Артём ПОПОВ. Рассказы «Ещё поживём», «Прилетит вдруг волшебник…», «Иван-чай цветёт один раз»

Илл.: Художник Екатерина Калиновская

 

Ещё поживём

(цикл рассказов)

 

В ТОМ САМОМ МЕСТЕ…

 

Баба Тоня забежала к нам с утра пораньше и, как всегда, не стучась:

– Спитё? А чё обутку-то много на крыльце?

Не дожидаясь ответа, затараторила:

– Зашла, значит, к Табачихе за рассадой кабаков. Сидим, трындим. Вдруг вижу: за ухом у неё клещ ползёт. Танька, говорю, нешто не чуешь?

Табачиха, для меня – Татьяна Петровна, она старше бабы Тони лет на двадцать, значит, ей уже под восемьдесят. Но подружки они – не разлей вода. Пенсию Татьяна Петровна получает большую: много лет отработала маляром, красила отсеки подводных лодок. Все глаза та вредная краска выела: толстенные очки помогают плохо. А баба Тоня, наоборот, видит всё и всех. Как себя помню, она всегда работала уборщицей в клубе и сохранила зрение единицу.

– Так вот, старая испужалась и побежала в больницу. В горку быстрее меня влетела, будто вертолёт. Боится она как этих клещей! – продолжила свой рассказ баба Тоня. – В прошлом годе у Кольки Лыкова клещ в то самое место заточился, так было делов-то!

– Куда-куда? – спрашиваю и не верю.

– Туды. В мужское хозяйство. В поле где-то подцепил клеща, сам никак не выцарапает. Пришлось бедному идти в больницу. А там Маркеловна, родственница его дальняя, дежурила. И ему неловко, и ей, бабе, тоже. Пришлось звать Ольгушу. Той хоть откуда доставать – всё равно. Я Кольке-то и говорю потом: ты свою калитку широко больше не открывай на поле!

Пока баба Тоня шумно пила чай с сушками, из больницы вернулась Табачиха.

– Достали. Клещ с яйцом был, – выдохнула облегченно. – Три укола Маркеловна всадила! Я ведь страшно их боюсь, этих гадов. Гриша-то мой из-за них удавился.

И без того слабый голос у бабушки стал ещё тише, кончиками цвётного платка она стала утирать мигом набежавшие крупные слёзы. Муж Татьяны Петровны несколько лет назад повесился в дровянике: он страшно мучался от неизвестной болезни.

– Голова у Гришеньки шибко болела. Думали рак, в онкологию возили, а оказался клещ. Только при вскрытии розовое пятно под лопаткой обнаружили… – рассказала она уже спокойно. – Ладно. Засиделась я, робята, у вас.

Табачиха крепко затянула платок под подбородком.

– Тонька, ты кабаки будешь брать? А то выкину.

– Пошли-пошли, полдня клещ у нас выпил, – засобиралась баба Тоня.

С горки дорога женщинам домой быстрее. Снова первая бежит Табачиха, баба Тоня за ней едва поспевает.

 

НЕРАВНЫЙ БРАК

 

Баба Тоня решила во что бы то ни стало найти жену для сына. Надоело ей одной терпеть бесконечную пьянку Генашки, стирать его грязные носки.

Неделю назад он, наплевав на приметы, шумно отметил сорокалетие, гудела вся деревня.

 – Намучалась! Хватит! Пусть какая-нибудь баба его возьмёт. Сколько мне ещё осталось пожить-то… – с крика баба Тоня за секунды переходила на плач.

И, правда, жалко её.

Подходящих вариантов для женитьбы было мало: либо сопливые малолетки, либо такая же «синева», как он сам. Оставалась только… Да, Светка, старая подружка самой бабы Тони. «Старая» – слово неслучайное. Светлане было годков на пятнадцать больше, чем Генашке, но выглядела она, по определению многих, «ещё ничего».

Всю жизнь Светлана жила одна. Когда-то вместе с бабой Тоней работала в деревенском клубе методистом. Так что знакомить Генашку с ней и не надо было. Раньше он её даже тётей Светой называл. Но когда это было? Когда он ещё «Спокойной ночи, малыши!» смотрел.

