Игумен ВАРЛААМ (БОРИН). Рим и не только

Непутевые заметки[1] в переписке с Николаем Савченко

Илл.: Художник Андрей. Рим. Тибр. Элиев мост. 2016 г.

 

…в Риме есть что-то примиряющее

человека с человечеством.

А.О. Смирнова-Россет

Из «Воспоминаний о Гоголе»

 

Стою на литургии, слышу: к римляном Послания святаго апостола Павла чтение. Эта фраза задевает меня за живое, начинаю думать: почему? И, ничего не придумав, слышу чтеца, когда он произносит: аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя. Меня не задевают Послания ни к ефéсяном, ни к колосáем, ни к филипписéям – не сами послания, не о них речь, а их названия, точнее, адресаты. Почему же заострилось мое внимание на Послании к римлянам?

Всем находящимся в Риме возлюбленным Божиим, призванным святым: благодать вам и мир от Бога Отца нашего и Господа Иисуса Христа (1,7).

Единственное, что приходит в голову (и прямо на литургии), что «римляне» мне каким-то образом близки. Вспоминаю переписку с одним хорошим знакомым… Впрочем, всё по порядку.

 

В путь

 

Где бы я ни был в поездках, у меня никогда не возникало желания писать путевые заметки (видимо, потому что могу написать только непутёвые). В особенности, пытаться расписать красоту какого-нибудь величественного города. Ведь в красивом городе как в богатой библиотеке. Огромная масса различных книг: старинных и современных, в твёрдых переплётах и в переплётах картонных (а в хранилищах – и в сафьяновых), с золотым тиснением и без надписи на корешке, а что внутри, неизвестно. Прочитать их все нет никакой возможности. Так же и город с его домами, особняками, причудливыми зданиями, парками, фонтанами и ресторанами. Все не «прочитаешь», не узнаешь его историю, не почувствуешь его суть. Тем более чтó можно сказать про Рим? Что это вечный город? Но сдаётся мне, что мысль эта не нова.

 

А Рим не только вечный, но и бесконечный город, – писал мне мой тот хороший знакомый. – Немного неряшливый, но чистый; потрёпанный, но гордый. В его красоте нет лоска, но чувствуется душа, та душа, которая покинула Москву. Мне кажется, именно потому Гоголь и провёл здесь счастливые шесть лет, и русские художники ехали сюда не только для изучения итальянской школы. Римляне, а Италия ощущает себя единой нацией, живёт категориями границ былых королевств и республик: венецианцы, тосканцы, неаполитанцы – стране чуть более полутора веков, похожи на нас открытостью, дружелюбием. Они хорошо одеваются и любят красивые автомобили, по улицам, как у нас, носятся правительственные лимузины с синими мигалками, а вокруг – бережно хранимые тысячелетия. Причём, вписанные в современную структуру города совершенно естественно. Ну нет там бестолковых небоскрёбов и аляповатых торговых центров построенных за взятки! А есть плохо поддающееся разуму, многообразие святынь. Частица Креста Господня, двадцать шесть ступеней лестницы, по которой Спаситель поднимался к Пилату; ясельки, главы Петра и Павла… В храме Двенадцати Апостолов, его нет в путеводителях, могилы Иакова и Филиппа. И всё время задаёшь вопрос: неужели я это вижу? А в Санта-Мария дель Трастевере, первой христианской базилике Рима, истоки – византийские мозаики, родные православные иконы и… песнопения на церковно-славянском. Оказывается, год России в Италии.

Пересмотрел своё отношение к католическому собору, как к сооружению. Раньше патриотично превозносил нашу псковско-владимирскую аскетичность, но, присмотревшись внимательнее, кроме более совершенной инженерной мысли, обнаружил следующее. Церковь, помимо основного предначертания, соединяет в себе все виды искусства: архитектуру, скульптуру, живопись, стихи, прозу, музыку и театр, что в «ихнем» храме выражено более полно. Да, интерьер отдалён от человека, наш ближе к молящемуся, но до чего ж превосходен и проникнут верой своих созидателей! Кстати, хороший аргумент для атеистов, которые любят полемизировать в «Круглых столах» на канале «Культура». Ведь без веры в Бога не было бы красот рукотворного мира, которым поражаются и сами атеисты! А после восхищения красотами италийскими появляется обида, смешанная с раздражением, за собственную страну, за учинённое над ней изуверство во всех мыслимых областях. В Риме появилось удивительное чувство свободы, которое на Родине напрочь отсутствует, и, по-моему, удалось отыскать причину. В нашем государстве только два человека вправе дышать воздухом свободы, только они неподсудны, только против них невозможно сфабриковать «дело». По отношению власти к человеку ничего не изменилось, и остальные соотечественники по-прежнему на воле лишь временно – пустые лагеря Коми поддерживаются в полном порядке. Что-то меня занесло.

 

Не скажу, что по прочтении письма у меня возникло желание побывать в Риме, но когда, спустя какое-то время, другой мой хороший знакомый предложил на день памяти Николая Чудотворца поехать в Бари, я неожиданно для себя сказал:

– Можно… Только давай денёк побудем в Риме.

Денёк вскоре удвоился как-то сам собою (один день в вечном городе – это обидеть не только город, но и саму вечность), а потом – усилиями турагента – удвоился ещё раз.

Всегда прося в молитвах моих, чтобы воля Божия когда-нибудь благопоспешила прийти к вам (1,10). Получилось так. Хотя сознательно не молился, чтобы «прийти к вам», римлянам, но… Бог знает наши сердца.

 

Бар-град

 

Вы говорили, что не были допущены в город Бари «по грехам», – писал уже я своему хорошему знакомому, – но, знаете, у нас тоже всё было не так просто. В каком-то смысле мы со спутником, который меня пригласил в поездку, тоже не были по-настоящему допущены. И, по-видимому, по совершенно той же причине. Мы должны были вылетать 18-го рано утром, но так хотелось, чтобы рейс был хоть чуточку позднее, что мы перепутали в электронном билете время вылета со временем прилета и опоздали на рейс. Стояли посреди Шереметьева и долго думали, что делать.

Жена Максима по телефону говорила, что всю Италию занесло снегом, лучше не лететь. Мы же стали размышлять: оформлена виза, заказаны отели (в том числе в Риме), наверное, всё же имеет смысл не отступать. Кроме того, нас обнадёжили, что можно улететь днём и даже ещё успеть к ночи в Бари. Но, когда пришла представительница «Алиталии», это оказалось не так, и мы улетели только 19-го, но уже как полагается, совсем рано. В базилике Сан Николо мы оказались около 11-ти часов по местному времени, когда литургия уже закончилась.

