Игумен ВАРЛААМ (БОРИН). Я – немец, или Три дня в Мюнхене

На илл.: Художник Михаил Чернявский. Зима в Мюнхене. 2006 г.

1.

Аэропорт Мюнхена встретил меня такой же метелью, какая была в Ермолино.  Поле, кроме взлётно-посадочной полосы, было укутано плотным слоем снега. Европа пока не чувствуется, – подумал я, извлекая свой тощий рюкзачок из багажного отсека. Тринадцать часов пути и вместо заснеженной пустыни Ермолинской пустыни оказываешься в заснеженной Баварии. Мюнхен, по преданию, основал какой-то монах – это я узнал уже, когда ехал в аэропорт улетать, но… какая же нелёгкая принесла меня, русского монаха 21-го века, в центр европейской цивилизации?

А вот она-то, цивилизация, и привела. Один мой знакомый – Максим (но это не тот Максим, с которым мы гуляли по Риму) предложил мне пройти медицинское обследование в немецкой клинике, где всё на самом современном уровне: аппаратура, врачи, деньги… Да, денег это стоит не малых, но Максим сказал, чтобы я не заморачивался на эту тему.

– Это наш долг, я считаю, – очень просто убедил он меня, и я в очередной раз понял, что надо уметь позволять людям делать добро. В этом проекте, точнее, его финансировании, участвовало ещё два человека: Алексей, который сам проходит химиотерапию в Германии в связи с заболеванием крови, и Евгений.

Так, через несколько недель оформления документов: вызова, визы, билетов, которыми занимались две секретарши Максима, я оказался… немцем. Нет, ещё были тринадцать часов пути из Ермолино. За мной должен был приехать Ираклий на Лэнд Крузере Прадо, но он неожиданно слёг: камни в почках начали своё протестное движение против того, чтобы дарагой Ираклий вёз какого-то ермолинского хмыря в Домодедово. Он вообще-то, бывало, уже возил меня (у нас по несколько месяцев в году живёт болящий парнишка Андрюша; его отец, директор фирмы по упаковке металла, немного помогает нам, в частности, извозом меня в Москву и обратно), но тут что-то не заладилось. В тот момент я не думал: почему?

Вместо Ираклия поехал Александр на микроавтобусе Мерседес. В субботу выехать из Москвы он не смог – коллапс на дорогах, решил выехать в воскресенье. А полёт в 18.00. Чтобы облегчить шофёрскую участь Александра (в начале 90-х он возил Зюганова на «Волге») выехали мы с нашим Александром на нашей Альмере до Владимира.

– В Москве метель, пробки. Самолёты не летают, – ведёт неспешную беседу Александр.

Нужная информация, – думаю я, – но не утешительная.

– А вы в какую больницу-то едете? – дальше беседует мой водитель. И тогда я признаюсь, что еду в Мюнхен. Об этом, кроме духовника, знают двое, прошу Александра не распространяться на эту тему. Искушения будут: наш настоятель заграницу ездит лечиться. Нам тут, понимаешь, сигареты самые дешёвые (хотя и с фильтром) покупают, а он!.. Это братва. А ещё у нас есть три особых монаха-«особиста», присланных к нам для налаживания правильной монашеской жизни, а я поехал без ведома епархиального начальства. И вообще, кому какое дело, зачем распространяться лишнего.

Так едем мы с нашим Александром во Владимиро-Суздальское княжество, чтобы встретиться там с представителем княжества Московского. Ну нет, не княжества, – целого царства. Да и едем не совсем в княжество. Если бы оно было княжеством, то ехали бы туда «в пыли на почтовых» дня три-четыре. Я же не царь-государь, чтобы своя карета была, а кто простому смертному вот так сразу коней поменяет. Жди, когда бояре достойные проедут. Два часа пути пролетают быстро – за неспешной-то беседой о погоде и работе аэропортов, и на горизонте объездной дороги появляются маковки суздальских церквей. Россия!

Александр тот в это время доехал до того же пункта назначения из Москвы, и после пересадки под Владимиром мы помчались в Домодедово. К чему такие подробности? Любовь к многословию? Или графоманское недержание? О чём бы ни писать, лишь бы писать?  Не совсем. Буксую намеренно. Если мы за три с небольшим часа оказываемся за две без малого тысячи километров от дома, то… не слишком ли это стремительные перемещения для слабого человеческого организма? Вот цивилизация сама и тормозит процессы. Метели, пробки на дорогах… Вот! Пробки на дорогах и есть то благо, в результате которого человек вместо того, чтобы злиться, что другие индивидуумы тоже хотят жить и ездить с комфортом (а ведь хочется, чтобы только МНЕ!), должен принять их как должное и жить в том числе и в это, пробочное, время. Они замедляют бешеный ритм, пытаются перевести нас из центробежного состояния в центростремительное: остановись, говорят они, переведи дух, подумай о жизни, о себе, а не о своих доходах, не о том, куда ты не успеваешь и что пропускаешь из-за «потери» времени. Время потерять нельзя, если ты живёшь, а если не живёшь, а только ждёшь, то ты пропускаешь жизнь. Теряешь её. Поэтому прежде, чем перейти к основному вопросу повествования, я торможу, замедляю ход, хочу войти в ритм настоящей жизни, а не той, которую навязывает мне технический прогресс. Но чтобы я о нём не забыл совершенно, время от времени раздаётся звонок мобильного телефона.