В общем, план сватовства у бабы Тони был такой: как можно чаще отправлять сыночка в гости к подруге. Сначала помочь ей дров наколоть, да чтоб Светлана его чаем напоила... Потом крыльцо поправить…

Светлана была не против мужчины в её давно скучающем по такому хозяину бабьем доме.

В другой раз женщина рубаху решила зашить Генашке – порвалась. А поскольку на дорогу не шьют, Генка домой не пошёл, а впервые остался у тёти Светы, то есть Светланы, на ночь. Чего уж она там ему подмешала в чай – неизвестно.

Прошло две недели. Генашка у матери не появлялся, но исправно ходил на работу. Значит, не пил. Уже это радовало мать. Баба Тоня переделала дома все дела и… заскучала по Генашке. Некого ругать.

Пошла в гости к Светлане. Или к сыну?

Генашка лежал, смотрел телевизор. Старая молодая жена пекла пироги.
И такое зло взяло вдруг тётку:

– А чего это ты развалился? Мати одна живёт, хоть бы зашёл, проведал! Может, померла уже.

Баба Тоня пронзила кинжальным взглядом недавнюю подругу.

– Тонь, ты чего? – Светлана удивилась: вроде сама всё делала для того, чтоб нас свести, а тут…

– Чего вылупилась? Толстозадая! Навалилась на парня и рада? Ты на себя посмотри: он тебе в сыновья годится!

Взгляд бабы Тони упёрся в репродукцию известной картины, которая висела прямо на стене: молодая девушка и седой старик идут под венец.

– У вас тут тоже неравный брак! А ну, живо собирайся домой!

Семейная жизнь у Генашки и Светланы закончилась.

 

ДОРОГОЙ СЫН

 

Это не стало новостью: Генашка опять в запое. Тяжёлом и дурном. После выходных на пилораму он не вышел: с Витькой бобылем было выпито семь бутылок водки.

В дни запоев сына баба Тоня приходила ко мне пожаловаться и поесть.

– Все нервы вымотал, сволочуга! Всё пропил. Лежит в одежде на чистой кровати. В туалет пошёл – бумаги нет, так с газетой.

Генашка матери не давал ни копейки, хотя жили они в одном доме, одним хозяйством. Пенсии тётке едва хватало на самое необходимое – хлеб, молоко, куру.

– Вот куплю себе холодильник, поставлю в спальню и замок повешу. Пусть подыхает с голодухи.

Геннадий был старшим сыном, нагулянным. А получилось как? Тоньке не было и семнадцати, когда в её родную деревню пожаловали молдаване: выкупили делянку леса. Могучие северные сосны уехали в жаркую республику вместе с окающей девушкой Тоней. Там она и родила мальца от чернявого лесоруба с библейским именем Давид. Повел себя Давид на родине некрасиво – снова загулял. Обратно Тоньку пришлось забирать матери.

– Надо было утопить младенцем этого Генушку. Всю душу из меня вынул. Упился бы он уже!

– Что ты, не греши! – успокаиваю, как могу.

На следующий день баба Тоня заявилась вдруг радостная, чем смутила меня.

– Пошла утром в туалет, смотрю – бумажка на полу тысячная лежит. Не поверила. Только до меня Генашка был. Не с газетами, а с тысячами, значит, ходит в туалет! Дорогой сынок у меня! – хохотала баба Тоня.

Зелёную бумажку она, конечно, прибрала.

Надо сказать, прятать деньги друг от друга у них было семейной традицией: мать рассовывала пенсию в бельё, он – в дрова. В этот раз Генашка ничего другого придумать не мог, как засунуть остатки аванса в туалете за плинтус. Зоркая баба Тоня случайно увидела голову Ярослава Мудрого на банкноте...

– Вроде продуктовая машина из города проехала, – выглянула в окно. – Пойду куплю ему хоть ножку на суп. Завтра, может, проспится и выйдет на работу…

 

 

СКОВОРОДА… ИЗ ОГОРОДА

 

У Тамары прогорела сковорода-«тефалька». Казалось бы, что за мелочь, но она была единственная в хозяйстве, привезена из города. На сковороде женщина жарила картошку или грибы, да рыбу, что приносил сосед.

Тамара жила огородом, и он ей давался нелегко. Четверть века она работала фотографом в областном центре. Взяла как-то раз до зарплаты микрокредит в шарашкиной конторе, а отдать вовремя не смогла. Долг тикал как секундные стрелки. Нагрянули коллекторы раз, два… В общем, с квартирой пришлось расстаться.