Стояла огромная очередь к мощам, которые находятся внизу, в крипте (возможно, и литургия была там), ходили православные священники в облачении (видел одного знакомого, но не окликнул его), народ в очереди давился и верещал женскими голосами.

– Как будто на шопинг выехали! – возмутился мой Максим, и мы пошли пить кофе.

Зашли в первую попавшуюся на пути кофейню, стали рассуждать по-русски, что купить. Тут же к нам обратился рослый мужчина, чьи кофейные желания совпадали с нашими, спросив на нашем же языке:

– Что вы хотите? – и перевел наши пожелания бармену.

Оказалось: наш соотечественник, работает в Неаполе, приехал с женой на праздник, жена в храме… Он там уже был, вышел прогуляться. Как всё просто!

– Грацие, – говорим мы бармену, поскольку благодарить лучше на местном языке и таких знаний нам хватает.

Прошлись по старому городу. Вышли на набережную моря, по которому когда-то приплыли Мощи из Мир Ликийских в эти самые, довольно уютные Бари. Постояли, посмотрели в мутную даль Адриатики.

В закоулках узеньких улиц, мощенных булыжником, из окон третьих этажей висели верёвки с Санта Клаусами в красных с белыми оторочками кафтанах и таких же шапках-колпаках. При небольшом ветерке фигурки колыхались, и создавалось впечатление, что Санта Клаус со своим мешком действительно лезет по этой верёвке в окно, чтобы тайно принести подарки.

Когда вернулись в базилику, очередь не только не унялась, а пришла в ещё большее неистовство. Она стонала и стенала и была вся в каком-то бесноватом беспокойстве. Ставшие нередкими выкрики наводили на мысль, что сейчас кого-нибудь задавят.

– На шопинг выехали! – не унимался Максим. – А теперь ещё и к мощам им надо приложиться – для полноты программы!

Итак неизвинителен ты, всякий человек, судящий другого; ибо тем же (судом), каким судишь другого, осуждаешь себя, потому что, судя другого, делаешь то же (2,1).

Он пошёл ходить по базилике, чтобы прояснить обстановку, подать записки и купить иконки, а я сел на скамейку, пытаясь сосредоточиться на молитве. Рядом сидело и отдыхало много народу, в том числе уже побывавшего у мощей. Подсела русская женщина с просьбой поговорить. Она уже несколько лет работает гувернанткой в Неаполе. Там хороший православный приход. И вот, пользуясь тем, что праздник совпал с воскресеньем, они 4-мя автобусами приехали в Бари. За все годы, что она живёт в Италии, ей удалось это впервые. Посетовала, что не с кем поговорить-посоветоваться. Я хоть и хотел посидеть один, но поговорить с соотечественницей мне было приятно.

Потом, правда, я как-то очень сожалел, что не сказал ей главного. Вдруг – это было уже на следующее утро, в Риме – мне показалось, что я понял её душу и, казалось, что, исходя из этого понимания, должен был сказать ей нечто важное. Хотя понимаю также, что дело не в советах, а в том, чтобы выслушать человека, и чтобы он сам дострадал до понимания своей души. А понимание укрепляет веру в то, что Господь попустил нам меньшее из всего того, что могло бы с нами быть. Ибо мы признаём, что человек оправдывается верою, независимо от дел закона (3,28)...

Итак, оправдавшись верою, мы имеем мир с Богом через Господа нашего Иисуса Христа,

Через Которого верою и получили мы доступ к той благодати, в которой стоим и хвалимся надеждою славы Божией.

И не сим только, но хвалимся и скорбями, зная, что от скорби происходит терпение,

От терпения опытность, от опытности надежда,

А надежда не постыжает, потому что любовь Божия излилась в сердца наши Духом Святым, данным нам (5,1-5).

Подходил седобородый старец, поставил свои котомки рядом со мной, чтобы я сошёл за сторожа. Рассказал о себе основное:

– Я каждый год сюда приезжаю. Никола является мне и приглашает приехать на праздник.

– Сам святитель Николай?

– Ну да!.. А я ему говорю: деньги! деньги где? Он говорит: будут! И, правда, как ехать, деньги появляются. Он меня всегда зовет с Мамой Богородицей. Одну Её никогда не зовет. Говорит: вот приезжай с Александром.

– Так ты что, – спрашиваю, – выше Богородицы что ли?

– Нет, – говорит, – просто одну Её не зовет, всегда со мной.

Долго рассказывал он мне про свои отношения и с Николой, и с «Мамой Богородицей», доверил и тайну, полученную им, естественно, из первых уст, что мощи святителя здесь находятся последний год, а там их должны вернуть опять в Миры Ликийские. Признаться, это вызвало у меня сомнения, но я их оставил при себе. Со старцами не спорят.

Потом он проповедовал неподалёку группе товарищей в платках и его кто-то из них спросил: вы священник? Он говорит:

– Нет, я – странник, старец я!

Вот, размышлял я, православный мир: и эти орущие тётки в очереди, и этот старец-самосвят, и эта, родившаяся в Нижегородской области и живущая ныне в Неаполе, женщина с глубоко затаённой печалью в глазах, и я, с виду тихий монах, сидящий на краю скамеечки, но ожидающий невесть какого чуда… Ну не ору я в очереди, не являются мне святые, но ничем, ничем я не отличаюсь от этих людей, составляющих православный мир!..

Один седой карабинёр – на вид ему можно было дать за семьдесят – в залихватски надетой набекрень шляпе с высоким пером и один молодой полицейский урегулировать ситуацию не могли и вызвали наряд полиции. Нам объявили, что вход в крипту закрывается из-за плохого поведения граждан-товарищей (во дворе стояли автобусы с украинскими номерами, и мы не преминули свалить всё на гражданок, приехавших именно этими автобусами; наши-то, из Неаполя, гораздо культурнее), и чтобы все расходились. Некоторые поверили и ушли, другие стали увещевать очередь, что надо, мол, молиться, что продолжают пускать, надо лишь успокоиться. Одна организованная группа под руководством двух священников стала петь акафист святителю Николаю, потом величания, потом Рождественские и Пасхальные песнопения. Какие-то черноволосые женщины, увидев меня в очереди, предложили пройти первым, но мне неловко было оставлять Максима одного, да и хотелось претерпеть хоть немножко трудностей на пути к святителю.

Любовь да будет непритворна; отвращайтесь зла, прилепляйтесь к добру;

Будьте братолюбивы друг ко другу с нежностью…

В усердии не ослабевайте; духом пламенейте; Господу служите;

Утешайтесь надеждою; в скорби будьте терпеливы, в молитве постоянны (12,9-12).

