Артём ПОПОВ. Рассказы «Есть такая Деревенька…», «Ваня Француз», «Вдох-выдох»
Илл.: Художник Александр Воля
Есть такая Деревенька…
Лето. С другом Денисом трясёмся на газике по грунтовке. Пыль долго стоит в воздухе, чтобы потом незаметно осесть на придорожных берёзах и осинах. Листва на них уже седая. На дороге всюду коварные ямы «прощай подвеска». Бицепсы на руках у Дениса что трёхлитровые банки: покрути-ка весь день баранку, увиливая от ухабов. Наша дорога находится на границе двух областей, власти одной надеются на другую и про ремонт дружно забыли.
Вдруг впереди видим старичка, который топает чуть ли не посередине грунтовки, хотя вроде и не пьяный.
– Надо остановиться… – говорит Денис и сразу же тормозит. Он парень совестливый. – Мало ли что с ним.
– До Деревеньки подбросите? – заглядывает в кабину старик.
Это название такое, оказывается, – Деревенька. Денис знает, я – впервые слышу. Друг, не раздумывая, соглашается: нам как раз по пути. Роста старик выше среднего, аккуратная седая бородка, как у святого с иконы. И глаза голубые, словно небо, – такие бывают у маленьких детей.
В разговоре выяснилось, что дед-то полуслепой! Вместо нашего газика видел лишь какое-то тёмное пятно. А возвращался он сейчас из магазина за три километра, где покупал курево. И как не сбили местные ухари за рулём? Довезли мы его и денег, разумеется, не взяли, друг даже обиделся, когда старик вздумал расплатиться…
Забыл эту историю, пока следующим летом снова не оказался на той же самой по-прежнему не ремонтируемой дороге. И тут вспомнил этого полуслепого старца и деревню под названием Деревенька. Зарулю-ка на полчаса!
Несколько сотен метров в сторону. Небольшое поле, на котором то тут, то там высятся старые кряжистые берёзы. Прошёл чуть подальше – видны и остатки срубов. Одна изба почти полностью ушла в землю, только несколько венцов на поверхности, а вот крыша – чудо! – в целости. Фронтон украшен резной доской, на чердачном оконце – наличники. Выпиливали, скорее всего, вручную. Белое эмалированное ведро закрывает трубу, чтобы дождь не попортил печь. Жив ли этот рукастый хозяин?
В окнах другой избы призывно колышется белая кружевная занавеска, а стёкол уже нет. Очередная умершая деревня… Не сразу понял, что у каждого дома – будто сговорились хозяева – посажена берёза, исконно русское дерево. Изб почти не осталось, а берёзы всё растут. Природа им отмерила жизни больше, чем человеку.
Рядом с берёзами нагло и мощно прёт крапива: стебель высокий и мясистый, лист пышный, тёмно-зелёный. Наверное, когда-то здесь был огород или стоял двор, мычали коровы в ожидании хозяюшки. Земля помнит заботу и до сих пор родит сочную траву, пусть и сорную.
Близко к берёзам не подхожу: крапива может маскировать колодцы, которые наверняка имелись у домов, а сейчас заросли, обвалились, но, если упадёшь в них, пропадёшь.
Один дом в деревне точно жилой. Трава около него выкошена идеально ровно, будто английский газон. Изба старая, бревна почти чёрные, как крепкая чайная заварка. Между ними для тепла современный материал – пена, которая смотрится, будто пломбы во рту. Открываю калитку: тихо, хозяева собаку не держат, иначе давно бы шум подняла. На территории много резиновых покрышек, самых разных по размеру – от трактора, грузовика, легковой. Края их аккуратно вырезаны, и в каждой растут яркими шапками цветы. Напуганные моим появлением, нехотя взлетают дрозды и трясогузки, они здесь порхают и поют, как в саду Эдема. Если б из кустов выскочил заяц за морковкой – я ничуть бы не удивился.
К дому пристроена веранда, обшитая вагонкой. Около дверей прибита эмблема тепловоза с гербом уже не существующего государства СССР.
В окне замечаю того самого старика, которого год назад мы с другом подвозили. Он что-то старательно делает у оконной рамы: то ли штукатурит, то ли красит. Стою, смотрю – он всё работает, словно не замечает меня.
А ведь и точно – не видит!
– Есть кто дома? – так в деревнях принято говорить, даже зная, что дома кто-то есть.
Услышав мой вопрос, старик неспешно положил кисть и вышел на крыльцо. Прямой, как гвоздь. Та же аккуратная бородка, выбритые щёки, будто только из парикмахерской. Одежда рабочая, но чистая.
– Здравствуйте! Это я в Деревеньку попал? – спрашиваю. Надо же найти ниточку разговора, а для этого лучше притвориться несведущим.
– Да, Деревенька и есть. А вы к кому здесь? – кажется, будто старик смотрит сквозь меня.