– Дура я, дура! Как могла взять в долг у этих бандюгов! – рассказывала она. – Хорошо, хоть живая осталась.

Вместо расчёта в фотоателье, где Тамара работала, отдали торшер, возле которого она делала снимки счастливых семей. Бедная женщина вернулась в родную деревню. Отец с матерью к тому времени уже ушли на тот свет, дом стоял пустой, но жить в нём было можно.

Пенсию Тамара ещё не заслужила, а работу в деревне найти не могла – свои слоняются без дела. Так и возилась полдня с огородом, полдня смотрела в окно на прохожих. Думала про себя, как бы она получше сфотографировала своих земляков у торшера. А сниматься за деньги они не хотели – была б нужда!

…Про сковороду рассказала нам вездесущая баба Тоня, она знала все новости в деревне:

– На чём жарёху-то будешь теперь делать? – спрашиваю Тамарку. – Ох, не знаю, говорит. И пошла копать картоху. Копала-копала и выкопала… сковороду. Чугунную. Под окнами кухни аккурат. И говорит мне: «Это мне Бог послал, чтобы я голодной смертью не умерла»…

Сковороду Тамара отмыла от земли. Теперь жарит и радуется.

Объяснение странной находки оказалось намного прозаичнее: сковороду выбросила мать Тамары во время очередной ссоры с пьяным мужем – тот всё норовил этой чугуниной её ударить… Так и пролежала сковорода несколько лет на огороде, дождавшись своего часа.

 

СЕСТРИЧКИ-СОРНЯЧКИ

 

Соседями по двухквартирному дому у бабы Тони была, как сказали бы чиновники, неблагополучная семья. Родителям было не до детей, а до бутылки. Две маленькие девочки росли, как сорнячки. Никому не нужны, никто за ними не ухаживал, а они, наперекор всему, крепли и крепли. В сад ходили обе и, к удивлению, ничем не болели.

– Гляжу из окна, а Катька с Машкой каждая по полену в дом тащат. Тяжело, бедным. Родители шары залили опять и курят в беседке…

Баба Тоня рассказывала очередную историю про соседей.

Мать девочек уже отсидела пару лет – по пьяни пырнула ножом мужа. Тот её простил и просил суд не лишать свободы. Говорят, даже плакал на суде. Однако женщине дали реальный срок. «Тяжкое телесное повреждение» – прокурор не мог на это закрыть глаза.

Отсидела она не полный срок – по УДО (условно досрочное освобождение) выпустили. Вышла и снова пьёт. Но в этом ничего удивительного. Страшнее другое: наравне пьёт и её мать, а той восемьдесят с большим гаком.

– Ты, старая, сдурела?! Окочуришься ведь! – пыталась образумить баба Тоня своих неспокойных соседей. – Как дети будут печку топить? Сожгут весь дом!

Баба Тоня отправилась к соседям сама, затопила печь. А старуху, случайно или нет, ткнула локтем, и та полетела на диван.

Мы серьёзно боимся за неё:

– Баба Тоня, не ходила бы ты туда. Попадёшь ещё под раздачу!

– Сейчас! Я им так задвину, что все лягут.

Ох, крутая баба Тоня! Но девочек как жалко…

 

ДОМОЙ НАВСЕГДА

 

Деревню Мармушино забросили давно. Ещё стояли срубы изб, но вместо жителей из разбитых окон любопытно выглядывал только иван-чай, словно спрашивая: кого ещё нелёгкая сюда занесла?

А занесло пару лет назад местного жителя, сына Кирилловны, Ивана, который после службы в армии уехал из Мармушина и всю жизнь прожил на Северах.

Близ этой деревушки московские археологи искали стоянку древнего человека. И нашли. Деревенским жителям научным языком объясняли, что мощность культурного слоя составляет столько-то там сантиметров и что собранный учёными инвентарь – кремневые осколки и мелкие фрагменты керамики – позволяли отнести эти человеческие поселения к эпохе неолита. В такое глубокое прошлое местные никогда не заглядывали, живя сегодняшним, а в лучшем случае завтрашним днём.