Мощи находятся под огромной мраморной плитой-престолом. Сбоку имеется лишь маленькое окошечко, через которое ничего не успеваешь рассмотреть (понимаю, что дело не в этом, но любопытство-то куда деть), поскольку нельзя задерживать очередь. Наверное, через это окошечко собирают не перестающее изливаться миро. На стене висит икона Святителя, которую лет 15-ть назад привозили в Россию. Как-то я оказался в городе, где она была. Зашли со спутниками в храм, приложиться. Местные священники уже устали читать акафист и предложили почитать мне. Подпевал весь храм. По выходе из церкви я с удивлением обнаружил, что помыслы, которые изрядно мучили меня последнее время, совершенно отошли.

Тут, рядом с этой иконой, в двух шагах от мощей, хотелось вернуть то молитвенное состояние. Да где там! Полубессонная ночь, два перелёта, один эспрессо вместо обеда… Но уж, как сумел, помолился Николе-Угоднику о всех знаемых и, первым делом, о знаемых Николаях. В том числе и о Вашем великом предке так горячо любившим Рим.

 

…Моя прабабка Яновская Александра Елисеевна (ветвь Кирилла – брата деда Гоголя), дочь сельского священника из Полтавской губернии, вышла замуж за священника петербургского – Алфимова Ивана Ивановича, много старше её. Для него это был второй брак, первая жена и четверо детей умерли от холеры. Всего же от двух браков у прадеда было тринадцать детей, все известны поимённо. У моего деда Михаила Ивановича Алфимова родилось четверо, моя мама – самая младшая. С Александрой Яновской связана семейная легенда. Её отец, купая коня после верховой поездки по требам, простудился, «обезножил» и остаток дней проводил в кресле у камина с курительной трубкой. Трубку от углей раскуривала дочь Сашенька, пристрастилась сама, и с тех пор все женщины семьи курят. Дымок оправдания.

 

Вышли на улицу около пяти, спускались голубые сумерки. Черноволосые женщины стояли во дворе и фотографировались. Попросили сфотографироваться со мной. Пришлось; причем с каждой в отдельности. Оказалось, они из Грузии, работают здесь, в Италии.

В шесть часов уходила электричка в Рим, и мы с удовольствием погрузились в нее, заплатив 100 евро за два билета. Ночевали в отеле, который, благо, находился неподалёку от железнодорожного вокзала – стационе Термини (с ударением на первый слог) и мы не только обошлись без такси, но вскоре уже спали.

В пять утра – Москва, в полдень – Бари, к полуночи – Рим. Насыщенный день!

 

Рим

 

Перед поездкой, как полагается, мы всё смотрели в Интернете прогноз погоды. «В Риме сильный дождь», – было объявлено на всю неделю. Забегая вперед, скажу, что зонт мы не раскрывали ни разу, а в дни, когда проглядывало солнце, я снимал куртку и нёс её в руке, оставаясь в одном тонком подряснике (а на дворе декабрь!). Только когда мы были уже в аэропорту, в день отлёта, пошёл вполне значительный дождь. Мы порадовались этому обстоятельству, а Максим признался, что молился Николаю Чудотворцу о хорошей погоде.

Рим был приветлив и даже ласков к нам. В центре нет ни автомобильных пробок, ни какой-то бестолковой толчеи, нет зданий из стекла и бетона, диких бизнес-центров с грудами джипов у входа и гипер-маркетов с нескончаемым потоком покупателей. Где-то, наверное, всё это есть, но не в центре. Большинство машин мини, много мотороллеров и автобусы совсем не переполнены. Удивительно! Правда, потом узнали, что до 8-ми вечера центр для всего транспорта закрыт. Имеют право проезда либо жители центра, либо владельцы (за немалые деньги) пропуска. Всё так просто!

Возможно, Коля, Вы, как человек, бывавший в Риме, это знаете, но я не смог умолчать об этом. Кстати, Ваши впечатления внесли большую долю в мое согласие поехать в Италию. Они у Вас получились очень не банальными и какими-то проникновенными. Предложение Максима легло на подготовленную почву.

Не хотел бы увлекаться маршрутами наших пеших путешествий – они, думаю, общи всем туристам, хотя и совсем умолчать не получится.

 

День первый

 

Выйдя утром из отеля и повернув на первом перекрестке налево, мы вскоре оказались на Эсквилине – одном из семи римских холмов, на котором возвышается величественная базилика Санта Мария Маджоре с иконой Богородица в снегах внутри. (Помню, встретив у Чингиза Айтматова такое название романа, удивился: что это он такое выдумал! Оказывается, это совсем не выдумка. Роман-то я так и не прочитал…)

Мы ходили вокруг храма по неровной брусчатке, отполированной миллионами и миллионами проходивших по ней римлян и не только, задирали головы, рассматривая грандиозное сооружение, выбирали ракурс, чтобы фотография как можно полнее отобразила самый большой храм Рима, созданный в честь Пресвятой Богородицы. Нынешний вид – это, конечно, позднее сооружение, а первый появился в IV веке, когда папе Либерию во сне явилась Пресвятая Дева и повелела построить в честь Неё храм. В доказательство неложности Её явления с 5-го на 6-е августа на Эсквилине – месте расположения будущего храма – должен был выпасть снег. Что и случилось! Потому и – Богородица в снегах. Еще эту икону называют: Спасительница римлян.

Тут вспоминается наш великий подвижник Варлаам Хутынский, который предсказал, что в пятницу первой недели Петрова поста к Новгородскому владыке приедет в санях. В ночь на предсказанный день ударил сильный мороз и выпал снег, что, кстати, привело к гибели множества разных вредителей и обильному урожаю в тот год.

Но снег в Риме в августе – более необычное явление, нежели в июне или конце мая в Новгороде. Да и в декабре, выпавший было два дня назад снег в Италии, бесследно исчез.

Петр Андреевич Толстой, ″гулявший″ здесь в конце XVII  века, писал: Приехал я к церкви, которая называется Санта Мария Маиор… в той церкви показали мне предивное сокровище – колыбель святую, в которой Творец всего света, Господь наш Иисус Христос, не возгнушался лежать с пречистою своею плотию по Рождестве своем во младенчестве. Та колыбель сделана из простого дерева самою простою плотничною работою, подобием тем, как ныне обретаются в деревнях… а поставлена та колыбель в серебряный ящик, у которого наверху сделан Предвечный Младенец из серебра предивною работою; и с тем серебряным ящиком ставится та святая колыбель в деревянный ящик, обитый лазоревым бархатом, и тот ящик поставлен на кафедре высоко на четырех столпах, которая кафедра сделана у левого клироса изрядною работою.