И не спешу я ни в какой аэропорт. И даже если мы опоздаем… Нет, сегодня это не должно случиться. Это для другого, может быть, раза. А сейчас я еду с той скоростью, с какой позволяет обстановка на дорогах. Еду, чтобы успеть подумать о жизни, о себе… Да что о себе придумаешь, когда болит голова? Болит жестоко, с ломотой в глазах и свинцовой тяжестью в надбровьях. Действует метель, крутят бесы свои хороводы, и вместо размышлений о жизни, думаешь только о том, как не хочется ехать. Ехать не хочется ещё и потому, что два дня назад поскользнулся (прямо дома) и упал, теперь болит спина. Во время обследований нужно то лечь, то встать, а каждое движение вызывает дискомфорт. А попросту говоря, боль. Но я гоню эти мысли. Как и те, что через несколько часов я стану немцем.

В аэропорту и в самолёте читаю Рэя Брэдбери. Подарил школьный товарищ – единственный, с кем остались дружеские отношения. Остальных и не вспомню, разве, может быть, треть класса… «451 ° по Фаренгейту» – температура, при которой воспламеняется и горит бумага». Хотя кто-то утверждал, что «рукописи не горят». Вдруг и вправду не горят, – подумал я, – и, разорвав распечатку черновика сказки «Самопишущая бумага», бросил клочья рукописи в гостиничную корзину для мусора. Но это было в предпоследний день проживания в отеле. А пока я в пути.

Голова, вскоре после пересадки в Мерседес-VIP, прошла. Но не этот немецкий комфорт умирил мою голову. Перед отъездом пил таблетку, а тут, на бензозаправке, – горячего чаю. Как-то незаметно и полегчало.

Александр передал конверт от секретарш Максима. Содержимое: мой паспорт с визой, электронный билет в Мюнхен и обратно и 2,5 тыс. евро. Максим – серьёзный «пассажир»! Да и Алексей с Евгением тоже! Понятное дело, не инженеры-физики. Юристы!

Спокойно доезжаем. Легко прохожу контроль. И, наконец, читаю-таки Брэдбери. Хватит ходить кругами, стоять в пробках и тормозить. Время вперёд! – как сказал поэт. Нечего читателя водить за нос. Это же не лирическое эссе!

«Когда-то книгу читали лишь немногие, – утверждает герой Брэдбери, – тут, там, в разных местах. Поэтому и книги могли быть разными. Мир был просторен. Но когда в мире стало тесно от глаз, локтей, ртов, когда население удвоилось, утроилось, учетверилось, содержание фильмов, радиопередач, журналов, книг снизилось до известного стандарта. Этакая универсальная жвачка. Вы понимаете меня, Монтэг?» Главного героя Монтэга зовут Гай… Когда-то в молодости я читал эту книгу. Но сейчас читаю словно заново. И читаю не потому, что хочется вспомнить. Почему-то друг подарил. Что он имел в виду? Он ведь что-то имел в виду и даже говорил, когда дарил…

«Постарайтесь представить себе человека девятнадцатого столетия – собаки, лошади, экипажи – медленный темп жизни. Затем двадцатый век. Темп ускоряется. Книги уменьшаются в объёмах. Сокращённое издание. Пересказ. Экстракт. Не размазывать! Скорее к развязке!..

Произведения классиков сокращаются до пятнадцатиминутной радиопередачи. Потом ещё больше: одна колонка текста, которую можно пробежать за две минуты; потом ещё десять-двадцать строк для энциклопедического словаря…

А теперь быстрее крутите плёнку, Монтэг! Быстрее!.. Сокращайте, ужимайте! Пересказ пересказа! Экстракт из пересказа пересказов! Политика? Одна колонка, две фразы, заголовок! И через минуту уже всё испарилось из памяти. Крутите человеческий разум в бешеном вихре, быстрей, быстрей! – руками издателей, предпринимателей, радиовещателей, так, чтобы центробежная сила вышвырнула вон все лишние, ненужные, бесполезные мысли!..»

Да, грустная фантастика. Потому что становится реальностью. Это мне хотел сказать друг Дима?

«Как можно больше спорта, игр, увеселений – пусть человек всегда будет в толпе, тогда ему не надо думать. Организуйте же, организуйте всё новые виды спорта, сверхорганизуйте сверхспорт! Больше книг с картинками! Больше фильмов! А пищи для ума всё меньше. В результате неудовлетворённость. Какое-то беспокойство. Дороги запружены людьми, все стремятся куда-то, всё равно куда. Бензиновые беженцы. Города превратились в туристские лагеря, люди – в орды кочевников, которые стихийно влекутся то туда, то сюда, как море во время прилива и отлива, – и вот сегодня он ночует в этой комнате, а перед тем ночевали вы, а накануне – я». Ну это совсем про наше время. Ай, да Дима! Ай, да сукин сын!.. Ведь это же про меня. Куда я еду? Зачем?..

Стюардесса что-то долго спрашивает меня. Я её не слушаю, потому как заранее знаю, что не пойму. Потому и говорю ей:

– Нихт ферштеен.

– Шпрехен зи дойч? – интересуется она. Ах, значит, она по-английски спрашивала. Зря не слушал. Может, что-то и понял бы.

– Найн, – говорю, ощущая, как становлюсь немцем. Она быстро соображает и подаёт мне блюдо на свой вкус. Раз не понимаешь, уплетай, что дадут. Ничего, съедобно.