Интересно, а что нашли бы исследователи через много-много веков от современной деревни? Когда развалился совхоз, охотники за металлом, прозванные металлистами, собрали всё железо в мастерских до гаечки. Дома прошерстили, захватив даже алюминиевые вилки. Разве что стеклянные бутылки из-под водки да ржавые чугунки останутся потомкам…

Ивану пришлось почти заново отстроить родительский дом, где он появился на свет. Окна пластиковые поставил. Крышу покрыл красной металлочерепицей – издалека видно. Остальные избы – одни развалины, а тут такие хоромы. Все свои накопления Иван вложил в отчий дом. Ещё и цветов насадил в колёса из-под «Беларуса». И появился в пустой деревне цветущий оазис.

В Мармушино баба Тоня и женщины из соседних ещё жилых деревень бегают за земляникой. Видимо-невидимо её каждый год родится. Будто кто-то нарочно рассыпает: собирай – не хочу. Все с радостью останавливались на чай у единственного жителя. Но на днях баба Тоня сообщила нам печальную новость: умер Иван. На рыбалке, с удочкой в руках. Сердце не выдержало большого счастья. Выходит, приехал домой навсегда…

Баба Тоня проводила Ивана в последний путь. Она всегда знакомых и малознакомых – провожает, её зовут и на поминки. Правда, она идёт с тайной надеждой, что ей что-то перепадёт: часто родные отдают бабе Тоне на память какую-то одежду покойного. Привело это к тому, что в последние годы она сама ничего не покупает – всё донашивает.

– А чего их, мертвяков, боятся? – весело говорит баба Тоня. – Состирну на речке, подушу духами и ношу. Вон какое платье от Семёновны досталось. Ни разу, поди, не надевала.

От Ивана из Мармушина она взяла для сына, Генашки, резиновые сапоги:

– Новьё! Будет в чём на работу осенью бегать. Ваньке уже ничего не надо, а мы ещё поживём...

 

«Прилетит вдруг волшебник…»

 

Всегда так бывает: ищешь какую-то нужную и важную вещь и никак не можешь найти.

Эта старая магнитофонная кассета, которую я считал утерянной, обнаружилась при переезде на новую квартиру. На кассете записан голос бабушки Сани, которой нет с нами уже тридцать лет. К ней в деревню приезжала на целое лето вся наша большая семья: дочери с мужьями и внуки. Дядя Валера брал с собой магнитофон и как-то раз записал наши голоса, чтобы вспомнить зимой, а оказалось – запись сохранила их на много-много лет…

И вот бесценная кассета в моих руках. Старых магнитофонов уже не найти, на «оцифровку» ленты ушёл целый день. Но что такое один день и тридцать лет?

Кликаю на ноутбуке нужный файл и… Шебуршание. А потом звук.

 

– Аты-баты, шли солдаты.

   Аты-баты, на базар.

 

Это дядя Валера командным голосом поёт детские стишки. Сам он служил в милиции.

– Он сказал интелесно! – чей-то картавый голос у магнитофона.

– Сейчас будет говорить мой лучший друг – Тёма! – объявляет дядя Валера.

 

– Я иглаю на галмошке

   У плохожих на виду,

   К сожаленью, день ложденья

   Только лаз в году-у-у!

 

Неужели этот пискля – я?! Никак не могу соотнести тоненький голосок с собой.

Подумалось: почему всем детям нравится петь?

Дядя Валера любил возиться со мной. Помню такую весёлую историю. В то же лето или годом позже соседский мальчик Андрейка часто к нам прибегал поиграть машинками. Он на пару лет старше, чем я. Андрейка любил взрослые песни из репертуара Валентины Толкуновой. Особенно мальчику нравилась песня «Я не могу иначе» со словами «Где-то жалейка плачет». Мы так и прозвали Андрейку – Жалейка.

Однажды дядя Валера решил пошутить над Жалейкой или, может, он просто устал от такого детсадовского исполнения.

– Тёмка, вырой-ка ямку. Сейчас мы Жалейку закопаем!

После этих слов Андрейка перестал воображать себя Толкуновой и с плачем кинулся домой, только голые пятки засверкали по ярко-зелёной траве.

Кстати, у Андрея, с которым спустя много лет мы снова дружим (нет, пауза произошла вовсе не из-за той шутки дяди Валеры), по-прежнему любимая певица – Валентина Толкунова.