Объясняю, что ехал мимо, остановился отдохнуть, а название когда-то слышал раньше. Да, поясняет, была когда-то деревня, а нынче с женой они одни зимовали.
На разговор выходит женщина, выглядит чуть моложе хозяина.
– Ой, я переоденусь, обождите, – и быстро уходит в дом. Не принято перед гостями появляться в повседневной одежде.
Выходит через пару минут в яркой кофточке. А как похожа лицом на мужа! Вспомнилась примета, что счастливо и долго живут те пары, где супруги внешне похожи друг на друга.
Если хочешь расположить хозяина – похвали его дом. Старик с гордостью рассказывает, как поднял дом на бетонный фундамент, иначе бы тот ушёл в землю, как все остальные в деревне, а сейчас стоит стопочкой, ровно.
Всё не решаюсь на вопрос, который меня привёл в Деревеньку. Разрешилось всё само собой, в разговоре. Легко и обыденно рассказывает старик про свой недуг, словно это пустяковый насморк:
– Лучше б всё было и с домом, и огородом, если бы я видел. А так – одни тени да силуэты. Животин не держим. Из забот – только огород. Нет, не скошу морковь и лук, не волнуйтесь – досками отделаны гряды. Цветы вон жена посадила тоже в колёсах, а то раньше не успевали распуститься – скашивал.
– А откуда у вас эмблема с тепловоза? – любопытствую.
– Дак я на тепловозе сцепщиком работал. Предприятие «Локомотив» называется. Сцеплял цистерны с мазутом на нефтебазу и вагоны, возившие грузы на военный завод. Нельзя ошибиться.
«Как же это возможно?»
На моё вопросительное молчание ответил спокойно:
– Паря, я же не всегда слепой был! Когда уже на пенсию вышел, это случилось. Беда-то. Никто из врачей толком причину назвать не может. Ну и вылечить тоже. Один доктор даже сказал, что эта аномалия у меня с рождения. Потом я рассказал, что сцепщиком работал, он и язык прикусил. Инвалидность только не дают – плохо. Пенсия бы другая была.
– В Пенсионном фонде всё удивлялись, что есть такая Деревенька. Думали, мы шутим, – жена продолжила о непростых взаимоотношениях с казённым ведомством.
Так мы долго проговорили. И тут меня осенило: я даже не спросил, как зовут эту пару! А теперь спросить уже и неудобно.
Меня всё интересовало, как они живут – одни и почти в лесу.
– Да у нас как в столице. Продукты с доставкой на дом, что закажем, то и привозят теперь из соседнего села. Магазин там, – ответила женщина. – Постоянно кто-то приезжает в гости, много у нас тут родни живёт. Жаль, дочка в этом году не навестит летом: только на новую работу устроилась. А видите дорогу за огородом? Там на Заимку путь. Деревня ещё дальше нашей. Не-е, не жилая. Дети и внуки приезжают иногда в Заимку посмотреть родительские дома, вернее, то, что от них осталось. Тянет... Они там и беседку поставили, чтобы от дождя укрыться.
Пора мне собираться в путь, прощаюсь. Хозяин уверенно вкладывает руку прямо в мою, как будто видит протянутую ладонь. Или чувствует.
– Счастливо вам добраться! Заезжайте, если надумаете, подольше погостите. Ну, с Богом, – провожают меня.
Кажется, остаётся что-то недосказанным. Грустно уезжать, но стараюсь говорить бодрым голосом:
– А вам счастливо оставаться!
Эх, сколько таких безымянных деревенек в многострадальной России, где доживают свой век один-два человека!
Милые, добрые старички, они ещё долго смотрели мне вслед. Он – опершись на калитку, она – рядом. Моя машина через минуту подняла придорожную пыль, и Деревенька скрылась. А я до сих пор вижу эту картинку ясно, как в тот солнечный день.
2021 г.
Ваня Француз
Этот отпуск начался раньше, чем хотелось: опять пришлось подстраиваться на работе под других. Значит, и уехать из деревни придётся раньше, не дождавшись настоящей грибной поры.
Вот что по-настоящему люблю – тихую охоту. Та, где стреляют на поражение, не для меня, рыбалку тоже не переношу из-за разорванных крючком губ и последних конвульсий ещё недавно красиво блестевшей в воде рыбёшки.
Начало августа – только самый первый слой грибов. Обычно собирал в сентябре, когда схлынут такие же, как я, черти-отпускники. Ещё белые грибы пойдут после первых заморозков – корзина тогда вытягивает руки. В первых грибах тоже есть свои прелести: их мало, настоящая охота получается.
Накануне прошёл беззвучный и тёплый грибной дождик. Приехал к бору, чуть рассвело, а у въезда уже стояли машины, как в городе на парковке. Не люблю людей в лесу встречать! «Ишь, чего захотел», – сказала бы тётка. Все, не только я, соскучились по свежей грибовнице. Тётка, правда, грибы почему-то зовёт «губами». Ничего похожего, кроме буквы «г», не нахожу.