В базилике есть ещё одна из святынь, которые так любили собирать папы, чтобы утвердить в Риме главный престол всего христианства, ясли из Вифлеема. Говоря о святынях и, в частности, о возможных подлогах, священник Георгий Чистяков, из книги которого «Римские заметки» я списал цитату из П.А. Толстого, верно замечает:

…Сегодня мы не всегда знаем, что привезено из Палестины, а что стало святыней уже здесь, после того, как тысячи и сотни тысяч губ верующих людей благоговейно прикоснулись к этим предметам. В конце концов человек поклоняется не куску деревянной доски, но самому событию – Рождеству Христову. In praesepe ponitur sub foeno asinorum… – как поется в одном из средневековых гимнов. «В яслях полагается под сеном для ослятей»… Кто полагается в этих яслях? Тот, кто скажет потом: «Блаженны нищие духом…» И в свете этого как-то на второй, на третий план отступает вопрос, а подлинны ли они, эти древние доски… Потому что подлинно то, что безмерно больше – Его Евангелие… и Ее Материнство…

С Эсквилина мы с Максимом стали спускаться по виа Кавур в сторону Древнего города. Где-то здесь находились роскошные сада Мецената и загородные дома Проперция, Вергилия и Горация, – как писал в своих «Прогулках по Риму» Стендаль. – Это место очаровательно; по-видимому, оно когда-то отличалось здоровым климатом.

Совсем быстро очутились у колонны Траяна, испещрённой рельефами с изображением победных сцен вышеозначенного императора, и подошли к памятнику Виктору-Эммануилу II, первому королю независимой Италии.

Взбирались по мраморным ступеням самого большого и самого уродливого в мире памятника… – как описывал свои прогулки по Риму Виктор Некрасов. – Трудно понять, кому пришло в голову соорудить это страшилище, это удручающее нагромождение портиков, колоннад, скульптур, барельефов, лестниц, квадриг, среди которых теряется фигура короля; кому пришло в голову всю эту безвкусицу соорудить (а сооружалась она двадцать шесть лет – с 1885 по 1911год) в самом центре города, на площади Венеции, в двух шагах от Форума и Капитолия, на том месте, где был когда-то двухэтажный, с башней, домик Микеланджело.

Площадь Венеции с дворцом Палаццо Венеция же, где во время Второй мировой войны размещалась штаб-квартира национал-социалистов.

Форум, в конце которого открывается вид на Колизей, Палатин с причудливыми, словно разнообразно надвинутыми беретами на плоские головы с длинными шеями-стволами, кронами пиний.

 

День второй

 

На следующий день двинулись в другую сторону. Площадь Республики с огромным храмом Санта Мария дель Анжело, который обустроили в бывших термах. Внутри астрологические карты, на полу нарисована какая-то «линейка» с созвездиями – всё очень необычно и так и непонятно из-за отсутствия знания языка.

Дальше по виа Систина, где жили в свое время Андерсен и Гоголь, о чем свидетельствуют мемориальные доски на домах, вышли к церкви Св. Троицы, к которой ведёт Испанская лестница. Прошли дальше на виллу Боргезе, погуляли по парку с грандиозным памятником Гёте, спустились к Народной площади (пъяццо дель Пополо) и пошли по знаменитой виа дель Корсо. В доме № 18 находится музей Гёте. Пустые комнаты с белыми стенами и стенды с копиями страниц, исписанных великим учёным и поэтом, не произвели впечатления. Нет ни обстановки, как принято у нас в музеях писателей, ни духа того времени, нет и ощущения присутствия жившего там некогда гения. Единственное – это окна, в которые он мог смотреть и видеть почти такую же картину жизни, что и сейчас.

Дошли до улицы Кондотти, которая ведёт к Испанской лестнице, к её основанию. В последнем доме этой улицы располагается кафе «Греко». Там любили бывать… да всё знакомые уж лица: Гёте, Гоголь, Стендаль, Андерсен, Александр Иванов, Берлиоз и проч. Этому кафе 250 лет, и оно сохраняется таким, каким было два с половиной века назад. Зашли и мы. Посмотрев рисунки, развешенные на стенах, угомонились на диванчике у круглого старинного столика, под картиной, где изображена группа посетителей кафе во главе с нашим Николай Василичем. Выпили кофе по 8 евро за чашечку (у стойки дешевле), а потом, расчувствовавшись, – ещё и по рюмочке граппы. Отчего нам стало как-то совсем свободно и радостно.

Простите меня, Коля, за занудство. Сам не люблю читать длинные описания чьих-то путешествий, да и пишу фактически через силу – раз начал, надо закончить. Но ударился я в эти описания, чтобы подтвердить Ваши ощущения плотности, неразрывности времени. В сущности, действительно нас так мало отделяет от того времени, когда жили те люди. Мы, конечно, другие, но мы все – это и есть одно единое человечество, людие.

Когда меряешь Рим своими ногами, попадая из V-го века до н.э. в XXI-й век нашей или из III-го века н.э. в XIX-й век эры нашей же, то действительно пропадает ощущение самого времени. Будто ты находишься в каждой эпохе одновременно и не только как наблюдатель, а как приобщённый тому времени, тому духу, тем переживаниям и чаяниям.

…Стена давно некрашеного дома, с мемориальной доской, говорящей о том, что здесь в течение 20-ти лет жил русский художник Александр Иванов и столько же лет работавший над картиной «Явление Христа народу» (об этом на доске не написано, но это общеизвестно).

По виа дель Корсо вновь попадаем на площадь Венеции. Здесь уже водрузили Рождественскую ёлку. Как у нас. Скоро католическое Рождество.

– С этого балкона выступал Муссолини? – спросил мой сеньор Массимо, участник движения «Россия для русских».

– Н-не знаю, – замялся я, вспоминая какие-то документальные кадры и чувствуя, что с этого.

 Максиму дуче чем-то симпатичен, у диктатора, дескать, были справедливые идеи. Хотя от фашизма мой спутник открещивается, а мне почему-то и обсуждать это не хочется. Подробностей о «справедливых идеях» я не знаю, но мимика Бенито мне доверия не внушает. Может ли человек быть вменяемым с таким подвижным и характерным выражением лица?..

Капитолийский холм с лестницей, которую проектировал Микеланджело, волчица, неизменно вскармливающая Ромула и Рема, вокруг зажигающийся тысячами огней, противостоящих зимним сумеркам, Рим.

Завершается ещё один день, проведённый в Вечном городе. Остаётся только пообедать и побрести до отеля. На следующий день – Ватикан! Государство в государстве, духовная столица католического мира (а это 900 млн. человек!).

