Илья ШУХОВ. Дела шофёрские
Фрагмент «Заметок без назиданий» / На илл.: Писатель Иван Петрович Шухов (1906–1977) за рулём ретромобиля. США. 1959 г.
«Заметки», как жанр, хороши тем, что освобождают от обязанности чётко выстраивать сюжет. Пиши себе, как Бог на душу положит… Вот сейчас мне понадобятся, пожалуй, лишь три ключевых слова: Шухов, «эмка» и «Победа». Но в них перемешано всё – лирика и проза, драматическое и смешное, мистическое и фарсовое… Вспомнить хотя бы, как отец позволил мне, одиннадцати лет отроду, сесть за руль его новенькой, только-только пригнанной из Омска «Победы»!..
Нет, лучше начать с другого. Тем более, что «Победа» была у отца не первая машина. Первой было чудо советского автопрома – легковушка «М-1», которую в обиходе называли «эмка». Теперь её можно увидеть разве что в кино да на выставках ретро.
Это сейчас собственной «тачкой» никого не удивишь. Но тогда, в конце тридцатых, ещё в довоенной Алма-Ате машин было – раз-два и обчёлся! И только благодаря своей ранней писательской известности смог отец стать одним из очень редких в те времена автовладельцев. Молодость, кураж, влюблённость, широкая, всесоюзная слава – было от чего вскружиться отцовской голове! И – было чем козырнуть перед обожаемой им, совсем юной моей матерью! Женюка – так он её обычно звал – и «эмка» были, можно смело сказать, его тогдашними Музами. Ещё до моего появления на свет, в январе тридцать восьмого, отец писал своей Женюке в больницу: «Я захожу каждое утро в гараж (не могу не видеть машины хотя бы раз в день) и убеждаюсь, что автомобиль мой мирно выжидает бензинного изобилия… Ваш шофёр I-го класса (шофёрская карточка № 0875) И. Шухов».
Впрочем, к своему шофёрству, так же как многому в жизни, отец относился совсем не всерьёз. Он был неподражаемо талантлив во всём. И только он мог в мае того же года вот так, с лёгкой самоиронией, красочно и зримо описать случившееся с ним, как бы сейчас сказали, дорожно-транспортное происшествие.
«Сегодня я сшиб машиной одну тётку, но она отделалась только испугом и незначительным ушибом самого пышного места. Ехал я по Торговой, а её черти вынесли из-за встречной грузовой машины и прямо под мой радиатор. Я круто вывернул руль, машину занесло на тротуар, помяло левое переднее крыло, но вмятина ерундовая… Конечно, меня окружила двухтысячная толпа и, конечно, все кричали, что я тут ни при чём и что тётку надо бы задавить совсем. Некая элегантная дама кричала, что это известный писатель, что это его автомобиль и что толпа ведёт себя крайне бестактно и неблагородно. Словом, кончилось всё автоинспекцией, шутками автоначальников и торжественным моим отъездом домой.
О, бедный автомобилист, известный писатель Жан Шухов! Вам решительно везёт, если вы даже сегодня при столь благоприятных условиях и тётку не усоборовали, и сами невредимы, и Эмку свою уберегли».
Мало кто помнит: Торговая – называлась так потому, что вела к существующему и поныне Зелёному базару и была едва ли не самой оживлённой улицей старой Алма-Аты. Вскоре её переименовали в улицу Максима Горького. Так что случись происшествие немного позже, можно было бы скаламбурить насчёт того, что отец встретил препятствие на улице имени классика, который дал ему «зелёный свет» в Литературу!..
Позднее отец писал: «Женя! Эренбург прав. Время не враг, а великий очиститель. Шелуха отпадает. Остаётся чистое, ясное, ничем не омрачённое чувство. И я всё забыл. Осталось только то, что некогда делало нашу жизнь негорькой, взволнованной, светлой. И никогда я не забуду наших прощаний в тёплые снежные ночи верненской зимы у старых ворот старого верненского дома. Не забуду огней новогодней ёлки. Не забуду наших ночных путешествий в машине по сонному прекрасному городу».
Что до «эмки», фигурирует та не в одних письмах. Перекочевав в Северный Казахстан, на шуховскую родину, она стала «персонажем» и даже как бы «соавтором» «Поэмы о взращённом зерне» – большого документального очерка сорокового года. Начинается он так: «В полдень я сменил своего шофёра. Пересев к рулю и выбравшись, наконец, с полузабытой путниками, неясной, как полунамёк, просёлочной дороги на древний скотопрогонный тракт, я сам повёл запылённую нашу, раскалённую солнцем «эмку» навстречу бушующему в травах, тяжёлому, как пламя, июльскому ветру».