Дождик, однако, не сделал своего дела – сухо в лесу. Надел кроссовки, а можно было смело в домашних тапочках ходить по белому мху. Слышно, как он ломко, словно снег, хрустит под ногами. Иду неторопко. Голова в первые минуты немного кружится, но, кажется, глаза видят зорче – всё от кислорода соснового бора, лес просветляет.
Нужно всматриваться перед собой, далеко лучше не заглядывать – так грибов не заметишь. И вот среди седого мха вижу коричневую шляпку. Ай да чудо! Сколько грибов видел, тысячи, наверное, но каждый раз удивляюсь. Оставляю на грибнице побольше ножки, заботливо прикрываю мхом. Рассматриваю: без червоточинки. Точно за ночь народился. Кружу по полянке: обычно белые грибы компаниями растут. Но этот боровик оказался одиночкой. Час в лесу и всего один белый гриб – плохо, конечно.
Натыкаюсь на банки, пакеты. Становится противно от этих находок, они кажутся такими нелепыми здесь, на белом мху.
Да, одного красавца явно на грибовницу не хватит – беру в корзинку несколько крепких моховиков.
Встречаю на выходе из леса дедка, сидящего на валежине. Старик с длинными седыми волосами, нос крупный – сам как гриб-боровик.
– Ну что, как улов? – спрашивает.
А мне толком нечего и ответить.
– Людей больше, чем грибов.
– Что верно, то верно. Рановато ещё. Разве что на Шее пособираешь, места там такие грибные, – советует старик.
Шеей почему-то называют дальнюю деревню. Правда, в сельсоветовских бумагах она проходит как Рябиновый Лог, но это красивое наименование не в ходу у местных. Может, просто длинное. Рябины у речки там, правда, растут.
Дома уже сосед, увидев мой смешной урожай, улыбнулся во весь белозубый рот:
– Зачем пер//дунов-то набрал?
– Никакие это не пер//дуны, – обиделся. – Это моховики.
– У нас их пер//дунами зовут. Выбрось, не позорься.
М-да... Точно, придётся ехать на Шею, к нашему дальнему родственнику Ване Русскому. Он любит лес, и лес отвечает ему тем же. Дядька должен сводить на грибные места, а то отпуск закончится, а грибовницы не отведаешь.
***
Ехать до Ваниной деревни надо километров тридцать. Раньше этот путь растягивался на весь день — после дождя вместо дороги образовывалось красное глиняное месиво, канав не было, застревали даже гусеничные трактора. А сейчас – сухая, отсыпанная крупным песком грунтовка. Земляк на исходе советской власти встал во главе района и сделал дорогу домой. Лети на легковой хоть под сто километров. Только лететь скоро станет не к кому: доживает свой век деревенька.
Шея стоит у леса, а точнее – лес за последние годы подступил к деревне. Не журчала бы рядом речка Тонковка – вовсе деревеньку в крепкое кольцо взяли бы ивняк да сосняк.
За домом дядька не смотрит с тех пор, как похоронил свою Надюшу. Она его ещё выгоняла из леса да заставляла что-то по хозяйству делать. Ваня держал козу Машку, скорее, по привычке. Сам доил, сам косил траву. Дом начал было перекрывать зелёной черепицей, но так дальше одной стороны и не осилил. Денег, видать, не хватило. Или желания. Вторая часть дома была закрыта чёрными, почти гнилыми досками. И как он тут зимовать собирается? – думал, подъезжая к дому. Да, старая изба – на тысячу, а вид вокруг открывается на миллион: только зелёный окоём впереди, а под носом – журчащая речушка.
– Ну, встречай гостей! – крикнул дядьке.
***
Я точно не знал, сколько Ване было лет, на пенсии он или ещё нет. Крепкий, кряжистый, в синем комбинезоне, дядя Ваня на огороде выдёргивал лук. Косы сплетённых головок уже сохли на солнечной стороне дома.
Дядька, похоже, не особо обрадовался гостю.
– Здорово! – не сразу подал чёрную ручищу. Сколько себя помню, руки у него были всегда чёрные. Сначала, когда дядька работал трактористом на «Беларусе», всегда в масле-мазуте, а сейчас живёт лесом – грибами. От них руки тоже чёрные.
– Вот, приехал… – начал разговор.
– Проходи, чиво стоять.
В доме всё по-прежнему, только куревом сильно пахло. Раньше тётка Надя запрещала курить в избе, а сейчас Ваня дымил за столом, даже на полу у незастеленной кровати стояла консервная банка, полная окурков.
– Пожарю тебе сейчас лисичек, пальчики съешь, – дядька пошёл за дощатую перегородку, где была электроплитка.
Уже на столе, покрытом старой клеёнкой, нарезал мелко зелёного лука, только что с грядки, отломил кусище хлеба. От предвкушения у меня свело зубы, рот наполнился слюной.