 

С большим удовольствием прочитал Ваши путевые заметки, особенно о Риме, поскольку могу сравнить впечатления. Бари же расстроил нашим всегдашним хаосом. Наверное, это идёт от социалистических очередей – «Вас здесь не стояло!» и разрушенной внутренней культуры. В тульских храмах эдакое частенько происходит. Что удивительно, в соседней области всё иначе. Были у Тихона Калужского на дне памяти, литургия архиерейским служением в огромном монастырском соборе, верующих не менее трёх тысяч, и полная тишина. Ни разговоров, ни шёпота, ни хождений. После службы митрополит Климент на подворье общается с прихожанами, благословляет в центре толпы, в которой нет и намёка на толкотню.

Европейцы же к очередям относятся, как к священной корове. Пришли на Термини за три часа до отправления «Евростар» в Бари и уехали бы, не вмешайся исландский вулкан – все аэропорты севернее Рима были закрыты. На вокзале столпотворение, но никакого хаоса – длиннющие, но упорядоченные хвосты.

– Всем на север, нам на юг, – говорит Ира. – Попробуй без очереди. Договорись со служителем.

Дядька в синей фуражке очень удивился просьбе, не помогло ни упоминание о России, ни о Сан Николо. «Но, синьор!», – и показал в конец стометровой очереди. Порядок для всех одинаков. Иногда этот порядок принимает кретинистические формы. Отправились в галерею виллы Боргезе; посетителей впускают каждые два часа, начиная с одиннадцати.

– На сегодня билетов нет.

– На завтра?

– Есть.

– Два, пожалуйста. На тринадцать часов.

– Невозможно.

– Но билеты есть?

– Да.

– Два, пожалуйста.

– Невозможно.

– Почему?

Потому что билеты надо заказывать по телефону. Вам сообщают семизначный код, на следующий день вы говорите пароль в кассе, его сверяют с телефонным звонком, и тогда! вы! получаете! билет! Стоимостью один евро.

– Перке пронто, синьора? Зачем звонить? Парли ностра пароле, мы уже здесь, скажите наш пароль!

– Не положено!

«Синьора идиотто?» Достаю мобильный телефон и в шаге от неё звоню. Нельзя! Только с городского номера! Пахнуло домом. Пришлось вернуться в отель и проделать эту странную операцию. Сама же галерея удивительна. Рафаэль, Караваджо, Тициан, Ботичелли и много скульптуры Бернини. Батюшка, признаюсь, я немного сдвинут на живописи. Очевидно, компенсация за абсолютное непонимание музыки.

 

Ватикан

 

С Ватиканом оказалось всё совсем необычно. Поэтому наберитесь терпения – «сейчас спою». Ну папа Римский, на аудиенции которого мы были, не произвел на нас особого впечатления. Аудиенция была, конечно, общей (Удиенца Женерале… Бенедетто XVI-го, сэдичи по-ихнему) – это такой огромный зал, забитый католиками со всего мира и который, на наше счастье, в тот день был заполнен только наполовину, поскольку шли предрождественские дни. Папа, хоть и пожилой, но довольно крепкий старичок, сидел в кресле на сцене и зачитывал приветствия разным делегациям, приехавшим за благословением понтифика. Сначала каждый из присутствовавших на сцене кардиналов зачитывал приветствие на своём языке (итальянском, французском, английском, немецком, испанском, португальском и польском), а потом папа на том же языке зачитывал приветствие своё. Было немножко скучно (возможно, оттого, что непонятно). В конце аудиенции вип-персоны, в том числе два православных архиерея, поднимались на сцену, чтобы поприветствовать Венедикта XVI-го и поздравить его с грядущим Рождеством. Наши руку папы не целовали. Мы с Максимом подниматься не стали, поскольку калашный ряд не для нас, и побрели на выход.

Зашли в собор Святого Петра. Грандиозно! Сразу встречает Пьета (правда, теперь за стеклом)!.. Походили по собору, покрутили головами. Поднялись на Купол. Опять Микеланджело! Опять грандиозно! Внизу государство Ватикан, его отдельность ощущается даже сверху. Вид на Рим! Буквально паришь!..

Когда мы собирались в поездку, Максим сказал, что нужно будет встретиться с парнем, который работает охранником не где-нибудь, а именно в Ватикане. Это интересно, сказал я, а встречу с папой он нам не устроит?.. Мы встретились с Овиком в первый день пребывания в Риме, передали ему деньги на инвалидную коляску, которую он должен купить для кого-то и обговорили дальнейшие действия. Овик – армянин по национальности, католик по отцу, закончил здесь армянскую католическую семинарию, но священником не стал. Надо было ехать в Армению и служить там 10 лет, да еще приняв целибат. Он женился на украинской девушке, с которой познакомился в Соборе, и остался работать здесь охранником. Их сын уже ходит в школу, купили квартиру, оформляют гражданство. Доволен жизнью и собой. Приветлив, общителен, хотя вопросы веры мы, конечно, не обсуждали. Вообще он больше общался с Максимом – это и понятно, с ним общаться проще.

Радуйтесь с радующимися и плачьте с плачущими.

Будьте единомысленны между собою; не высокомудрствуйте, но последуйте смиренным; не мечтайте о себе;

Никому не воздавайте злом за зло, но пекитесь о добром пред всеми человеками.

Если возможно с вашей стороны, будьте в мире со всеми людьми. (12,15-18)

Мы уже собирались спускаться с Купола, когда позвонил Овик и сказал, что нам нужно подойти к входу в Музеи Ватикана. Идти нужно было довольно далеко (по ватиканским меркам, наверное, целый километр), а потом Овик водил нас по Музею. Показывал картины знаменитых художников, отмечая много разных деталей, гобелены, географические карты – это всё целые залы, по которым ходить да ходить. В Сикстинской капелле тоже свои тайны: Рафаэль был обижен, что дали расписывать не ему, художнику, а этому Микеланджело Буонаротти, который и рисовать-то не умел. Но великий скульптор не отдал заказа. Первым делом пропил аванс, потом пропал совсем, а когда его нашли (чуть ли не через 4 года), оказалось, что всё это время он учился рисовать. Потом –  изнурительная работа. Целыми днями он не слезал с лесов и целыми неделями не снимал сапог. Среди изображённых лиц и папа Римский (какой-то из них, не то тот, что хорошо к нему относился, не то, наоборот), и Рафаэль, и ещё какие-то знаменитости тех лет. Да, «великий Дант», конечно!..