Вылетели мы в 6 вечера и после трёх с небольшим часов в пути приземлились в… 6.20. Это совсем уже из области фантастики! Если задуматься об этом. Если исходить из обычных человеческих представлений, а не из законов физики. М-да! Заплатил деньги, и ты… повелитель времени! Хотя, конечно, весьма относительный.

Выхожу из самолёта компании Люфтганза и окончательно становлюсь немцем. Нет, не потому, что ступил на землю Германии. Наоборот. Когда в 17-м веке в Россию приезжали разные германцы и прочие голландцы, которые по-русски ничего не могли сказать и стояли как немые, их всех стали называть немцами. Вот и я, прилетев в Дойчланд, онемел и стал таким же немцем. На целых три дня. Эх, занесла меня нелёгкая!

2.

Когда человек живёт не по своей воле, а по послушанию, то все, как говорят в таких случаях, проблемы решает не он сам, а тот, у кого он на послушании. Это «упражнение» имеет глубокий смысл, поскольку только преодолевший своеволие способен услышать волю Божию. В этом основа аскетики и всего монашества.

Максим, у которого я оказался на послушании, конечно же, всё обеспечил. За неделю перед полётом его секретарши сообщили, что в аэропорту меня будет встречать «наш» человек по имени Аркадий, который говорит и по-русски и по-немецки. Он совсем не немец, он приехал из Киева. Таблички на русском языке: Господин такой-то не потребовалось. Не в каждом рейсе летают люди в монашеском одеянии. Аркадий стремительно подскочил ко мне и спросил:

– Вы – отец Варлаам?

Я не стал иронизировать: откуда вы, мол, узнали, а просто поздоровался. Он спросил: как меня называть? Так же, как обратился вначале, если не трудно. Нет, не трудно.

Мы прошли к серебристому Мерседесу и помчались по автобану немецкого качества.

– Такой снег был! – жаловался Аркадий. – Думал, опоздаю. Только-только прекратился.

О погоде мы говорим не только потому, что больше не о чем говорить. Даже наоборот, нам нужно говорить о предстоящем обследовании. Но Аркадий никак не может успокоиться. Переживает, что мог бы опоздать, и его клиент – русский немец стоял бы в аэропорту, не зная, что делать, куда ехать и кого о чём спросить, а главное, как. Но, слава Богу!.. Да кажется, и самолёт немного задержался. Тоже тормозил и замедлял ритм жизни, чтобы нам, пассажирам, ещё немного попарить над землёй, прежде чем погрузиться в её бесконечные заботы.

Затем Аркадий подробно рассказывает план. Завтра: сердце, лёгкие, сосуды, щитовидка. Да, сначала, кровь, конечно. Само собою, натощак. Послезавтра: печень, желудок, кишечник. Если понадобятся дополнительные обследования, у нас есть ещё третий день в запасе. Пункты расписания перемежаются сообщениями о «шикарных врачах», с которыми Аркадий работает. Просто хороших не попадалось, все – шикарные!

– Да… ну что ты, зайка!.. – выговаривает Аркадий своей жене, которая позвонила в момент последнего поворота на Марсштрассе, где расположен отель. – Ты хочешь, чтобы я…

Голос Аркадия очень недовольный, хотя жену постоянно называет то зайкой, то солнышком, но интонации обидевшегося человека перечёркивают (для меня; не знаю, как воспринимала его жена) всю привычную нежность. Действительно на самом повороте позвонила! Да ещё угол поворота больше 90° – ну знаете ведь, если с Дахауерштрассе поворачивать на Марсштрассе, здание острым углом глядит на перекрёсток… Так ведь волновалась, переживала…

Отель «VIVADI» небольшой и относительно недорогой, но вполне комфортный. Душ, чайник, холодильник, даже электроплита. Телевизор я так ни разу и не включил. Номер на первом этаже, что было совсем удобно: не ждать лифта и не сталкиваться ни с какими другими немцами или немцами натуральными. Рядом – итальянский ресторанчик. Кормят вкусно и недорого. Аркадий знает чаяния бывших соотечественников: главное, чтоб подешевле, всё остальное приложится. Большое достоинство гостиничного номера – письменный стол. Использовал его, правда, в качестве обеденного, но всё равно было приятно, что есть возможность сесть за стол и… например, порвать рукопись. Во всю стену окно, за которым заснеженный садик. Деревья, отороченные белым пушком, железный заборчик, напротив 4-5 этажный дом. «Чуть похоже на Россию, только это не Россия»… Стеклянная дверь, за которой стоит пластиковый стул. Будь немного потеплее, можно было бы погулять, посидеть в этом уютном, огороженном садике.

Ну да не гулять-отдыхать приехал. Пора и к основному делу приступать. Тем более что Аркадий уже приехал (на следующее утро) и позвонил на отелевский номер.

– Я пораньше приехал. Отвёз сына в школу и сразу сюда. Не знаешь, что на дорогах, вдруг пробки… Я уже капучино успел выпить в соседнем ресторанчике. Вы когда сможете выйти?

Через пять минут мы ехали на серебристом Мерседесе в клинику «Августин». Аркадий вновь рассказал, какая у нас программа. Но мы успели уже начать общение на личном уровне. У него трое детей. Сын от первого брака, ему 32, живёт здесь, в Мюнхене. От второй жены два сына: 22 года и 7.