Тем временем к магнитофону дядя Валера пригласил нашего родственника и одновременно соседа – Леонида Ивановича. Он ещё тот был бухтинщик!

– Леонид Иванович, иди сюда!

Для деревенского жителя магнитофон был в диковинку, а тут ещё запись. Леонид Иванович напрягся:

– А зачем?

– Да поди, не бойся! За тобой – интервью.

Вот выдумщик дядя Валера: не песня, так интервью.

– Рассказывай, чем сегодня занимался?

– Картошку окучивал.

– Что ещё делал?

– Колбасу ел.

Дядя Лёня, кажется, принял игру.

– Ну, что ещё?

– Матюкался!

– Вот молодец!

Дядя Валера добился, чего хотел. Интервью получилось.

– Кушать подано, просим жрать!

Это тётя Рита, жена дяди Валеры, прерывает запись. Она работала поваром в обкомовской столовой. Как-то, наливая суп первому секретарю партии, который ей симпатизировал, пожаловалась на холод в квартире, из-за чего её маленькие дети часто болели. Вечером пришла домой – начальник ЖКХ, одетая в норковую шубу, лично регулирует батареи в квартире. Больше проблем с отоплением во всём доме не было.

После перерыва дядя Валера снова донимает кого-то – к нам часто заходили соседи.

А-а, это тётя Маша…

– Тётя Маша, как здоровье?

– Сегодня хорошо, а завтра худо. С утра встаю плохо. Целый час пройдет, пока разломаюсь. Потом по улочке похожу, поработаю – и слава Богу.

– А дедко не беспокоит? – подмигивает дядя Валера.

– Надаю поленом, так не беспокоит.

– А аппетит-то как?

– Хороший.

– Ну, значит, долго проживёшь!

Тётя Маша пережила своего дедка и младшего сына. Её схоронили вдалеке от дома, в городе, куда уехали все дети, на болотистом северном кладбище.

Вместе с дядей Валерой и его детьми запеваем любимую шуточную песню:

 

– Три танкиста выпили по триста,

   А четвёртый – полное ведро.

   Три танкиста шли домой, шатаясь,

   А четвёртый на карачках полз.

 

Все смеются.

Дядя Валера служил в танковых войсках. Я всегда поминаю его в День танкиста. Дядя Валера умер дома, в кресле, в окружении своих детей и внучек. Внука-пацана он так и не дождался. Тётя Рита сажает на его могилке самые редкие для сурового северного климата цветы…

– Выступает бабушка Саня! – объявляет мой брат Рома.

– Ой, не знаю, что и спеть-то. Может, и не надо.

Но мы-то знаем, что бабушка любит и умеет петь. Просим, не отступаем.

– Ну, бабушка!

 

– Во поле берёза стояла-а,

   Во поле кудрявая стояла-а,

   Лю-юли-люли, стояла,

   Лю-юли-люли, стояла-а...

 

Бабушка поёт так, что все замолкают. Песня тянется, как нить в веретене, как долгая северная зима.

– Тяжёлая песня, – признаётся.

– А ты давай частушки! – предлагает дядя Валера.

 

– А я маленькая, а я худенькая,

   Повернулась на кругу –

   Не помешала никому!

 

«Не помешать» – так жили наши бабушки-дедушки. Скромно. Тяжело. Но весело, с песней. Бабушка Саня подняла четырёх дочек одна. Муж её, мой дедушка, умер, когда младшая не умела ходить, а старшие учились в школе. Больше замуж бабушка Саня не вышла.

 

– Я и так, я и сяк,

   Я и зайчиком,

   Почему не поплясать

   С этим мальчиком?

 

Эта частушка бабушки посвящалась мне.

– А теперь давайте вместе споём! – дирижирует дядя Валера.

– Только выпей молочка парного, – успевает вставить мама. – Хоть маленькую кружечку.

Зубы, нёбо помнят этот вкус нелюбимого парного молока…

 

– Ра-асцветали яблони и груши,

   По-оплыли-и туманы над реко-ой…

 

С бабушкой поют все четыре внука, только у самого младшего, то есть у меня, получается «лассветали яблони и глуши».

И не было счастливее нашего хора.

Песня продолжается, а слёзы текут, не останавливаясь.