На потолке – Сотворение мира, в изображении которого одна небольшая, но существенная, ошибка. Адам изображен с пупком, а он же не родился от матери, с которой должен был связан пуповиной… Рай, ад! Как всегда грандиозно (хотя немного и мясисто)!..

Завел нас провожатый и в Комнату слёз. Когда выборы папы закончены и из трубы идёт белый дым, все с облегчением вздыхают. А вновь избранный понтифик заходит в эту комнату, где плачет (или от счастья, или от осознания тяжести креста), переодевается в папские одежды (приготавливают три комплекта разных размеров, чтобы один из них хоть как-то подошёл, а уж потом шьют индивидуальное) и выходит внутренними переходами в Сан-Пьетро, чтобы преподать первое своё благословение. Я присел на небольшой красный диванчик, на котором Овик меня и сфотографировал. Папой не буду, так хоть посидеть на папском диванчике (и слёз проливать не надо)…

Прошли к мощам апостола Петра, которые находятся с обратной стороны алтаря, приложились. Проходили мимо гробницы Иоанна Павла II-го. Народ, стоит народ, молится…

Сумерки спустились не только на Рим, но – как посмели? – и на сам Ватикан. Мы уходили уставшие, но довольные, предвкушая спагетти с пастой в каком-нибудь тихом ресторанчике. Овик, хорошо знавший хозяина ресторанчика, куда мы приехали, и приветствовавший поцелуями каждую официантку, говорил, что итальянцы лукавый народ. Могут подать иностранцу другое меню, с другими ценами, а если меню то же, то порция-то уж точно будет меньше. У нас и порции были огромными (я так и не смог доесть свои спагетти с морскими гадами), и вино вкусным, и взяли с нас всего 35 евро. Овик, как и положено за индивидуальную экскурсию по Музею, взял с нас ровно 300.

Зачем я всё это пишу? Ибо живущие по плоти о плотском помышляют, а живущие по духу – о духовном.

Помышления плотские суть смерть, а помышления духовные – жизнь и мир.

 

Люди

 

Так зачем я всё это пишу? Знаете, Коля, для меня одни красоты нового места, куда я попадаю, не играют довлеющей роли. Хотя Рим прекрасен! Для меня всегда важно общение, люди, с которыми удаётся или не удаётся поговорить. Например, едем из Санта Мария Трастевере в катакомбы: смотрим карту, рассуждаем по-русски. Женщина на остановке спрашивает: куда вам? Заходим вместе в автобус, продолжаем говорить, подключается к русскому разговору ещё одна женщина. В общем, когда мы подъезжаем к остановке, в автобусе находится 4 человека: два русских мужика, залетевших на 3-4 дня в Рим (один из которых ещё и православный монах), и две русских тётки, видимо, работающих здесь…

Так вот, Бари, Рим, Ватикан для меня не только красота, история, христианский дух и вершины искусства. Для меня – это и люди. Вот эта русская женщина Лидия, живущая последние годы в Неаполе, у которой в России две хорошо устроенные дочери, престарелая мать, оставленный муж, предлагающий жить опять вместе. Но нет, она знает, что хочет: заработать на квартиру, быть независимой и проч. Как хотят люди быть независимыми, но никак не хотят быть счастливыми!.. Вот этот симпатичный армянин Овик, чувствующий себя в Италии как рыба в воде. Со всеми охранниками поговорит, кого-то потреплет по щеке, ответит по телефону по-английски («я ещё квартирами занимаюсь»), тут копеечку заработает, там еврик перехватит… В церкви св. Себастьяна, что в катакомбах, познакомились с православным пареньком, приехавшим с Украины. Убирается в храме, хочет поступать в православную семинарию (в Париже – уж, конечно, не в Киеве же). Говорил, что католики удивляются, почему православные не могут помолиться святому (в частности, речь шла о Себастьяне) сердцем? Почему им обязательно приложиться надо?.. Правомерный вопрос! Мы всё говорим о сердечном постижении Бога, в отличие от католического, умственного, подхода. А простые верующие, не участвуя ни в каких богословских дискуссиях, оказывается, всё делают правильно, причём не по форме, а именно по духу.

Ибо все, водимые Духом Божиим, суть сыны Божии;

Потому что вы не приняли духа рабства, чтобы опять жить в страхе, но приняли Духа усыновления, Которым взываем: «Авва, Отче!»

Сей Самый Дух свидетельствует духу нашему, что мы – дети Божии (8,14-16).

И ещё, конечно, Гоголь! Не в смысле панибратства – подумаешь, посидел в кафе под картиной, где он изображён, а в смысле какой-то, хоть небольшой, но всё же приобщённости. Интересно, о России русский гений мог писать только в Риме… Необычный город! Наверное, в чём-то он сильнее Иерусалима.

А деньги, о которых я иногда упоминаю, – наверное, это просто современные реалии. Гоголь так всю жизнь и думал о деньгах, перебивался. Нашу-то поездку, конечно, Максим оплачивал, и я ни о чём особенно не задумывался. Но так, как хозяйственник, не мог пройти мимо этого вопроса.

 

Очень рад, что Рим Вам понравился, а мне приятно читать названия знакомых улиц, площадей, мест. Мы с Ирой жили равноудалённо от церкви Троицы, виллы Боргезе и площади Республики на виа Сан Базиле рядом с пьяцца Барберини, в её центре фонтан Тритонов опять же Бернини.

Микельанджело и Сикстинская капелла. Здесь у Вас совпадение с мнением Ирины, ей понравилась точность Вашего определения – «мясисто»; говорит, что подыскать лучшее невозможно. Мой подход в восприятии итогов работы других несколько иной, что относится и к труду подчинённых. Не говорю, что человек сделал плохо, он ведь трудился, вкладывал умение и, быть может, душу. Конечно, в результате может получиться эпитафия на кладбищенском памятнике в «Завтраке для чемпионов» Воннегута – «Он старался». Но ежедневный труд Микеланджело под сводами в лежачем окаменении на спине по мокрой штукатурке… С соблюдением всех законов криволинейной перспективы, с изменением пропорций изображений с учётом искажения человеческого глаза. Хоть и с перерывом, но двенадцать лет! Батюшка, это нечеловеческий труд, и его руками водило не желание заработать. Мясисто? Стиль художника, ведь его же скульптура идеальна. У Рубенса телеса куда объёмнее, и они мне никогда не нравились. А в Вене, в музее истории искусств, увидел его небольшое полотно, от которого не мог оторваться – «Снятие с креста». Там лишь два лица, мертвенно-бледное Спасителя с алой замершей каплей от венца и Богородицы. Живое, но мёртвое от горя. Любовь и страдание. Написано потрясающе просто и настолько ясно, будто Рубенс был там, на Голгофе. И я сразу забыл всех его филейных тёток.

