и щупал шею. Затем хмыкнул и бросив:

– Здоров, как конь, – отправился по своим делам.

Когда УАЗик увез Дениса, Юрика и Генку в город, я тайком выскользнул из дома и бросился к Славке. Встретились мы на половине дороги – приятель спешил ко мне. Не сказав друг другу ни слова, мы, не сговариваясь, отправились к бане.

Некоторое время, из кустов, мы рассматривали кирпичное строение, потом осторожно приблизились. Подошли к двери, и Славка подергал за ручку. Было заперто. Он нагнулся и посмотрел в щелку между косяком и дверью.

– Засов, – сообщил конопатый и озабоченно осмотрелся. – Пошли к окну.

Поочерёдно подсаживая друг друга, заглянули внутрь. Там все было, как и вчера: в полумраке было видно, что на скамье стоит полупустая банка с бражкой, лежит нехитрая закуска и уныло торчат две оплывшие свечи. И больше ничего. Никаких следов страшного мужика или белых фигур.

– Н-да, – протянул Славка, отходя в сторону и глядя на окошко. – Узкое. Через него только кошка и пролезет. Как мы умудрились?

– Я рубашку порвал, и живот исцарапал, – сказал я.

– Я тоже, – Славка задрал майку и продемонстрировал ободранные бока.

– Вот вы где, – раздался голос.

Мы вздрогнули и обернулись – позади нас стояла моя бабушка.

– Я так и думала, что без бани не обошлось, – она внимательно смотрела на нас. – Говорила же – не ходите.

Мы стояли потупившись. Бабушка помолчала, вздохнула и сказала:

– Пошли домой, там все расскажете.

И, не дожидаясь нашего согласия, засеменила прочь.

На столе под цветущей яблоней попыхивал самовар, по чашкам был разлит ароматный чай и стояли свежие пирожки и ватрушки. Расположившись у стола, мы под пристальным бабушкиным взглядом наперебой рассказывали о вчерашнем происшествии. Рассказывали все, от начала и до конца, лишь утаив про украденную бражку.

Выслушав нас, бабушка долго молчала, глядя в никуда пустыми глазами, в которых плескались боль и слезы. Потом она тяжко вздохнула и тихо произнесла:

– Это Яшка-полицай был.

– Кто? – не понял я.

Бабушка опять вздохнула и продолжила:

– Уж какие во время войны немцы звери были, только куда им до наших. Полицаи за малейшую провинность наказывали, мучили, издевались. А баню приспособили для расправ и пыток с неугодными людьми. И Яшка самым жестоким, самым ярым был. Скольких он там замучил – одному Богу известно.

Она перевела дыхание.

– А когда наши наступать стали, немцы бежали. Бросали всё, своё и награбленное. И прислужников своих оставляли. Тогда Яшка и схоронился в бане, думал, не найдут, думал, пересидит и скроется в лесах. Да не тут-то было. Хромой Егор, дед твой, – бабушка кивнула на раскрывшего рот Славку, – средь бела дня в баню пошел и зарубил топором Яшку. Тело в лес выволок и запретил хоронить. Так и лежал тот с разрубленной головой, пока звери не растащили.

Бабушка умолкла. Повисла тишина.

– А белые те, – не выдержал я. – Они кто?

– Не знаю точно, – бабушка пожала плечами. – Но думаю – Сомовы. Последние, кто смерть в тех стенах принял. Они еврейского мальчика прятали, за то и поплатились. Мама и две дочки. Отомстили они, значит. После смерти, но отомстили.

Мы молчали. Славка уставился в стол, бабушка теребила косынку, а я смотрел на далекий лес и думал, что даже после смерти злодея настигла расплата. Не смог он спрятаться от душ замученных им невинных людей.

– Никому об этом не рассказывайте, – тихо велела бабушка. – И друзьям своим скажите.

Мы со Славкой закивали: о таком не рассказывают, да и кто поверит.

И действительно, встречаясь с друзьями, мы никогда не вспоминали о том страшном дождливом вечере.

Друзья наши болели тяжело и долго. Но в конце концов пошли на поправку и выздоровели.

***

Потом была жизнь. Она раскидала нас в разные стороны.

Мой брат, Денис, в восемьдесят шестом погиб, исполняя интернациональный долг в Демократической Республике Афганистан. 

Генка трудится на ниве сельского хозяйства. Уважаемый человек. Агроном.

Юрик в конце восьмидесятых перебрался на историческую родину – в Израиль.

Конопатая физиономия Славки довольно часто мелькает на экране телевизора. Он стал артистом.

Я иногда бываю в деревне. Бабушки уже давно нет в живых. Дом ее обветшал и требует ремонта. Да все как-то недосуг.

А баня все так же стоит на пригорке, у изрядно обмелевшей речки. Старое, никому ненужное кирпичное здание, побитое временем и непогодой. Баня почти утонула в зарослях кустов. Невысокие сосны окружают ее со всех сторон, а на крыше поселились три тоненьких белоствольных березки.