– На моё пятидесятилетие жена подарила мне Сеньку, – счастливо рассказывает он. – Первая жена была русская. Вторая – украинка. Еврейки меня не интересовали совершенно.

– У меня отец жил в Израиле. Его врачи убили…

Родители давно в разводе. Мать приехала сюда, отец в Израиле жил с другой женщиной. Сам приехал в Германию двадцать лет назад. Сначала в бывшую ГДР, в Росток. Потом перебрались в Мюнхен.

Поговорили про немецкую медицину.

– Уровень медицины здесь высокий. Аппаратура обновляется каждые два года. Хотя и здесь убийц в белых халатах хватает.

Аркадий постоянно возвращается к тому, что он работает с очень хорошими врачами, а точнее, шикарными. Хорошими не только как специалисты, но, главное, как люди. В этом я имел возможность убедиться, поскольку главный мой врач, главный врач клиники, гастроэнтеролог и гепатолог д-р Тильман Герлах в самом деле хороший человек. С мягкой улыбкой, приветливый, вдумчивый, попросту говоря, без понтов и суетливости. Но с ним дело мы имели на следующий день.

Кровь берут – наш советский комар сильнее кусает. Злее. Лёгкие – дул в трубку, что есть мόчи. Объём лёгких маловат. Сердце – крутил велотренажёр, пока ноги могли работать. Чувствую, мало накрутил, но Аркадий сказал, что он и до такой мощности не докручивал… Аппаратура – высший класс! Но и люди…

Прежде чем начать дышать в трубку для исследования лёгких, сестра спрашивает:

– Ортодокс? – По-немецки, конечно.

Ну да, отвечает Аркадий, православный священник – по-немецки же. Тогда она говорит:

– Иисус Христос – интернешн.

Аркадий всё в точности переводит, и я соглашаюсь.

Когда закончились все обследования, он сказал, что все очень благожелательно относились к тому, что я православный священник. Хоть Германия страна в основном протестантская, но тут, на юге, много католиков.

Мой проводник, он же глава фирмы – Гешёфтсфюрер–ЕвроМедТур, окружил меня такой заботой, что я совсем не чувствовал себя никаким немцем. В клинике все переговоры вёл он, никакого английского. После клиники в дешёвом магазине накупили продуктов. Потом обедали в ресторанчике, где итальянцы, которые уже тоже совсем не немцы, умеют изъясняться на местном языке, и Аркадий заказал обед не только на этот день, но и на следующий, говоря, что завтра придёт вот этот Херр и его надо покормить рыбой.

Вечер провёл в номере отеля за питием… нет, не баварского пива. И не виски. Не коньяка… За питием порошка для очищения кишечника. Ну что ж – весьма постное занятие. Хоть таким образом приобщиться к проходящему (мимо меня) посту.

Утором мы вновь мчимся, точнее будет сказать, мягко едем в клинику. Аркадий почему-то нервничает и много говорит.

– Мне бы вас надо послушать, – ему уже интересно: кем я был раньше, не жалею ли, что мне теперь нельзя жениться и проч. – Но когда я волнуюсь много говорю.

И наращивал темп разговора. Казалось, он чуть ли не боится, что я не дам ему сказать слово и начну тараторить сам. Но я молча киваю и, вообще-то, даже слушаю его. И про шикарных врачей, и про его клиентов-пациентов (какие-то российские физики-академики с онкологией), и про убийц в белых халатах. Про Сеньку, про отца, которого убили израильские врачи, – эта тема волнует его особо и он возвращался к ней ещё не раз. Про Германию, про то, как трудно стало жить. А надо бы купить квартиру, поменять машину…

Основные обследования делал сам доктор Герлах. Ему 47 лет, но выглядит на 35. Хорошего роста, с короткой стрижкой, в тонких очках на прямом носе. С мягкой приветливой улыбкой (повторяюсь, как Аркадий; волнуюсь что ли?)… Года два назад, когда прежний шеф ушёл из клиники, долго не могли найти достойную замену. После упорных поисков пригласили д-ра Т. Герлаха, который в то время был хорошо устроен, кажется, в Швейцарии. Он согласился и сейчас все просто счастливы.

Желудок смотрят так же, как и у нас: вводят зонд. Однако как вводят? У нас-то прыскают слабую заморозку в горло, потом пихают этот самый зонд, и ты лежишь, обливаясь слезами, кашляя, задыхаясь и думая только о том, когда же эта пытка закончится. В Германии всё не так. Тебе делают тихий укол и… Кладут также на левый бок, вставляют загубник, привязывая его за шею… Неужели сейчас пихать будут? – думаю я. – Ведь обещали, что будет усыпление.

– Спокойной ночи, – говорит по-русски д-р Герлах с улыбкой.

– Спасибо, – сквозь загубник отвечаю я на том же языке, что означает данке шён, и… проваливаюсь в глубокий сон.

Просыпаюсь в другой комнате. Тут уже сидит Аркадий… Кстати, никто нигде не надевает никакие бахилы. Но чистота везде идеальная!

Я полежал ещё немного. В буфете попили с Аркадием чаю с бутербродами. И пришли на аудиенцию к шефу – шикарному доктору и хорошему человеку.