«Сикстинскую капеллу» в списке достопримечательностей мысленно поставил на второе место после Пантеона, купол которого не смог превзойти великий Буонарроти вкупе с великим Браманте спустя полторы тысячи лет в соборе святого Петра. И Брунеллески во Флоренции на Санта Мария дель Фьоре тоже спасовал перед безымянными строителями Пантеона. Не поддаётся объяснению, как столь сложное сооружение могли возвести в первом веке из лёгкого неармированного бетона без знаний сопромата и строительной механики, но чётко следуя эпюре распределения нагрузки.

Италия переполнена историей, наверное, ни в одной стране нет такой плотности памятников на единицу площади. Та же Флоренция. Совершенно непохожая на Рим, но от этого не менее прекрасная. Там мне пришлось пересмотреть отношение к городу, как к градостроительной единице. Всегда нравились города, возникшие естественно, а не высосанные из пальца. Примеры противоположностей – Москва и Петербург. У Корбюзье есть хорошая фраза: «Дорога ослов – дорога людей». Осёл всегда пойдёт по лёгкому пути – обогнёт преграду, выберет пологий склон. Так же и люди. Самостоятельно, не из-под палки, они никогда не изберут путь наибольшего сопротивления. Отсюда возникают извилистые улочки, непредсказуемо расходящиеся и сближающиеся, а с ними и неповторимый облик города – вот он римский хаос. Флоренция же – чётко нарезанные прямоугольные кварталы римского военного лагеря – манипулы, центурии, легионы; она логична в высшей степени и превосходна в своей логике.

Да! Линейка в полу храма Санта Мария дель Анжело – черта меридиана, на котором луч солнца четыре раза в год откладывает отметки дней равноденствия. А весь проект реконструкции бывших терм – опять Микеланджело! И сколько святынь вокруг! От Сан Джованни Латерани, если стоять спиной к паперти, пятьсот метров до Санта Кроче ин Джерузалемме, где хранится частица Креста Господня, рядом в баптистерии мощи Киприана и Иустинии. Рим христианский, но Иерусалим православен. Нет?

   

Люди. Вот ведь какое совпадение, батюшка! Мне они тоже интересны и не только за границей. О других совпадениях с Вами говорить мне, мирскому и суетному, как-то неловко.

Наблюдая за людьми и общаясь с ними за рубежом в меру возможностей, а хорошо у меня только с немецким, остальное – уровень разговорника, лучше узнаёшь страну с роста «маленького» человека.  С его работой, бытом, заботами. Похожими и непохожими на наши.

– Если бы не хороший заработок, – говорили нам многие русские в Риме, живущие там с начала девяностых, – давно уехали бы в другой город.

– Почему?

– Дорого. Особенно жильё. И суматошно.

Демонстрации протеста, акции неповиновения, выступления профсоюзов, оппозиционных партий и т.д. и т.п. На такие мероприятия съезжается вся Италия, которая отлично знает, куда ведут все дороги, и нормальная жизнь в городе прекращается. Кстати, в первое посещение Рима два с половиной года назад – тогда вчетвером с Минькой и его женой на машине объехали половину Италии, свободно катались по центру города безо всяких ограничений. Может, из-за туристского номерного знака?    

Ещё эпизод, связанный с соотечественниками. Но уже за завтраком в отеле. Пара нашего возраста, накануне прилетевшая из Москвы; мужчину определил как партаппаратчика среднего звена с налётом столичного снобизма, обращается к нам, откуда, мол, прибыли, давно ли?

– Неделю назад.

– Да?! И что вы здесь делаете?

Ира пытается серьёзно рассказать, что видели, где были… Удивляются.

– Мы вчера уже почти всё посмотрели.           

А мы-то, дураки, жалели, что не успеваем во многие места.

Перебирая в памяти наши «римские каникулы», не могу найти хоть какой-нибудь отрицательный момент, а та нелепость с билетами просто причуда аборигенов.

Римские впечатления не исчезают, напротив, становятся ярче. Первоначальное изобилие сортируется, и оседает самое интересное. Очевидно, то чувство свободного человека, европейца, которое впервые возникло именно в Риме, родилось и от встреч с людьми. Даже от краткого общения с обслуживающим персоналом. Присели пообедать на виа дей Форнари (параллельно Корсо, в двух шагах от площади Венеции) рядом с храмом Сан Апостоли. Старинное кафе «Бимбо», навскидку – начало девятнадцатого века. Тёмное лакированное дерево витрин, громадные зеркала, люстры муранского стекла – все дела, как говорит молодёжь. Расположились на улице, выставлено два десятка столов под зонтами, тепло, ветерок. Обслуживают два старика. Настоящих семидесятилетних старика, но каких! Белые пиджаки, крахмальные сорочки, чёрные отутюженные брюки, «бабочки», безукоризненная обувь, седина блестит от геля. Красавцы! Никакой угодливости, чёткая грань между обязанностью и самоуважением; весь вид говорит, что работа в удовольствие. Равный с равным. Вместе с тем постоянная забота о посетителе – «Всё ли устраивает? Не желаете чего-нибудь ещё?»

– Капучино, пер фаворе.

Никакого жульничества, счёт всё время лежит на столе, итог посчитан при заказе, хочешь – сверяй по меню. Через пару дней пришли туда же. В конце обеда тот же официант приносит чашку капучино, который я на этот раз не заказывал.

– От заведения постоянному посетителю!

В непрекращающейся сутолоке запомнить случайных людей? Высший класс! А с каким удовольствием он подал кофе. Ему было приятно сделать приятное мне. «Я тебя уважаю, ты меня уважаешь. Мы с тобой уважаемые люди».

Ещё ресторанчик, траттория Мимо Кавеччини в пяти минутах от пьяцца Република. Случайно зашли туда в первый приезд, поскольку жили напротив, оказалось, что попали в известнейшее место. Полуподвальчик под побеленными сводами, на белых стенах всё пространство увешано фотографиями знаменитостей: Софи Лорен, Кардинале, Лоллобриджида, Сорди, Делон, Бельмондо, Челентано, Синатра, Иствуд – до бесконечности. Все снимки с автографами и наилучшими пожеланиями дорогому Мимо, который присутствует на каждом фото с гостем. Сам постаревший хозяин, маленький и кругленький, восседает на высоком стуле при входе и следит за порядком. И как! Подошёл я к громадному телевизору, идёт матч чемпионата Европы по футболу, в кругу тиффози достал сигарету. Щелчок пальцами, и у меня стул, пепельница и бесплатная чашечка эспрессо. О качестве кухни, сервировке – скатерть, фарфор и серебро, и говорить не стоит.