За этим следует интереснейшее авторское откровение: «Я знаю, что лучше всего думается за рулём, когда покорная малейшим твоим движениям машина мчит тебя по неведомой и пустынной дороге. Я не раз испытал это, сочиняя целые главы своих романов, бесцельно кружась на машине по окрестной пресновской степи».
Это признание даром отцу не прошло. Один критик в газетной статье съязвил, дескать, хорошо, что Иван Шухов родился в век машин, иначе, мол, ему не быть бы в писателях… Ничего, видно, не смыслил тот критик в творчестве! И, скорее всего, не читал других, созвучных шуховскому, свидетельств, скажем, эссе Стефана Цвейга «Смысл и красота рукописей» – о том, что «вдохновение почти никогда не посещало Бетховена за письменным столом, а всегда во время ходьбы, в движении».
Хотя и то правда: когда бы не век машин, не было бы в шуховском романе «Ненависть» выразительнейшей завершающей сцены: упрямо движущегося целиной, по степи одинокого трактора, над которым «трепетало зацепившееся за баранку алое пламя до боли знакомой всем косынки». Однако, истинно и другое: вдохновение – вдохновением, но Иван Петрович умел и за письменным столом работать по восемнадцать часов в сутки!..
Началась война, и отец расстался с верной «эмкой»: добровольно передал её в фонд Красной Армии. А позже – случайно встретил где-то на фронтовой дороге свою перекрашенную в белый маскировочный цвет машину; на ней ездил один боевой генерал…
Вот тут и подошло время перейти к следующей странице долголетней шуховской автоэпопеи. К ней я был причастен ещё в раннем своём отрочестве.
Отец жил тогда больше то в Пресновке, то в Москве и слал мне оттуда в Алма-Ату письма. Некоторые из них, к счастью, сохранились. Здесь стоит сказать, что та пора была для отца благоприятной: вышли заново переработанные и дополненные издания его «Горькой линии». В декабре 1948 года отец писал мне, третьекласснику, из своей любимой гостиницы «Москва»: «Посылаю вам с маменькой две серебряных медали… Медали эти я положил в коробку с печением. Кроме того, посылаю тебе пистолет и календарь. Коньки и фонарик пошлю на следующей неделе».
А дальше – шли слова, которые заставили моё мальчишечье сердце прямо-таки затрепетать от радости: «Победу» я куплю обязательно»!
Осуществилось это полтора года спустя, к лету пятидесятого. И когда отец привёз меня в Пресновку на каникулы, новенький, коричневого цвета, лимузин дожидался уже в специально для него построенном в усадьбе рядом с домом бревенчатом гараже. И – начались наши почти ежедневные поездки на этой выносливой, казавшейся чудом комфорта машине по заросшим травой, не ахти каким накатанным просёлочным дорогам, а то и просто по ровной целинной степи. Часто с нами ездили мои деревенские сверстники Генка и Вовка, и мы вместе собирали в берёзовых колках костянку и дикую вишню, а в траве вокруг них – мелкую ароматную степную клубнику, которую здесь называют просто – ягода.
Отец водил машину сам и, как мне казалось, делал это не хуже любого профессионала. Я ему очень завидовал и втайне надеялся, что когда-нибудь и мне будет дозволено покрутить заветную «баранку». Он, конечно, догадывался о моей сокровенной мечте. И однажды, наконец, уступил мне своё шофёрское место. Правда, кончилось это довольно-таки плачевно…
А предшествовало этому событию вот что. В том году у отца стало заметно ухудшаться зрение, водить машину стало труднее. А тут в Пресновку вернулся из армии бывший фронтовик Михаил Филатов. Он предложил Ивану Петровичу стать его шофёром. И отец согласился. Для Михаила это была редкостная удача. Если бы не шуховская «Победа», ему бы светило разве что устроиться водителем колхозной полуторки или, в лучшем случае, райкомовского «газика», привычно именуемого в народе «козлом».
…Небольшое отступление. Об Иване Шухове, как обычно бывает, ходило и ходит много всяческих легенд. Однажды в «Литературной России» корреспондент, выдавший себя за бывшего шуховского земляка, ввернул мимоходом, дескать, у Шухова была машина ещё в те времена, когда секретари райкомов ездили на лошадях. На самом же деле, районная партноменклатура передвигалась тогда на тех самых «газиках». Иначе пресновскому секретарю пришлось бы тащиться в телеге на партактив в Петропавловск чуть не целую неделю! Но «Победа», действительно, была только у отца да у высшего областного начальства…
Так вот, отец с Михаилом быстро столковались, ударили по рукам. Шофёр тут же до блеска надраил и без того чистый автомобиль, с нескрываемым восхищением осмотрел его со всех сторон и, довольный, отправился к себе, в противоположный край станицы.