Если быть, наконец, кратким, можно сказать определённо: у меня сейчас всё хорошо. Печень в неплохом состоянии. Хотя аутоимунный процесс – он ведь то есть, то его может не быть – это как пожар. Поэтому надо пить те таблетки (производства Германии), которые мне так правильно прописали наши русские врачи. Главный же результат всех обследований: алкоголя употреблять нельзя нисколько!

– Я! Я! – с удовлетворением соглашаюсь я. – Зер гут. – Хотя и сомневаюсь: как можно жить в России и не употреблять?!

Аркадий это тоже понимает, спрашивает про водку – без дубильных всё же веществ. Нет, – говорит шеф. А вино? – не унимается наш мюнхинец из Киева. Нет, – отвечает неумолимый доктор. Ну разве что один бокал в праздник Рождества. Кагор, – уточняет он.

Когда у меня начался аутоиммунный гепатит, который наши доктора определили не сразу, наш талантливый послушник Павел сказал:

– Батюшка, мы пьём, а у вас печень болит.

– Что поделать, – ответил я, – сообщающиеся сосуды.

А Павел покинул нашу святую обитель, поскольку методы налаживания правильной монашеской жизни, внедряемые тремя присланными монахами (двое из которых были в игуменском сане), оказались несовместимыми с душевно-духовной организацией его души. Впрочем, дело было не только в них…

Но духовная связь с ним осталась. Сообщающиеся сосуды…

Доктор выписал рецепт на лекарство производства Германии, которое я купил прямо там. Должно хватить на полгода.

3.

Что же было самым приятным для меня в Мюнхене? Ну про пиво я уже проговорился: нé пил! Клиника? Это как само собой. Шикарные врачи? Хорошо, но не непредсказуемо… Самым приятным было то, что светает там в полвосьмого утра! В то время как у нас – в девять. Бесчеловечно! Тут же – всё для человека. Даже рассвет.

Несмотря на то, что отелевский дворик с садиком быстро заканчивается жилым домом и большого простора в окно не наблюдается, голубеющее небо производит неизменно благоприятное действие. Свободное утро свободного человека! Последнее утверждение, конечно, весьма условно, но всё же. В клинику не надо. У Аркадия нынче новый пациент. Чем заняться? Брэдбери дочитал в первый вечер. «Фауст» немецкого писателя, поэта и учёного-естествоиспытателя И. В. Гёте, захваченный в Германию, к началу второй части как-то перестал интересовать. «Самопишущая бумага» – в мусорном ведре. Начать отчёт о поездке? Рано. Надо сначала впечатлений накопить. А иначе рассказывать лишь о том, куда какой зонд пихали? Скучно. Да и не помню – усыпили гады-немцы!..

А первую часть «Фауста» проглотил моментально:

…Мне нечего сказать о солнцах и мирах:

Я вижу лишь одни мученья человека.

Смешной божок земли, всегда, во всех веках

Чудак такой же он, как был в начале века!

Ему немножко лучше бы жилось,

Когда б ему владеть не довелось

Тем отблеском божественного света,

Что разумом зовет он: свойство это

Он на одно лишь мог употребить –

Чтоб из скотов скотиной быть!

Позвольте мне – хоть этикет здесь строгий –

Сравненьем речь украсить: он на вид

Ни дать ни взять – кузнечик долгоногий,

Который по траве то скачет, то взлетит

И вечно песенку старинную твердит.

И пусть ещё в траве сидел бы он уютно.

Так нет же, прямо в грязь он лезет поминутно.

Мефистофель, конечно, но правды в его словах немало… А разум – важный вопрос, который волнует меня с молодости

По городу надо пройтись, но, учитывая, что в аэропорт ехать в 6-ть вечера, а на дворе мороз, а из отеля надо удалиться к 12-ти, утро провожу в циммер № 4 этого самого отеля ВИ ВАДИ. Завтракаю, правлю 2 страницы рукописи (не художественный текст), доедаю коробочку креветок перед уходом и, оставив рюкзак за стойкой регистрации, выхожу на Марсштрассе. Иду в сторону центра – так, как объяснял Аркадий.

Прохожу Старый Ботанический сад, который по современным масштабам тянет всего лишь на небольшой скверик, но на табличке написано: АльтерБотанишерГартен. Сугробы, запорошенные ёлки, прочищенные дорожки – всё как у нас… На выходе из Ботанического сада – отдельно стоящая арка и сразу за ней стоит молодой человек, на вид лет 30-35, лысый, без шапки, и, активно жестикулируя рукой, к чему-то призывает, подбегая к каждому прохожему. Я успеваю немного стушеваться: сейчас ко мне будет приставать, но он, действительно обращаясь ко мне, вдруг радостно говорит:

– Дубиструсишецар? – И повторяет, видя моё непонимание: Ду бист русише цар?

Так, – молниеносно соображаю я. – Борода, скуфья, а без подрясника… В самом деле…

– Я, – говорю (в смысле: да), – цар. Цар! (Даже без мягкого кончика, как в том анекдоте.)

Лысый человек, своими быстрыми перемещениями борющийся с морозом, довольно смеётся (вычислил, мол, я тебя, хоть тут у нас не Владимиро-Суздальское княжество!) и переходит в наступление, зазывая других прохожих. Ему понятно, с русским «царом» связываться бесполезно.