О деньгах, поскольку мы с Вами, батюшка, хозяйственники. За деньги не держусь, слишком долго приходилось считать копейки, копить на необходимое, откладывать на отпуск и пр., но и не мот. Принцип разумной достаточности. У Иры психология преподавателя фортепьяно с зарплатой в пять тысяч. Так вот. Ужин на четверых по принципу «ни в чём себе не отказывай» обошёлся в сто десять евро (курс – тридцать шесть с копейками). Обзорная четырёхчасовая экскурсия по городу на микроавтобусе с гидом, заказанным в Москве – сто пятьдесят; четыре часа по музеям Ватикана – сто семьдесят. Хотя мы не были в тех местах, которые Вам показывал Овик, да и за два с половиной года цены выросли.

А вообще, итальянцы – разгильдяи, пропускающие время сквозь пальцы, их расхлябанность возрастает с севера на юг. Когда миланца спрашиваешь о Сицилии, он поправляет:

– Сицилия – это не Италия.

– А что?

– Северная Африка!

Римлянин же держит миланца за австрияка с его скрупулёзной точностью. Если на остановке трамвая в Вене ли, в Граце ли, на табло светятся цифры прибытия, то будьте уверены, он не опоздает ни на минуту.

 

День, увы, последний

 

Четвёртый день: катакомбы – целый подземный город первых христиан…

Аппиева дорога. Булыжник…

Когда апостол Петр узнал, что Нерон намерен убить его, отряхнув римский прах со своих ног, двинулся вон из города. На пути, на этой самой аппиевой дороге, встретился ему Христос, которого он спросил: Domine, quo vadis? На что Господь ответил Петру: «Иду в Рим, чтобы снова распяться». Петр тотчас повернул назад в Рим, где был схвачен и распят на кресте вниз головой. Так Вечный город стал местом мученической кончины за Христа первоверховного апостола Петра.

 Стрелка с надписью quo vadis указывает, что когда-то давно, в самом начале нового летоисчисления, в этом месте Спаситель явился Своему ученику, который первым из всех воскликнул: «Ты – Христос, Сын Бога Живого». Ветер дует вдоль аппиевой дороги, принося из прошлого отрывки событий, о которых когда-то читал или слышал.

Санта Скала в Латеране с лестницей, по которой Христа вели к Пилату, когда он воскликнул: «Се Человек»,

В той церкви, – писал П.А. Толстой в 1698 году, – поставлена лестница, та, которая была во Иерусалиме у палат Пилатовых, по которой лестнице к Пилату веден Спаситель наш Христос во время спасительных своих Страстей. И на этой лестнице кровь Его божественная, истекшая от пречистого Его тела, в трех местах, и на тех местах, где Его пречистая божественная кровь, положены кресты медные. Та лестница сделана из белого мрамору шириною в пять аршин, а в высоту двадцать восемь ступеней, а ступени не низкие и зело широкие. И кто хочет по лестнице той идти вверх, тот повинен идти на ту лестницу на коленях, а ногами по тем ступеням ступать, по которым Спаситель наш шел пречистыми своими божественными ногами, ныне никто не может. И, став на первую ступень на коленях, повинен всяк проговорить молитву «Отче наш» и, поцеловав ступень, также на коленях встав на вторую ступень; и на второй ступени, стоя на коленях, тую же молитву проговоря и поцеловав третью ступень, стать на третьей ступени на коленях же – и так чинить даже до самого верху.

Так же и я на тую Святую Лестницу взойти сподобился. А кто так на тую лестницу взойти не похочет или за немощью не может того учинить, тот может идти другими лестницами, которые сделаны, две лестницы, по обе стороны той Святой Лестницы.

 Сподобились взойти и мы с Максимом.

Не оставайтесь должными никому ничем, кроме взаимной любви; ибо любящий другого исполнил закон. Ибо заповеди: «не убивай», «не кради», «не лжесвидетельствуй», «не пожелай чужого» и все другие заключаются в сем слове: «люби ближнего твоего, как самого себя» (Левит 19,18). Любовь не делает ближнему зла; итак любовь есть исполнение закона. (13,8-10).

 

Ночь прошла, а день приблизился: итак отвергнем дела тьмы и облечемся в оружие света. (13,12).

Благодать Господа нашего Иисуса Христа со всеми вами! Аминь (16,24).

 

Вместо эпилога

 

С той поездки прошло более десяти лет. По горячим следам написать свои впечатления не получилось, а новых впечатлений не возникло в силу отсутствия новых поездок. Сейчас всё это даже как-то не актуально, а какие-то места читаются… как бы это сказать поделикатнее?.. Если критиковать или подшучивать над украинцами раньше было общим местом (ну как анекдот про евреев, на который ни один еврей не обижался), то теперь это уже политическая позиция. Изменять что-либо, конечно, смысла не имеет, слόва из песни не выкинешь. А уж кто как воспримет то или иное высказывание, дело личное.

Даже «День, увы, последний» остался в набросках. Точнее, как план, о чём рассказать. Не рассказал. Да разве расскажешь о вечном городе в конечных, ограниченных определениях и категориях? Собственно, взялся-то за перо в большей степени из-за того, чтобы представить впечатления Николая. Они поэтичны, самостоятельны (это я всё хочу «списать» у кого-то, в том числе даже у апостола Павла), отражают наблюдательность и широкий кругозор (особенно в живописи) автора. Мои же – может быть, чуть-чуть перекликаются.

За прошедшие годы я изредка вспоминал о своём «Риме», но маломальского движения ни мыслей, ни желания (как принято говорить в таких случаях, интенции) не было. И теперь я понял, что эти заметки и не могут быть законченными. Их надо оставить открытыми – и не просто открытыми в смысле незаконченности, а открытыми как бы самой вечности.

Прожив в Риме несколько дней, да хоть и лет, не познаешь его. В Риме надо жить веками – столько, сколько он стоит на земле, сколько было в нём истории, сколько возведено архитектурных сооружений, сколько создано шедевров культуры и искусства, сколько литературных памятников. А для этого не обязательно ездить в Рим, можно «жить» там и не выходя из своего дома…

 

P.S. Летом 2024-го года Максим, желая пойти на СВО, обратился в один из призывных пунктов Москвы. Сразу его не записали, поскольку на тот момент ему было уже шестьдесят три года. Положительный ответ он получил через неделю.

А через полтора месяца после отъезда, в день Преображения Господня он, добровольно записавшись в штурмовой отряд, погиб в первом же бою. Похороны состоялись в марте 2026-го.