– Чего, лисички уже пошли? – пора нащупывать почву – достал из рюкзака бутылку. – Вот, «Первый номер» называется.
Дядька сразу же дёрнул маленький стаканчик. Пил как воду, не морщился.
– Ничего лучше «Пшеничной» не придумали за столько лет, – занюхал чёрным хлебом, лук обмакнул в соль и смачно зажевал. – Если бы лес не повырубали зимой, столько бы лисичек набрал сейгод. Все мои леса изгвоздали, сво//лочи.
Дядька сказал, конечно, круче, матом.
– Как тётка Натаха? – спросил Ваня после второй стопки.
– Так ведь умерла весной тётя Наташа. А ты не знал? – я был сильно удивлён. Знал, что у них в молодости что-то клеилось, но так и не срослось. – Всё хотела с тобой перед смертью повидаться, но из дома последние месяцы уже не выходила.
– А-а… Не слыхал, никто не сообщил. Ну, не чокаясь. Хорошая была тётка...
Помолчали. Коза заблеяла около огорода.
– Я те щас! – дядя Ваня снова непечатно выругался. – Да, хорошая была Наташа, только правильная шибко. А ведь меня в пионеры из-за неё не приняли. Рассказала директору, что я лягушек каждый день казню. Во дела! Из-за её длинного языка меня в школе Цыганом дразнили. Чернявым потому что был.
– А когда ты Русским-то стал? – не удержался, спросил. Знаю, что на прозвище он давно не обижается. К тому же дядька, кажется, после второго стаканчика смягчился.
– Не сказывала, что ли, тётка? Один раз так достали парни, что пришлось выдернуть толстенную жердину из огорода да по ихним спинам пройтись. «Да русский я, русский!». Один потом в больнице месяц лежал, теперь голова на бок всегда повёрнута… Запомнили меня. Давай наливай!
– Дядь Вань, а вот ты знаешь, для чего люди чокаются?
– Ну, откуда? Это ты учёный.
– Это я прочитал у кого-то, что при выпивке обостряются все органы: осязание, обоняние, вкус, за исключением слуха. И вот, чтобы удовлетворить слух, чокаются.
– Толково вроде. Давай погремим тогда.
Дядя Ваня, кажется, был уже готов.
– А белый-то гриб на Шее есть? – приступил к делу, за которым, собственно, приехал.
– Да белый – это х… – дядя Ваня радостно матюгнулся. – Вот в прошлом году мы барана нашли, это да!
Не понял, что за баран, может, дядя перебрал лишку.
– Чё, не слыхал? А ещё учёный! Это такой гриб, чуть не метр в обхват. Щупальца у него, как у кальмара. Лесным кальмаром ещё называют. Вкусный и полезный. Соусы из него разные делают. Эти… как его... жульены. Головную боль ещё снимает. Там есть какое-то вещество, из которого таблетки «Миг» делают. Ну, слышал рекламу? Быстро проходит головушка! Светка рассказывала.
Светка – единственная дочка Вани и Нади, моя ровесница. Работает в райцентре бухгалтером.
Подумал, что дядя Ваня и впрямь байки травит. Какие бараны? Галлюциногенные? Но тут дядька поведал историю, как его Светка приезжает с сумкой-холодильником из города и продаёт эти бараны скупщику в Москву. Причём берут только свежие.
– Вот, значит, в Москве на Тверском бульваре французский ресторан берёт моих баранов за большие бабки. Забыл, как ресторан называется. «Николай», кажется. Нет, «Николя»! Бывал там?
Такие подробности походили на правду.
– Я тоже не бывал. Да и в областной центр не выбирался уж лет десять, – дядька давно подпирал голову. Пора было идти укладываться спать.
– Ну что, покажешь завтра своего барана?
– Покажу… Давай я тебе на повити (сеновал) постелю — свой будуар будет. «А в ресторане, а в ресторане...», – дядька затянул дурацкую песню.
Ушёл на сеновал, где было выгорожено от комаров старыми простынями спальное место. «Будуар, ё-моё...» – вспомнил дядьку, помешавшегося со своими баранами на всём французском. Какой он Ваня Русский? Ваня Француз!
Свежая трава из наматрасника колола в спину похлеще аппликатора Кузнецова, но я провалился в сон. Снились барашки, но только настоящие. В детстве в нашей деревне их держали в каждом дворе. «Маси, маси!», – кричали вечером хозяйки, и бараны шли к своему хлеву. А говорят – глупые…
***
Проснулся от сильного скрипа, потом вдалеке что-то ухнуло. Дядька сидел на крыльце, точил ножи. Над Шеей собиралась гроза, ветер рвал на теплице плёнку, по небу словно кто-то катил бочку.
– Что стряслось? Что за шум?
– Крыша у дома Аркаши упала. Уж сколько пустует – лет двадцать, как померли они с Марьей, в один год ушли друг за другом... Ну что, пошлёпали за бараном?