Может, я что-то не так понял? – думаю. – При чём здесь царь? Может, он имел в виду что-то другое? Ну скуфья. Так осенняя же, без меховой, похожей на шапку Мономаха, оторочки. Но эти мысли быстро улетучиваются, потому что я уже перешёл два перекрёстка и оказался у «входа»  в старый пешеходный город. Массивная высокая арка соединяет два внушительных, но не средневековых, здания, и, пройдя под ней оказываешься… Да, город-то старый, а торговля в нём вся новая. Бутики, палатки, открытые прилавки, всё заполнено товаром. И поесть, и попить, и подарок к Рождеству прикупить – на любой вкус. Изобилие!

Зачем людям так много товаров? Этот (почти праздный) вопрос время от времени заставляет меня задуматься. Хорошо! Все эти прилавки – не только мюнхенские, а повсюду, – переполненные товарами, свидетельствуют о перепроизводстве, которое не в состоянии «переварить» даже современное общество потребления. В чём выход? Положить на прилавок не 100 пар штанов, а, например, 5, чтобы все их за один день и купили. Но если прохожий увидит, что на прилавке всего лишь 5 пар штанов, это означает, что они вот-вот закончатся. Надо скорее прикупить… Тогда, может быть, выложить 10 пар или 20… Опять начинается угадывание: где граница необходимого и изобилия. Главное, общество не потерпит, чтобы где-то чего-то было мало. Как, нам не достанется? Вдруг до меня всё расхватают? Это мы уже проходили! Это «развитой социализм». Значит, единственный выход – терпеть «изобилие» и проходить мимо, не глазея на прилавки, не примериваясь, а не купить ли… Вот в подарок тому-то… А этому тоже надо… И так, чтобы не стать безудержным потребителем, прохожу мимо всех прилавков, бутиков и прочих торговых точек.

Мороз хоть и не 16°, как обещал накануне Аркадий, а всего –7, но долго не нагуляешь – в осенней-то куртке и осенней же скуфье. Народ идёт толпами, будто сегодня выходной. Многие одеты ещё более по-осеннему, без головных уборов, в лёгких куртках. Не хочет человек подчиняться законам природы. Хочет жить по-своему.

А чего хочу я? Если, положа руку на сердце, скорее прилететь в Москву и поскорее же – в Ермолино. У меня нет ни тягостного чувства, ни уныния, ни мысли, что что-то не так, но нет у меня и желания гулять по Мюнхену. Задача: скоротать время.

Захожу в огромный собор с готическими потолками, упирающимися своими сводами чуть ли не в небо. Сразу у входа бюст Венедикту XVI-му, моему старому «знакомому». Кардинал Йозеф Ратцингер был здешним архипастырем и служил в этом соборе. Обхожу собор внутри, смотрю, сижу на скамейках, но самое приятное – это постоять на металлической решётке в полу, через которую идёт тёплый воздух. Как всё-таки бытие определяет наше сознание! Как определяет!.. Ведь нигде в этом великом и великолепном соборе так нехорошо, как на этих золотистых решётках!

Иду к следующему собору и попадаю на главную площадь Мюнхена. Как, бишь, она называется? Ну не именем вождя мирового пролетариата, конечно. И даже не Маркса и не Энгельса. Мариенплац! Площадь Марии. Просто Марии! Как красиво и как деликатно!

Архитектурные стили и особенности описывать не могу, не мастер. Но впечатление от всех улиц и зданий одно: основательно!

Второй собор надолго не задержал меня, и вскоре я вернулся в первый. Самый большой в Мюнхене, он один из крупнейших и в Европе. У него две колокольни, увенчанные… настоящими куполами. Аркадий рассказывал, что у католиков не было денег и строительство (возможно, ремонт) этих куполов спонсировали протестанты. Так эти купола и принадлежат им.

А я всё оставшееся время провёл в соборе. Опять ходил по нему, всматривался в картины и статуи, сидел в нижнем помещении (приделе), где теплее, чем наверху. Молился. Вспомнил всех живых и…ушедших… Может, Матерь Божия услышала мой замороженный «глас»?.. Пришла какая-то мысль, я подсел к стоящему у стены столику и стал писать. Вскоре появился охранник – из тех, что стояли наверху, и попросил освободить стол, который, видимо, (он объяснялся не по-нашему) предназначен для священнослужителей. Я извинился, не помню, на каком языке, и пошёл наверх дышать свежим воздухом Богородичного собора.

Я так много говорю о языках и о своей немоте, что, должно быть, создаётся впечатление о моей закомплексованности по этому поводу. Не буду опровергать это впечатление, тем более что я вообще-то с ним полностью согласен. Тут есть два интересных для меня момента, две закавыки.

Я всю жизнь что-нибудь учу. Это явление, возможно, не является исключительным, а, скорее, наоборот, – общим. Но я о себе. Учил физику, учил математику, учил немецкий, учил английский и… ничего не знаю. Когда-то я бойко брал любые интегралы, смело решал дифференциальные уравнения – даже учил этому студентов политеха. Сейчас, конечно, ничего не помню, но это меня не волнует. Языки же… Ну что говорить, немота она и есть немота. Но меня волнует не столько ограниченность в общении с иностранцами – явление это для меня не такое уж частое. Мне обидно, что мы, люди, так разделены, в том числе и языковым барьером, так не понимаем друг друга, что хочется каким-то нечеловеческим усилием преодолеть все барьеры и недопонимания. Претензия Богу? В каком-то смысле. Хотя я рассудком понимаю, что в отпадшем от Бога мире не может быть понимания в принципе. И чтобы народы земли меньше мучились от душевного непонимания, Господь попустил им непонимание интеллектуальное, дав каждому народу свой язык. Разберитесь сначала в своём роду-племени, а потом на международную арену выходите. Вот и разбираются… Ну а мне остаётся только молча созерцать. Или молиться, а это можно делать и на своём родном языке. И даже без языка, сердцем…

А вот закавыка доктора Фауста:

Написано: «В начале было Слово» –

И вот уже одно препятствие готово:

Я Слово не могу так высоко ценить.