«Победа» осталась на полянке возле дома. Отец продолжал что-то натирать внутри машины. Сестра его Прасковья Петровна, стоя у задней дверцы, пришивала шёлковую занавеску. Здесь же, конечно, вертелся и я. И непонятно почему, но отец вдруг легко согласился – прямо тут, в усадьбе, показать, как заводить мотор и трогать с места. Я сел за руль на сложенное вчетверо, чтобы мог видеть дорогу, тяжёлое кожаное пальто, а отец устроился рядом. Тут же определили маршрут: мне надлежало тихо проехать вдоль дома, потом свернуть в садовую аллею и в конце её – остановиться…
Но – на деле всё вышло по-другому. Включив зажигание, я до отказа выжал педаль акселератора. Мотор свирепо взревел, и «Победа», снеся деревянные перила крыльца, двинулась, как танк, прямиком – на толстый, росший у ограды тополь. Всё произошло, как во сне, – внезапно и неотвратимо. Вот оно – дерево: удар! И – какая-то невероятная, оглушительная тишина…
Нам, можно сказать, повезло: разбег оказался коротким, и мы не успели набрать скорость. Я, вжавшись в сиденье, отделался испугом, а отец – от сотрясения кузова – сильно растянул на ноге мышцы.
Как водится, на происшествие тут же сбежались соседи. Громко охая и причитая, разглядывали уткнувшуюся в тополь машину. Перед у неё был, что называется, – в лепёшку. Потом, посокрушавшись, мужики уже в сумерках гуртом откатили её в гараж.
На другой день Михаил, ничего не ведая, явился с утра пораньше, весело насвистывая, распахнул гаражные ворота… и – я увидел с террасы – словно остолбенел! И я сполна разделял его горе. Новенькую машину, с которой связывалось столько радужных мальчишечьих надежд, было жалко до слёз. Один отец, хотя и пострадал сильнее всего, – больше месяца не мог ступать ушибленной, распухшей ногой, – отнёсся ко всему с библейским спокойствием, не сказал мне ни единого укоризненного слова, как всегда, веря извечной истине: чему быть, того – не миновать.
Поздней осенью Иван Петрович писал из Пресновки моей матери: «Соскучился я об Илюшке. Очень мне его не хватает. Летом я не расставался с ним ни на минуту. Он разбил машину, изуродовал мне ногу. Но всё это отчего-то только ещё больше сблизило нас. Так бывает в жизни у людей, не лишённых души и сердца».
Повреждённую машину увезли на буксире в Петропавловск, долго ремонтировали на закрытом, «номерном» заводе. Но домой она не вернулась. После ремонта какой-то лётчик слёзно упросил отца уступить ему автомобиль. Дальнейшая судьба машины оказалась и вовсе драматичной. По слухам, новый владелец, шумно отпраздновав с друзьями своё приобретение, под хмельком погнал на полной скорости и не справился с управлением на раскисшей просёлочной дороге…
Однако, к моему счастью, наша автоэпопея после той, «моей», аварии не закончилась. К следующему лету Михаил пригнал из Омска новую «Победу»!
Лета того ждал я с большим нетерпением. Неудачный шофёрский «дебют» нисколько не охладил, а даже, наоборот, разжёг мой водительский пыл. О том можно судить по моим письмам отцу в Пресновку.
«Как-то раз я видел «Победу», которую подвозили к гаражу для ремонта. Вот это уж настоящая авария, а не то, что у нас была. Все стёкла, кроме заднего, выбиты, крыша, бока и облицовка помяты, фар нет. Говорят, что шофёр прямо через переднее окно вылетел. Мне сразу вспомнилось, как мы с тобой стукнулись».
«Папа! Как-то в декабре я ходил в Дворец пионеров и узнал, что автомобильный кружок работает. Тогда я пошёл к руководителю кружка, чтобы записаться. А он говорит: «Уже поздно записываться, мы весь двигатель прошли». На том дело и кончилось. Про автомобиль я прочитал много книг: «Повесть об автомобиле», «Рядом с водителем». У нас здесь уже появился «Газ–69». Я его видел недавно на улице Сталина. Он ехал без номера, а на боку у него было написано: «Перегон». «ЗИМов» уже развелось очень много, они встречаются почти на каждом шагу. В последнем номере «Огонька» я прочитал, что будто «Москвич» не нравится покупателям и что в 1954 году его будут переделывать: поставят двигатель в 37 л.с. вместо 23-х, сделают его пятиместным и поставят отопительный прибор».
И, приехав, наконец, снова на каникулы в Пресновку, увидел в гараже новую «Победу».
