Ирина РАКША. Хлеб наш насущный

Новелла / Илл.: Художник Ярослав Чижевский

Однажды журналистка меня спросила: «А Вы помните своё первое (она улыбнулась) – 1 сентября?»

 Я задумалась. Действительно, а каким оно было? И всё-таки вспомнила нечто очень давнее...

...Наконец-то настал 1945-й победный год. Но страна, истерзанная войной, ещё никак не могла прийти в себя. Буквально голодала, не было урожаев, не было хлеба. И даже Москва голодала. Да так, что ввели талоны и карточки на продукты. На месяц – 200 грамм сливочного масла (по цене 1050 рублей) и хлеб, одна буханка за 1000 рублей. (При средней зарплате в 1000 рублей).

В тот год папа-танкист вернулся с фронта, слава Богу, живой и даже не раненый. Вся грудь в орденах и медалях. Но пойти работать как прежде на сельхозвыставку не мог. ВСХВ, разбитая от фашистских бомбёжек, была ещё долго закрыта. А в Сельхозминистерство в отдел сельхозтехники, куда папа подал заявление, надо было ждать. А пока тем летом он решил поехать нам, всей семьёй, на Украину в его родное село Пединовку, к его младшей сестре Надежде, вдове с двумя сынками-погодками. Тем более, что в школу мне было ещё рано. Там, в Пединовке, хлеба тоже, конечно, не было. Зато были кукуруза, тыква, горох. И сады, сады… Фруктов полно, прямо у хаты растут. «Ещё дед сажал, – отец помолчал с минуту. – Если, конечно, фашист не вырубил. И Надежда нам будет рада. Её погодки нашей доче почти ровесники. Пора бы с братьями-то познакомиться. А сестра даже козу завела».

И мы, заперев в Останкино нашу барачную комнату, уехали на Украину.

Родовая папина хата, где хозяйничала тётя Надя с детьми, была в селе крайней. Зато сад, полный фруктовых деревьев, смотрел в просторную жаркую украинскую степь, где пролегал в Черкассы старый, пыльный шлях. И по нему попарно, лениво тянулись на ярмарку рогатые волы, покусанные слепнями. Тащили длинные телеги с мешками дорогой соли. А изнурённый жарой, палящим солнцем селянин, лёжа на горе соли в рваных шальварах и вышиванке, порой сонно вскрикивал в небо: «Цоб–цобэ. Цоб–цобэ!». Напоминал о себе рогатым волам, вяло шевеля лозиной.

 Урожай в садах в тот год был как всегда богатый, ноге ступить некуда от красных яблок, синих крупных слив и ароматных жёлтых груш. И эта благодать сразила нас. После московской голодухи мы буквально набросились на эту роскошь. И мама сразу принялась варить варенье во дворе, в тазу на печурке. Нельзя же добру пропадать.

Хозяйка тётя Надя следила за животиной. Коза, поросёнок, гуси. А папа принялся за ремонт хаты и даже сколотил туалет.

Однако август уже был на исходе, лето кончалось, и папа сказал маме: «А почему бы, Нинуська, не отдать нашу доньку в сентябре в школу? Пускай учит мову. Вдруг пригодится. Я могу завтра пойти и договориться». И мама с радостью согласилась.

Вот так я и оказалась в средней пединовской школе. Принарядив в чистенькое, мама отвела меня туда 1-го сентября. Как говорится, «первый раз в первый класс». Правда, это была не московская школа, да и класс необычный. Посередине села красовалась большая белёная хата (как и все остальные в Пединовке) с резными наличниками и с нахлобученной по самые окна толстой соломенной крышей. А в большом, просторном классе (тоже с белёными стенами) стояли длинные столы и лавки, за которыми сидели дети разного роста и возраста. А учительница на всех была одна, общая. И я не понимала, о чём она говорит то одним детям, то другим по-украински – языком быстрым, напевным. По-хохляцки, как в шутку говорила моя мама. Да и папу она, улыбаясь, часто называла «ах ты моя хохляндия». И мне в Москве на праздники мама плела и надевала украинские веночки. И танец «гопак» под её аккомпанемент я танцевала отлично.

 И у этой учительницы на уроках я могла отгадать лишь редкие, схожие с русским, слова. Перемена начиналась со звонка не колокольчика, а глухим дребезжанием ботало, с которым одинокие коровы паслись по лугам, чтобы не потеряться. В это самое ботало «звонил» под окном старик – сторож, поскольку в селе электричества тогда ещё не было. Заслышав такой «звонок», вся ребятня высыпала во двор, и я за ними. И тогда все начинали что-то жевать. Кто варёную кукурузину, кто грыз яблоко, продолжая при этом разглядывать меня с любопытством. А я достала из кармана свой хлеб, посыпанный сахарным песком, заботливо приготовленный мамой. Вышла во двор и учительница и, проходя мимо, спросила:

 – А цэ шо у тэбэ?

Я сразу её поняла и ответила:

 – Хлеб.

И в тот же момент вокруг меня раздался дружный хохот! На разные детские голоса. Такой, что я испугалась: «Что, что я не так сделала? Не так сказала?» Улыбалась и учительница и по-русски сказала мне назидательно и, как бы оправдывая своих учеников:

– Надо правильно говорить не «хлеб», а «хли-иб». Поняла? Хлиб, – и ушла.

А ребятня вокруг ещё долго смеялась, передразнивая меня «Хлеб... Хлеб...» А я спрятала недоеденный сладкий кусочек в карман и стояла с полными слёз глазами...

А вечером, когда смерклось и на село над хатами и садами упало чёрное небо в проколах звёзд, и вся наша семья (родители, тётя с детьми) собралась за столом ужинать и обсудить мой первый учебный день в пединовской школе, мама невзначай попросила кого-то подвинуть к ней ближе тарелку с аккуратно нарезанными краюхами хлеба. Его испекли из последних остатков муки, сметённых со всех уголков деревянного ларя. И тут я гордо, и громко, чтоб слышали все и, конечно, надеясь на похвалу, произнесла:

– А правильно надо говорить не хлеб, а хли-иб.

На секунду застыла тишина, но потом вдруг дружный смех залил хату. Надо мной все смеялись, искренне и по-доброму. И папа тоже сквозь смех сказал:

– Ну вот, доня, даже и новую мову за день освоила. Вот тебе и «День знаний».

А я оторопела. Сперва сидела недоумённо, как каменная. А потом вдруг рванулась из-за стола в дверь, выскочив вон из хаты. И с плачем, миновав двор, забежала в какой-то сарай и там забилась в тёмный угол на сено. И всё всхлипывала, утирая ладошками мокрые щёки. А растревоженные сонные гуси, тихонько сочувственно погагатывали, пока папа не нашел меня, уже спящую, и на руках не отнес в дом.

 Вот таким я вспомнила моё первое «1 сентября» ХХ века.