Да, в переводе текст я должен изменить,

Когда мне верно чувство подсказало.

Я напишу, что Мысль – всему начало.

Стой, не спеши, чтоб первая строка

От истины была недалека!

Ведь Мысль творить и действовать не может!

Не Сила ли – начало всех начал?

Пишу – и вновь я колебаться стал,

И вновь сомненье душу мне тревожит.

Но свет блеснул – и выход вижу, смело

Могу писать: «В начале было Дело!»

Для деловых людей – да. Для них всегда в начале дело (я не рассматриваю богословский аспект). Но не для меня. Другой на моём месте давно выучил бы несколько десятков ходовых фраз, чуть больше расхожих слов и не комплексовал бы. Так ведь закавыка-то и заключается в том, что слова эти я знаю. А «расставить их правильно» не могу. Потому обладаю немотой не проходящей.

Аркадий же со стр-рашным р-руским акцентом совершенно свободно болтает со всеми на каждом шагу. Я бы стеснялся такого произношения (комплексы плохо проходящи; а Иоанн Лествичник говорит, что тщеславие – самая трудно побеждаемая страсть). В первый день пребывания в клинике Аркадий любезничал с секретаршей и говорил ей:

– Майн фрау… Майн фрау… – добавлял какие-то длинные слова и бил себя в грудь, показывая, что фрау именно его, а не какая-то другая.

Наверное, у его жены сегодня день рождения, – подумал я. Что подтвердилось, когда по телефону он говорил своему старшему сыну:

– Позвони, поздравь Люду!

Так я узнал и имя его украинской жены.

После клиники и дешёвого магазина «Алди» Аркадий говорил, что ему надо ещё купить жене цветов. Для меня всё было понятно и я ничего не спрашивал. А на следующий день поинтересовался:

– Как день рождения жены? Дома справляли или в ресторан ходили?

– Откуда вы знаете, что у моей жены был день рождения? – взвился удивлённый Аркадий.

Я даже не знал, что ответить, ведь это же было очевидно. Сказал, что, мол, вчера он об этом говорил секретарше в клинике…

– Так вы знаете немецкий?! – ещё больше удивился Аркадий.

– Нет, – ответил я, – не знаю. Хотя в школе учил его. Но помню только стишок: Айн, цвай, драй, фир, ин ди шуле геен вир, ин ди шуле комен вир, унд бекомен фюнф унд фир.

Аркадий выслушал недоверчиво и ничего не ответил. Может, даже и не поверил, что я такой отъявленный немец.

– Ходили в ресторанчик. Есть тут такой еврейский ресторан, но кухня там всякая. Хоть свинину заказывай. Недорогой. Мы свинину, конечно, не ели… Мы с женой были, наши дети, Сенька тоже с нами сидел… Моя мама, старший сын со снохой. Так посидели семейным кругом…

Был ещё один пункт в нашем с Аркадием общении. Эквивалент придуман, конечно, правильно. Но как правильно оценить труд, чтобы оплатить его в эквиваленте?

В первый вечер, когда Аркадий устроил меня в отель, он спросил, сколько денег дал мне Максим. Я ответил так, как было.

– Дайте мне тысячу евро аванс, – почти потребовал Аркадий, и я безропотно выполнил его пожелание.

На второй день вечером, после всех уже обследований он сказал, что надо расплатиться.

– Машина, бензин… – добавил он и затребовал ещё семьсот.

Сердце моё дрогнуло, но… что поделать. Да и деньги не мои. Наверное, так принято – в смысле оплаты. Но успокоиться не мог.

В третий, последний день, когда я шёл из центра, хотел пройтись ещё, поскольку назначенное Аркадием время не наступило. Но издалека увидел на Марсштрассе у итальянского ресторанчика знакомый Мерседес. Уже? – подумал я и направился к ресторанчику.

– Я освободился в три часа, – рассказал Аркадий. – Замёрз. Выпил горячего чая. Пообедал. Вы тоже пообедайте.

Вот, даже в последний день, когда обед мой был заказан накануне, мне не пришлось ничего, кроме грацио, говорить официанту. Кстати, в это время ресторанчик пустовал совершенно, и оттого было в нём по-домашнему тепло и уютно. Аркадий оставил меня одного, сел в другом углу и углубился в отгадывание кроссворда.

Потом я спросил его про нынешнего пациента.

– Онкология. Опухоль уже большая. В этой клинике такие не оперируют. Нужна полосная операция. Я его уже определил.

– Полосная стоит дорого?

– Да. До двухсот тысяч. Но я договорился за восемьдесят. У меня есть шикарный врач-хирург…

– Если обследование или операция дорогие, вы тоже больше гонорар получаете?

– Да, – ответил он, не подозревая моего истинного интереса, из-за которого я завёл этот разговор. – Но я беру немного. Я получу всего две тысячи.