…Последний раз я видел бабушку Саню той же зимой. На Новый год она упросила всех нас в полном летнем составе приехать в деревню. Встретила в аэропорту на машине-летучке, как на такси. Так называли грузовую машину с фургоном для ремонтной бригады, наверное, потому, что она должна быстро перевозить рабочих к месту аварии. Но «лететь» по деревенским дорогам не получалось, даже зимой.

…31 декабря, мороз за тридцать. Толку от раскалённой буржуйки в железном фургоне мало. Бабушка для сугреву наливает взрослым беленькой, нас с головой закутывает в одеяла. По полу «летучки» гремит железная цепь.

Приехали… Тёмная зимняя ночь в деревне. Долго не ложимся спать. Бабушка молча слушает нас, наши нехитрые новости.

– Мама, давай спать! – говорят уставшие с дороги дочери.

– Да посидим ещё маленько. Не наговорились...

Бабушка чувствовала, что это, может быть, один из последних разговоров: она тогда уже болела, но нам не жаловалась. Она никогда ни на что не жаловалась. Той зимой похудела, что было верным спутником смертельного недуга.

– Только бы умереть да вас не намучать, девки.

– Мама, что ты говоришь! – заругались дочери.

Трещат от мороза углы в доме, пугают ребятишек…

В следующий раз бабушка собрала дочерей в конце марта. Хоронили её в день рождения. Скоротечный рак печени.

В тот зимний приезд на Новый год меня не выпускали на улицу – так было морозно. Тётя Рита научила меня вырезать из бумаги снежинки. Все окна были ими заклеены. Чем ещё было заняться, если не было телевизора в нашем деревенском доме? А бабушке некогда было его смотреть – большое хозяйство: корова, овцы, которых мы называли почему-то «маси», свинья, куры…

– Бабушка, купи телевизор, – попросил старший брат.

– Куплю, дитятко!

Когда летом мы приехали в деревню, телевизор стоял на комоде. Нераспакованный. Посмотреть его бабушка Саня так и не успела…

 

– Плилетит вдлуг волшебник

   В голубом велтолёте

   И бесплатно покажет кино-о-о…

 

Магнитофонная запись продолжается. Как дорого я бы дал, чтобы этот волшебник превратил магнитофонную запись в «картинку» и я бы увидел всех хоть на миг живыми: бабушку Саню, дядю Валеру, Леонида Ивановича... И запел бы с ними любую песню.

Тридцать с лишним лет не слышно голосов в нашем деревенском доме. Пустует изба, окна всё ближе к земле, куда ушли её хозяева. Отрезанные электриками провода бьются о чёрные стены, пугая случайно оказавшуюся в доме мышку.

…Мой ноутбук негромко гудит от напряжения, а я всё слушаю, вновь и вновь включая запись, едва она заканчивается, и эти песни наполняют мою городскую квартиру и меня – до самого сердца.

 

Иван-чай цветёт один раз

 

На дворе у соседей петух прокричал хриплым, словно прокуренным, голосом. Пора Андрейке вставать. Допоздна он играл в компьютер, даже палец от мышки онемел. Глаза будто затянуты плёнкой, не помогла и холодянка из уличного рукомойника. Вяло почесал жиденькую, как у молодого священника, бородёнку. С утра пораньше надо ехать за иван-чаем: к обеду приёмщица Маруська будет ждать с травой.

Андрейка собрал нехитрый перекус в дорогу: яйцо, пару огуречиков, хлеб. Сегодня ехать за иван-чаем придётся подальше, потому что у дороги траву уже давно подчистую оборвала Зинка-алкоголичка – собирает на опохмелку. Седло старого Андрейкиного велосипеда скрипит о прошлом.

 

Со своей матерью Ангелиной он приехал в деревню издалека, из Североморска – города, даже от названия которого, казалось, веет холодом, а на зубах похрустывают колючие льдинки. Там всю жизнь она работала в ателье швеёй. В 90-х годах мода шить своё ушла, люди стали покупать готовые китайские и турецкие тряпки. Ателье терпело убытки, приходилось занимать деньги на хлеб.

Взяла как-то раз Ангелина до зарплаты микрокредит в шарашкиной конторе, а отдать вовремя не смогла. Долг тикал, как секундные стрелки. Коллекторы нагрянули раз, другой… В общем, с квартирой пришлось расстаться. Хорошо, хоть жива осталась.