Голова раскалывалась то ли от вчерашнего «Первого номера», то ли от приближения грозы: низкие лиловые тучи чуть не касались старых дощатых крыш.
– Может, после обеда пойдем? Дождь вроде собирается, – пытался отсрочить поход в лес.
– Не сахарный, не размокнешь, – отрезал дядька.
Путь предстоял немаленький. Дядька вчера говорил, что за баранами надо идти к Упирёво, заброшенной деревеньке километрах в десяти от Шеи. Дядька уже собирал в корзину яйца, молоко, печенюги – перекусить в лесу. Кроссовки мои забраковал: «Ноги сразу намочишь». Нашёл мне свои старые сапоги на два размера меньше, чем я носил.
Не сразу понял, что это будет ад. Через километр, как отошли от деревни, почувствовал, что пальцы немеют, пытался поджимать их.
– В армии, наверное, не служил. Ну, почернеет ноготь, отнимут палец, и что с того? – непонятно было, дядька шутит или говорит всерьёз.
Он шёл впереди семимильными шагами, я еле-еле поспевал. Сначала грунтовка была в две колеи, когда-то по ней ездили тракторы. Потом вторая колея потерялась в траве, и дорога превратилась в тропку. Странно, но грозившиеся тучи так и не выдали ни одной капли.
– Дядя Ваня, а раньше-то эти бараны росли? Чего-то я не помню.
– Росли. Только их никто не собирал, пинали ногами. Коровы, правда, трескали хорошо. А помнишь, нашу корову Розку ты «Рожей» называл? Выйдешь на крыльцо вечером и кричишь что есть мочи: «Рожа! Рожа!». «З», значит, не получалось у тебя.
А я и забыл, что эту букву в детстве не умел выговаривать.
– Вообще этот гриб в Красную книгу занесён. Светке перекупщик сказывал, – продолжал болтать дядя Ваня.
– Так мы на преступление идём? – я пытался шутить, хотя пальцев на ногах уже не ощущал.
– Какое преступление? А не преступление, когда совхоз закрыли, а мне старый «Беларусь» дали? Только геморрой заработал. Потом в агрофирме на коммерсов пахал – и та лавочка накрылась. Без пенсии живу. Как эта… Агафья, на подножном корме, – дядька продолжил сложносочинённым матом.
Я молчал: что сказать? Правда...
Уже давно должна была показаться деревня Упирёво. Лес становился всё мрачнее.
– Дядя Ваня, смотри, какие ельники!
– Не люблю ель, сила в ней тёмная. Давит она сосну. Дерево-паразит.
– А какие ещё деревья не любишь?
– Осину. Нервная она шибко. Листочки трепещут, и эта нервозность мне передаётся.
– Ну, ты даёшь, дядь Вань! Никогда бы не подумал, что ты из-за листочков нервничать будешь.
***
Молча прошагали ещё минут десять.
– Долго ещё идти? – не выдержал.
– Чё как маленький? Знал бы – не взял.
Кажется, мы зашли так далеко, куда не совали свой нос ни люди, ни звери. Вот на тонкой паутинке висит сосновая иголка. Кусочек коры прилёг отдохнуть на лапу ели, украсив её, словно чудная новогодняя игрушка.
Присели на гигантский камень, поросший мхом. Как он тут оказался? С ледникового периода, что ли? Подумал: камни, наверное, не стареют или виду не показывают. Достали нехитрый перекус из корзины, которая по пути уже наполнялась красноголовиками.
– В позапрошлом году один москвич сам пошёл баранов искать. Как я его отговаривал: «Не ходи один, заплутаешь. У нас тут такие дикие леса». А он отвечает так с гонором: «У меня компас с собой». Ну и чиво? Искали с собаками, вертолёт нанимали на неделю... Я только год спустя нашёл. Сидит вот тоже у камня, прислонился к сосне. Я снял с него компас – позарился. Грех, конечно, у мертвяков брать. Надюша тогда сказала: «Не бери этот компас с собой в лес, несчастливый он». Так он в комоде где-то и валяется. А я наш лес и без компаса знаю, даже и ночью по звёздам выйду, ежели чиво.
У меня при слове «камень», кажется, волосы на голове зашевелились.
– Дядь Вань, а ну его, этого барана! На грибовницу насобирали, да ещё на зиму насушу. Не надо никакого барана, – к тому же пальцев ног я давно не чувствовал.
– Ну, как знаешь. Может, сейгод неурожай на этот гриб. Не каждый год родится. Знаешь поговорку: много грибов – много гробов? Вот...
***
На обратном пути нахватали лисичек: их легко собирать. Дорога домой показалась короче. Когда приехал в свою деревню, заметил, что каким-то чудом сосновая шишка прилепилась к колесу машины. Может, хотела, чтобы я взял её с собой, на память о походе в деревню с мрачным названием Упирёво?
Сосед потом говорил:
– Что ты! Ванька Русский свои грибные места никому не выдаст. Он этими грибами живёт.