Вот на ней-то, сидя за рулём на том же кожаном отцовском пальто, немало поколесил и я, только теперь – вдали от жилья, на вольном степном просторе.
Мало в каких станицах, деревнях и аулах не довелось нам побывать во время наших ближних и дальних поездок по немеряным сельским дорогам. И всякий раз, ещё издали завидев сверкающую никелем облицовки машину, деревенские мальчишки принимались подпрыгивать от радости, выкрикивая: «Шу-хо-ва «По-бе-да»! «Шу-хо-ва «По-бе-да!»
Бывало, отец останавливался посреди села, зазывал мальчишек в кабину и, покатав их по улицам, высаживал – потрясённых, онемевших на миг от восторга! Автомобиль трогался и вослед нам до самой околицы продолжали нестись ликующие ребячьи голоса…
Но – это наше автомобильное счастье, как водится, продолжалось недолго. С глазами у отца становилось всё хуже, потребовалась операция, после которой о вождении не могло быть и речи, и с машиной пришлось окончательно распрощаться.
Из отцовского письма за 2 октября 1953 года: «С глазом плохо. Ничего не вижу. Но настроен я хорошо. Доцент мой, с которым я говорил по телефону, сказал, что ничего страшного нет, что придётся, видимо, рассечь сумку, и что это, по его словам, дело пустяковое. Пустяковое так пустяковое, – не привыкать! Лишь бы с очерком у меня вышло, а остальное – трын трава. Начал писать – вот главное… Целую неделю у нас лупил дождь. Не было ничего из Москвы, и я хандрил, конечно. Грипповал. Сидел в пимах у печки. В гараж даже не заглядывал. Не радовала даже начищенная, намытая до сияния «Победа». Но вот дожди закончились. Телеграмма из «Правды» есть. Писать я, оказывается, умею. Что ж ещё надо?! И вы там не унывайте у меня. Всё будет хорошо. Всё вернётся снова. Так поётся в чудесной чешской песне о камышинке, которую я так люблю.
Илюшки мои, Илюшки! О вас я смерть как соскучился. Без вас и «Победа» не «Победа». Ей тоже печально стоять в гараже без нас в ожидании нескорого лета. Ну, ничего. Пусть постоит, отдохнёт, погрустит маленько. Не одним же нам с вами грустить и вздыхать по лету!»
И в том же году – в письме из Омской глазной клиники: «Писать мне запрещено. Делаю это, крадучись от врачей. Операцию перенёс тяжело. Длилась она 55 минут. Сегодня 12-й день после операции, а у меня всё ещё постельный режим. Сейчас же – всё дурно. И боль в глазу. И на душе потёмки. Долго горел я здесь старой страстью к новой машине. Но болезнь так вымотала, опустошила меня, что и к этому отношусь я теперь равнодушно».
Всё проходит…
…На том прервался и мой коротенький шофёрский стаж. И прервался ни много ни мало – почти на полвека! Правда, водить машину в полуторамиллионном городе, каким стала когда-то милая, уютная Алма-Ата, – удовольствие, признаюсь честно, невеликое. Да и годы уже не те… За десяток лет наездил всего-то ничего. Поначалу я, как когда-то отец, тоже ежедневно заглядывал в гараж – полюбоваться подаренным сыновьями комфортабельным японским джипом. И даже посвятил ему несколько бравурных стихов.
В полях холмистых за Тураром
Я джип гонял в запале яром.
А над землёй сияло утро –
Устроен белый свет премудро.
Вот так, в подобном же экстазе,
Отец водил когда-то «Газик»,
Кружась бесцельно по степи…
Эх, всё проходит, чёрт возьми!
Продлись, мгновенье, мы ведь живы!
И предков дух не дремлет в жилах.
Сквозь ветра свист урчит мотор,
И сердце – рвётся на простор!
Но постепенно энтузиазм стал угасать, и нынешнее моё мироощущение, надеюсь, смогут лучше передать вот эти не слишком мажорные строки:
Дожил я до бесстрастия плоти,
Накрутив невзначай столько лет.
Ни к рыбалке теперь, ни к охоте
Никакого стремления нет.
Только изредка с другом мы ездим
На родник за водой ключевой,
Но домой возвращаемся резво:
Не зовёт вдаль простор кочевой.
Жизнь – такая банальная штука.
Кто коньяк пьёт, а кто – молоко.
К сыновьям сильно тянет и внукам,
Но они – далеко, далеко…
А «под занавес» признаюсь: жалко, что в этих моих заметках пришлось ограничиваться лишь краткими выдержками из писем отца. Каждое из них, впрочем, как всё, что вышло из-под его пера, представляет собой самостоятельную художественную ценность. Но это – особая тема, и касаться её мимоходом – не стоит.
г. Алма-Ата