Тут мне стало неловко, будто я уличил человека во лжи, и ничего не оставалось, как сменить тему. Иначе мне следовало бы спросить, почему же с меня он взял столько? При этом я уговаривал себя: человек встретил, волновался, по-немецки с врачами говорил, с официантами тоже, устроил мне максимально возможный комфорт, да и машина, бензин, в самом деле… Как мне правильно оценить его работу? Пусть будет так, как есть. В конце концов, они сами с Максимом разберутся.

Ещё я заплатил за отель и на 320 евро купил лекарство, которое здесь стоит дороже (примерно 15 – 17 т.р.). Так почти все деньги ушли. Это я к тому, что деловые люди точно умеют оценить труд и перевести его в международный эквивалент.

Когда мы выехали из города, со всех сторон автобана поднимался туман. Весь день простоял солнечным, и мороз начинал брать своё.

– Туман, туман – седая пелена, – неожиданно запел красивым баритоном Аркадий. – И всего в двух шагах за туманами война…

– У вас бардовский голос, – решил я отвесить комплимент.

– У меня шикарный голос, – очень просто ответил на это Аркадий. – Мне бы в опере петь. Да родители не выучили…

Аркадий был такой спокойный и человечный, что у меня тотчас, как он запел про туман, исчезло всякое на него искушение. Хрен с ними, с этими еврами, и с его разговорами про дешевизну его шикарных врачей, т.е. шикарность врачей и его, Аркадьеву, дешевизну… Конечно, ему крутится надо… А как иначе выживешь?.. Я тоже спел куплет про туман, но не так выразительно, поэтому решил замолчать. Спросил про его родителей. Отец был начальником какого-то строительного управления в Киеве. Член обкома партии. А он, Аркадий, не став оперной знаменитостью, добился каких-то туманных – потому что я так и не понял, каких – успехов вроде бы в строительстве, причём без всякой помощи отца.

В аэропорту мы проскочили мимо служителя, который объяснял всем пассажирам, как пользоваться электронным регистратором. Несмотря на его возмущение, мы проскочили сразу к регистратору живому.

– Куда летите, эмигранты? – на чистом русском языке спросила немка из соседнего окна регистрации.

Аркадий ей что-то ответил, а я уже был занят другим делом. Мне было не до посторонних разговоров. Хотя и на русском языке.

Простились мы с Аркадием тепло. Он долго и искренне махал мне рукой, когда я уходил в запретную для провожающих зону.

Самолёт долго не взлетал, но меня это нисколько не волновало. Я уже перестал быть немцем. Ночью я не ем и стюардессу просто поблагодарю, отказываясь.

– Данке. Данке шён…

В Домодедово, куда мы прилетели в 4 утра следующего дня – вот и всё повелительство временем: Бог дал, Бог взял, меня встретил водитель с фирмы Максима.

Липецкий парень, он тридцать лет уже живёт в Москве. После армии приехал сюда, женился, взрослые дети уже.

– Вот детей подниму, уеду на родину. Ведь у нас там: воткнёшь палку в землю, она вырастет. Чернозём! А никого нет в деревнях, все разъехались.

Всю дорогу он рассказывал про родные места, редкие приезды туда, про братьев и сестёр, про детей.

– А вы в Германии живёте? – спросил вдруг он, когда мы подъезжали уже к МКАДу.

Нет, ответил я, живу в такой же глуши, как и его родная деревня. Только вдобавок ко всему нет у нас никакого чернозёма. Как воткнёшь палку, так она палкой и останется. И как пьют мужики, сколько ни бейся, сколько ни выгоняй их, они так пить и будут… Возможно, я об этом тогда так энергично не говорил, а добавляю сейчас, по прошествии новогодне-рождественских «каникул». Пусть это будет вымыслом…

Максим открыл дверь, показал постель, кратко сообщил о планах. В девять у них с женой занятия итальянским, в одиннадцать он уезжает на работу.

Пора заканчивать писанину, понимаю. Все детали нет смысла перебирать. Скажу об одной.

Мерседес-VIP оказался в сервисе. И Александр, взяв свою жену, у которой был выходной, повёз меня на Лэнд Крузере Прадо. Было уже девять вечера, даже начало десятого, но я решил ехать. Нехорошо оставаться в семье на ночь, где нет хозяина. Максим после работы уехал на охоту – что-то вроде закрытия сезона. Да и уехал-то я без спроса начальства, вдруг спохватятся. Здесь же я не свободный гражданин! Тем более не турист, пора, как говорится, и честь знать.

Заезжали в Балашихе в магазин, Александр с женой купили Андрюшке подарков. Заправлялись. Стояли на светофорах. Но продвигались довольно уверенно вперёд. Вдруг где-то около Владимира машина потеряла приём. Ехали со скоростью 90 км в час, потом 60, а местами даже меньше. Зажглось табло: смените масло, замените ремни. Ну где ж мы это ночью сделаем. Да и машина не Александра, Ираклия… В общем, еле-еле доехали к четырём утра. Пытался уговорить Александра на следующий день заехать в сервис в Иваново, но он наотрез отказался. Единственное, на что согласился, это отдохнуть, а не ехать сразу.

Вот я и думаю, если бы камни в почках Ираклия не забастовали, и он повёз меня в Домодедово на своей машине…

Значит, это поездка для чего-то была нужна?