Потом уже догадался, что и сапоги на два размера меньше дядька, может, нарочно подсунул, чтобы мы не дошли до его баранов. А ногти на пальцах оставались чёрными ещё несколько месяцев.
***
Под Новый год в почтовом ящике обнаружил извещение о посылке. Кто это подарок решил сделать? На коробке увидел корявые, скачущие буквы: «Рябиновый Лог, Иван Васильевич Мезенцев». Блин! Дядя Ваня. Внутри оказалась укутанная в старые тряпки банка, на крышке – белый пластырь с надписью «баран» и указан этот год. «Надо дядьке позвонить, поблагодарить!» Его номера в телефоне не нашёл, узнал у Светки. Набрал. «Абонент временно недоступен». Как ненавижу этот голос! Почему-то подумал: наверное, нечто ужасное произошло именно в этот день, когда получил несчастных барашков, которые в банке действительно выглядели как варёные кальмары. В воображении рисовались картины одна страшнее другой: дядька рано закрыл печь, тепло он любит, а сейчас морозы… Угорел! Или другое: заснул, окурок упал на одеяло, задымилось... Вспомнил его дурацкую присловицу «Много грибов – много гробов». На часах уже полночь, но я снова и снова нервно тыкаю пальцем в телефон.
– Какой лешак спать не даёт?! – услышал привычный матерок в хрипящей трубке.
Ругайся, ругайся, дядя Ваня. Вот приеду летом – пойдём за бараном...
Вдох-выдох
Это был старый городской парк: на дорожках асфальт в крупных трещинах, берёзы с вороньими гнёздами, деревянные скамейки с высокими спинками, на которые можно опереться и расслабиться. Долго сидеть не получалось – ещё холодновато, хотя светило майское солнышко. Дети уже успели нарисовать крестики-нолики на сухих островках подсохшего асфальта. Прогуливались мамочки, монотонно качающие разноцветные коляски.
Эта женщина тоже катила коляску по дорожке, потом тихо села рядом на мою скамейку. Модное длинное синтепоновое пальто. Сапожки с каблучком. Смутили медно-рыжие, не по возрасту, волосы и рюкзачок за плечами. Сколько ей – 60? Бороздки морщинок. Ясный прямой взгляд. Она была, безусловно, красивой, а в молодости, наверное, считалась королевой…
– Как вы похожи на моего сына! – женщина заметила мой интерес. – Копия. Тоже чернобровый, высокий. Правда, у сына в инвалидной коляске и не был заметен рост. Нет Серёжи уже пять лет…
А потом был рассказ от первого лица. Я не просил, Любовь Николаевна – так она представилась – говорила будто не для меня – для себя. Я сидел и молча слушал.
***
Серёжа в садике никогда не бегал и не прыгал. Воспитательницы говорили:
– Ой, какой он у вас осторожный!
Рос Серёжа хилым, как тоненькая веточка. Чем я его только не кормила! Доставала через знакомых дефицитную тогда красную рыбу для роста костей… В первом классе смотрю из окна – а жили мы напротив школы – уже звенит звонок на урок, а Серёжа медленно так вышагивает. Ну, думаю, какая выдержка!
Первый приступ у него случился как раз в первом классе, в сентябре, на физкультуре: стал задыхаться, как рыба ловил ртом воздух. Откачали. Я, конечно, к врачам бросилась. Не могли понять, в чём дело. А парню всё хуже, приступы стали повторяться всё чаще, лицо синеет. Какая там физкультура! Хоть бы в школу ходил.
Отправили нас в научно-исследовательский институт в Петербург, где и поставили диагноз, инвалидность дали… Сначала думала, откуда эта редкая болезнь? Врачи допрашивали: стрессы случались? А как же! Я была на седьмом месяце, когда потерялся муж, уехал в дальнюю командировку и как с концами пропал. А потом добрые люди подсказали: у любовницы он, а не в командировке… Развелась.
В поликлинике дали путёвку в очень хороший санаторий в Кисловодске, специально для детей-инвалидов. Приехали. Смотрим: у одного ребёнка ручки очень короткие, как обрубки, другой совсем маленький, а лицо взрослого: лилипут. Серёжа заплакал:
– Мамочка, не оставляй меня здесь одного, пожалуйста! Мне страшно!
Ну, что поделать, тоже стала жить в Кисловодске: угол снимала у одной бабушки, а дни с Серёжей проводила. Мы всю санаторскую библиотеку перечитали, книги художественные и по искусству. Страсть у сына оказалась к чтению.
Два раза в год ездили в тот специальный санаторий, по месяцу жили. Массаж Серёже делал слепой мужчина: у него руки чувствуют лучше.
Как приедем домой – опять задыхается ребёнок. Снова в поликлинику за путёвкой, чуть не в ноги кидаюсь врачу. А она так свысока смотрит. Не дай Бог ни одним родителям испытать такого. До сих пор помню её уничижительный взгляд...