Бедная женщина вынуждена была вернуться с сыном в родную деревню. Отец с матерью к тому времени уже умерли, дом стоял пустой, но жить в нём было можно.

Весной Ангелину согнуло: сильный кашель, высокая температура. Тогда коронавирус ещё только заявлял о себе. Долго не обращалась к врачу, а когда приехала-таки в больницу, было уже поздно… Ночью оторвался тромб – почти мгновенная смерть.

Так Андрейка остался сиротой.

 

Он с малолетства был замкнутым, никогда не улыбался, словно не хватало ему чего-то, чтобы радоваться жизни. Как на севере растениям мало солнца, так и Андрейке недоставало внимания отца, который ушёл к любовнице, когда у сына только зубки прорезались. В садике он ревел все дни, Ангелине приходилось забирать сына на работу, там он и рос. Школа стала для Андрейки тюрьмой. Со сверстниками не общался, старшаки пинали. Он ходил, глядя в землю, не поднимая глаз. Дома играл в те же самые игрушки, что и в пять лет. Психиатр в поликлинике хотел поставить ему диагноз «аутизм», но Ангелина раскричалась:

– Мой ребёнок – не даун!

– Женщина, успокойтесь! Зря вы так. Аутист – это не даун… Намучаетесь вы с ним, – вздохнул старый врач.

Ангелина боялась, что скажут родные, друзья, соседи. Да и не был Андрейка в чистом виде аутистом. Но, так или иначе, от инвалидности они отказались.

Чудом, а точнее – из жалости учителей, Андрейка еле-еле окончил девять классов и дальше учиться не стал. Разносил почту, пока как-то раз в подъезде не изувечили подростки, выбив зубы и сломав челюсть. Есть не мог, Ангелина кормила из трубочки.

 

В деревне, куда они приехали, почтальонские места были давно и прочно заняты. На лесопилку его не брали, боясь, что изуродуется: отвечать за инвалида никому не хотелось. В общем, Андрейка сидел в компьютере, а правильнее сказать, на шее у матери. Благо, «северная» пенсия у Ангелины была большая.

Весной, когда умерла мать, надеяться парню осталось только на огород. Раскапывать участок у дома пришлось тяжело – в красную глину не входила лопата. Когда-то здесь, на угоре, стоял кирпичный завод, и теперь на этой земле рос только хрен, жирный, белый, соседи выкапывали его и делали хренодёр. Сломав две лопаты, Андрейка всё-таки разработал огород. Тётка Ленка, дальняя родственница, пожалела – дала мелкую пророщенную картошку, которую, по её же совету, он сажал по два клубенька в лунку. Но пока картошка только росла, и надо было чем-то кормиться.

 

Андрейка пошёл к доске объявлений у сельсовета, как по привычке называли местную администрацию. Здесь, на деревянном щите, кнопками прикрепляют важные объявления. Смоченные дождями бумажки с расплывшимися буквами могут дать фору Интернету. Прочитаешь – и все деревенские новости узнаешь: когда цыплят с птицефермы на продажу привезут, будет ли в амбулатории стоматолог для удаления зубов, где подработать можно. «Куплю рога лося» – ну, это явно не для Андрейки. «Принимаю иван-чай» – крупно распечатано на компьютере и адрес приёмщицы.

Про этот способ заработать хотя бы на хлеб говорила всё та же сердобольная тётка Ленка:

– Раньше-то никто и не думал его собирать. И что за мода теперь пошла? Пользительная вдруг трава стала.

Андрейка искренне думал, что иван-чай цветёт один раз, а на следующий год погибает, поэтому так старается, высоко выбивается к небу. Ничего-то он не знал о деревенской жизни.

 

Едет Андрейка на велике сквозь туман. По лугам расплескался малиновыми озёрами иван-чай. Едет и переживает: о чём-то надо будет разговаривать с приёмщицей Маруськой, напоминавшей злую барыню из рассказов Тургенева. А он был будто Герасим – слова из него не вытащишь.

– Не у дороги хоть рвал? Чего молчишь? Эх, сирота ты казанская! – то ли насмехалась, то ли всё-таки жалела пожилая приёмщица.

Потупив глаза, Андрейка вываливал из мешков листья иван-чая.