А вот в санатории врачи и медсёстры все хорошие были, жалели нас. На наших глазах росли дети с таким же диагнозом: один год на своих ногах ходят, на второй год – с костылями, а на третий – уже только на коляске возят.
Плачу, а Серёжа меня гладит по голове, успокаивает, как взрослый:
– Ну, значит, я тоже ходить скоро занемогу, буду кататься на коляске. Если уж Рузвельту не помогли, то чего о нас говорить. Мам, ты только не плачь… Рузвельт, вон, президентом стал…
Про историю американского президента мы прочитали в книге-биографии.
Старый профессор, наблюдавший нас, посоветовал:
– А вы попробуйте его на лошади покатать. Раз нашего лечения хватает ненадолго.
И мы поехали в северную деревню, откуда я родом. Нашли коня, наверное, последнего в округе.
– Хотел уж его на колбасу сдать, – цинично пошутил хозяин. – Давно все на железных коней пересели.
Конь и вправду оказался старым, хребет прогнулся.
И вот в первый раз подвели Серёжу к Карьку – так коня звали, каряя масть потому что. Зная любимое лакомство лошадей, взяли с собой горбушку чёрного хлеба с солью. Вначале покормили. Серёжа прикоснулся к Карьку и тут же заулыбался! А конь посмотрел на сына своим большим лиловым глазом: кто там такой несмелый? И весело в ответ заржал. Серёжа нисколько не испугался! Ну вот, подсадили на Карька, без седла, медленно повели. Серёжа сидит и даже плечики свои расправил. А потом наклонился, приобнял коника. Эх, добрый Карько!
Уверена, конь и помог нам. Каждый год стали по три месяца набираться сил в деревне. Серёжа потом уже сам на Карька забирался и катался один. Подружились они. Конь почувствовал, что он мальчику нужен для жизни.
Недавно я узнала, что температура тела лошади больше на два градуса, чем у человека. Кажется, невелика разница, но она оказалась жизненно важной. Мышцы у Серёжи укрепились, он стал боровичком-крепышом, силёнка появилась. А ещё песочек у нас на речке такой меленький, босиком по нему Серёжа полюбил ходить. Это прогревание оказалось лучше всех электропроцедур. Купались понемногу, боялись простыть в воде. В деревне были самые счастливые месяцы нашей жизни с Серёжей.
Школу окончили почти на одни пятёрки, поступили в училище на швею-закройщика. Да, немужская профессия, зато сидячая. Серёжа оказался в группе единственным мальчиком, как в малиннике. Как раз в моду джинсы входили, вот он и стал их шить на дому. Закупили на рынке блестящие заклёпки. Я продавала джинсы, не стеснялась. А чего стесняться, кушать-то хочется, на пенсию по инвалидности не прожить. Джинсы стали охотно покупать, дело пошло!
Потом Серёжа научился на компьютере работать, начал делать первую в городе рекламную газету. По телефону принимал объявления, а я только успевала оплату бегать собирать с тех, кто объявление подаёт. Это оказалось легче, чем шить джинсы. Зажили! Сын даже купил квартиру мне с видом на часовню Сергия Радонежского. Эту часовню бывший мэр города построил.
Но к сорока годам Серёжа пересел всё-таки на коляску – болезнь коварно подкралась.
Однажды пили утром кофе, а он вдруг ни с того ни с сего сказал:
– Мам, похорони меня в деревне, рядом с бабушкой и дедушкой.
Я на него впервые в жизни, наверное, раскричалась:
– Что ты говоришь!
Предчувствовал. На третий день после того разговора внезапно случился приступ: только с рекламодателем поговорил по телефону и тут же упал. Вызвала скорую. Дали кислород – пришёл в себя. Мы не замечаем, как дышим, а для Серёжи каждый вдох-выдох давался с трудом. Увезли в реанимацию, подключили к аппарату искусственной вентиляции лёгких. В реанимацию ведь никого не пускают, я перед заведующим отделением на колени упала:
– Пустите, Христа ради! Умрёт он без меня!
Разрешили свидания по часу, как в тюрьме, и то вечерами, чтобы начальство не увидело. Ухаживала, сидела на табуретке эти шестьдесят минут, а в выходные – весь день. Говорить Серёжа не мог: у него в горле стояла трубка, через которую дышал. Мы говорили глазами. Похудел страшно…
Когда я приходила на свидания, он счастливо улыбался, как раньше, в детстве, когда гладил коня.
Один раз медсестра меняла при мне эту несчастную трубку, и Серёжа успел сказать «мама». Получилось хрипло. Но получилось! Как я радовалась! «Мама» – первое и, как оказалось, последнее слово…
Я не плакала при нём, не смела. А дома, уткнувшись в подушку, чтобы не слышали соседи, ревела белугой.
Прошёл месяц, как один чёрный день. Однажды вечером медсестра выгнала меня из палаты:
– Сейчас мы его будем загружать.
Тогда я не поняла, что значит «загружать». Потом мне пояснили: нар//котиками его обкололи. Пришла на следующий день – а он другой, будто уже не здесь. Хочет на меня посмотреть, а взгляд куда-то уплывает.
Рано утром дома зазвонил телефон: тут я всё и поняла… Больше месяца в реанимации не держат. Сильную дозу нар//котика дали – наверное, не выдержало сердце. Одна надежда, что это была лёгкая смерть.
– Какое мучение сыну! Боженька уже прибрал бы поскорее! – говорили родственники.
Нет, лишь бы Серёжа жил, пусть через трубку дышал, я бы ухаживала. Ведь с войны, из чеченского плена, в газете как-то читала, матерям возвращали сыновей без рук, без ног и с выко//лотыми глазами. А в Серёжиных глазах столько слов и благодарности было…
Мало мне испытаний: решила во что бы то ни стало везти сына в деревню хоронить, туда, где нам было хорошо. Сережа просил! Не могла я отказать в последнем его желании.
Но это отдельная история. Жара наступила – все в шортах ходят. Такого мая сроду у нас на Севере не было. Ехать до деревни на машине чуть ли не сутки. Сделала полное бальзамирование. Одеялом укрыла сверху в гро//бу, чтобы холод сохранить. А дорога в деревню такая… Распутица. Вместо дороги вода, а под ней – колдобины. Водитель молодой попался, неопытный, остановился:
– Мать, ты как хочешь, а дальше не поеду, застрянем или утонем.
– Надо, сынок, – только и сказала парню.
Наверное, это «сынок» на него подействовало. Поехали. Гроб обняла, чтобы сильно не трясло Серёжу, так в обнимку и добрались. А около деревни уже трактор ждал, родственники помогли. До кладбища дорогу выгладили, как асфальт. Деревенские мужики выкопали могилу, ровную, аккуратную. Похоронила в ногах бабушки и дедушки, как и велел сын. И тут же дождь со снегом зарядил, ушло солнышко. Моё Солнышко…
Долго не могла решить, какой памятник установить на могилу. Зашла в ритуальный магазин: у входа красивый белый мраморный памятник, а на нём маяк и солнце. Серёжа мечтал путешествовать по миру. Не мог, куда там в коляске… Памятник этот поставила – и тут же сон приснился: по берегу лазурного моря скачет на Карьке Серёжа, волосы длинные, светлые, по ветру развеваются, и чёрная грива коня тоже…
Когда становится совсем плохо, беру клетчатую фланелевую рубашку сына, в которой в больницу увезли, прижимаюсь и дышу. Нашла даже несколько волосинок. Его! Сколько лет прошло, а так и не стирала рубашку ни разу.
Мысленно говорю с сыном каждый день, советуюсь. Недавно вот выбирала в магазине шарфик, присмотрела чёрный. И как будто слышу сына: «Давай, мама, другой, яркий, красный». У него такой вкус был! И не одеваюсь в тёмные тона.
Вера меня держит. Взгляну из окна квартиры, которую Серёжа купил, на крест часовни, а он даже в пасмурную погоду светится золотом. Какой мудрый у меня сын! Знал, что я его переживу и только Боженька мне поможет. Не задумывалась раньше, откуда такое имя – Радонежский. Недавно догадалась: от слова «радоваться»! Заставляю себя радоваться каждому дню: и солнышку, и дождику.
Раньше в церковь зайду и стою истуканом, руки словно свинцовые – перекреститься не могла. После похорон Серёжи, помню, пришла в часовню, села в уголке и сижу как мышка. Потом взглянула на образ Сергия Радонежского – и на колени захотелось встать, начала креститься. С того дня на все праздники в эту часовенку хожу, молюсь, причащаюсь, пост соблюдаю.
***
Слёзы капали на ворот пальто и не высыхали, Любовь Николаевна их не замечала. Сколько прошло времени с момента нашего знакомства? Полчаса, час – не больше. Как случайному попутчику в поезде, она рассказала всю свою жизнь.
– Наверное, хотите спросить, были ли дети у Серёжи? Чью коляску я качаю? Нет, это малыш соседей по подъезду. Я там работаю бабушкой. Так старшой и зовёт меня – бабуся, – Любовь Николаевна быстро вытерла слёзы и, кажется, улыбнулась самыми уголками губ. – Вы меня извините за откровенность, за все эти подробности... Может, испортила вам настроение. Простите…
Я не успел ничего ответить, как Любовь Николаевна поднялась со скамейки и, толкая вперёд коляску, медленно пошла к пятиэтажке. Я смотрел вслед, и она, словно почувствовав мой взгляд, оглянулась и подняла выше головы сжатый кулак. Так иногда делают спортсмены, когда хотят показать свою силу после победы на соревнованиях.
А Любовь Николаевна и вправду победила.
Поздравляем Артёма Попова с выходом новой книги «Есть такая Деревенька…»! Купить книгу можно здесь, здесь и здесь