На вырученные деньги он первым делом покупал молоко Тишке – кошке, которую они с матерью привезли из Североморска. Недаром говорят, что эти хвостатые чем-то похожи на хозяев. Он смотрел в Тишкины глаза, когда-то зелёные, а теперь выцветшие, слезящиеся, и словно видел мать. А точнее, это Ангелина наблюдала за сыном через кошку…

Ещё Андрейка покупал себе в лавке хлеб, иногда – самую дешёвую колбасу. А погасить долг за электричество было уже нечем. Каждый день он боялся, что придут электрики и отрежут провода.

Иван-чай пожирнее и погуще рос у деревни Петунино, где семь домов и ни одного постоянного жителя. Кто переехал в село, где жил Андрейка, кто ушёл на вечный покой.

В это раннее утро никак он не ожидал увидеть спешащего в Петунино Женю-автобусника. Черноватый, с крепкими ручищами, он был старше Андрейки от силы года на три. Жил на той же улице, в самом её начале, у автостанции, работал водителем. Недавно построил основательный дом, в четыре окна, в хозяйстве порядок всегда – казалось, состоявшийся мужик. Только вот пил запоями, а почему – неизвестно. Пьётся… Прогуливал тогда и работу. Жена, медсестра в амбулатории, симпатичная блондинка, вроде не изменяла, росли два белобрысых пацанчика, маленькие копии Жени. Кредит взял на новую тачку… А что у мужика было на душе – никто не разбирался, кроме всегда «добрых» собутыльников.

Женя шёл странной походкой напрямки по крапиве к родительскому дому. Его сильно трясло от похмелья и чего-то невыносимо тяжёлого, давно подступавшего к самому сердцу. Андрейку, хоть и был тот ростом не мал, в зарослях гигантского иван-чая мужик не заметил.

Андрейка оставил мешок, наполовину уже забитый травой, и проследил за Женей, почувствовав неладное. Тот, почему-то обогнув крыльцо, с треском отодрал доски, которыми была заколочена дверь в хлев, словно и не в родной дом шёл. Андрейка вздрогнул, но, пригнувшись, тоже подкрался к раскрытому двору. На полу чернели клочки заплесневелого, слежавшегося сена, не скормленного скоту, у стены стояли грабли с редкими деревянными зубьями, плетёные корзины. Женя достал из кармана верёвку, подставил старый ящик.

Глаза Андрейки расширились. Он вспомнил старый советский фильм про войну, который смотрел ещё в детстве, где фашисты вешали для устрашения на виду у всей деревни партизан. После этого кино он долго не мог спать, мать ложилась рядом.

А Женя уже обматывал верёвкой старую матицу, пробовал образовавшуюся петлю на крепость…

И тогда Андрейка тоже шагнул в хлев. Доски громко заскрипели, и Женя обернулся:

– Ты… Чё тут делаешь?

– Я… иван-чай собираю, – голос Андрейки дрожал.

– Какой, на хрен, иван-чай? – заорал сосед. – Иди отсюда, пока ноги не переломал!

– Не уйду! – парень сам не ожидал от себя такой смелости.

– Слушай, ты, дебил, вали, я сказал! – Женя продолжал стоять на ящике.

Андрейка не сдвинулся с места. От обидного слова «дебил» ему стало больно, будто его наотмашь ударили по лицу. Из глаз потекли слёзы, и он заплакал, как маленький, навзрыд, и далеко был слышен в это безмолвное утро плач взрослого с виду мужчины, так и оставшегося в душе ребёнком.

– Ты это… чего? – Женя наконец спрыгнул с ящика, подошёл к Андрейке. Парень трясся, как молоденькая осинка на ветру, и Женя не знал, как его успокоить. Вроде не баба, почти ровесник. Тогда он шагнул к Андрейке и крепко, по-отцовски, прижал к себе. Через минуту парень затих. Исчез и похмельный озноб у Жени, тяжесть отпустила.

– Ну, всё, всё, тише... Всё прошло, – Женя неловко гладил широкой ладонью по голове этого странного Андрейку. – Только никому не говори, что тут видел. Забудь. Хорошо?

Они пошли домой: Женя вёл велосипед Андрейки, тот волочил мешок иван-чая. Вместе обрывали по пути эту розовую чудо-траву и быстро заполнили мешок. Солнце приятно пригревало спины. Впереди был долгий летний день.