Валентина ЯНЕВА. Рассказы «Утро выходного дня», «Мои далёкие братья», «От ЖД вокзала»

Илл.: Художник Борис Смирнов-Русецкий

Утро выходного дня

Пролог

На шестом десятке Андрей Андреевич Великанов задумался о том, как ему обставить свой уход в иной мир, то есть, похороны. Он изучил похоронные обряды разных народов, и понял, что́ ближе всего его душе. Больше всего ему понравилось, как хоронили древних скифских царей. Он хотел бы себе такой похоронный обряд. Чтобы над ним насыпали курган, и чтоб в том кургане закопали дюжину-другую рабов... Рабов у него, правда, не было. Зато у него были миллиарды от продажи леса, угля и металла. Он нашёл несколько бедолаг, которым очень нужны были деньги, и заключил с ними договор: пока он жив, он платит им ренту, а когда он умрёт – их похоронят вместе с ним. Это, разумеется, делалось втайне. Но все тайное становится явным, и вскоре молва о необычных договорах встряхнула российское общество. Сперва это самое общество вскипело праведным гневом:

– Что за дикость?! Что они себе позволяют, эти олигархи, или и в самом деле вообразили себя царями?

Но затем потихоньку пошли другие разговоры: ну, а если это на добровольной основе? Что тогда? Каждый волен распоряжаться своей жизнью, разве не так? Да, у богатых причуды довольно странные, но ведь они никого не заставляют! Они готовы платить за эти причуды. А бедные люди смогут заработать, поправить своё положение – очевидный плюс!

Эти голоса звучали все громче и уверенней. Через три года был принят Закон о похоронниках – правда, не без потрясений.

***

Семья Сердечкиных проводила утро выходного дня на кухне у телевизора, и пять минут назад из этого телевизора прозвучала такая новость, от которой они забыли о завтраке и теперь сидели бледные и растерянные.

Андрей Егорович Сердечкин, отец семейства, нарушил молчанье.

– А я думал, что Губанов проживёт еще пару лет. С его-то громадным состоянием, с его неограниченными возможностями, все врачи, все лучшие клиники мира к его услугам... Но нет, – Андрей Егорович покачал головой, – рак есть рак.

Анна, его жена, кивнула:

– Что ж тут поделаешь, судьба... И всё-таки Николай четыре года получал ренту. Он вытащил свою семью из нищеты, купил квартиру.

– Что теперь будет с дядей Николаем? – Даша, семнадцатилетняя дочь Сердечкиных, сидела очень прямо и смотрела в свою тарелку.

Отец пожал плечами:

– Ты сама знаешь. Он должен выполнить условия договора.

– Его похоронят... с этим Губановым? – голос Даши был как у робота.

Мать отвела глаза. Отец кивнул:

– Да, придется. Дядя Николай заключил такой договор.

– Зачем он заключил этот договор? – спросила Даша, глядя перед собой.

Мать вздохнула:

– Дядя Николай любил свою семью. Он хотел, чтобы его близкие ни в чём не нуждались. Поэтому он заключил договор.

– Это ужасно! – сказала Даша в пустоту.

– Ну почему же ужасно, – Сердечкин пожал плечами. – Многие так живут. Я тоже получаю ренту от Вышнегорского. Поэтому мы и не бедствуем, а как мы жили до этого, вспомни!

– А если Вышнегорский умрёт? – спросила Даша. – Тебя похоронят вместе с ним?

– Вышнегорский умрёт еще не скоро... Тут главное правильно рассчитать. Твой дядя Николай не рассчитал, заключил договор с Губановым, а Губанову уже тогда было под шестьдесят, плюс онкология. А я заключил договор с Вышнегорским. Вышнегорский всего на два года старше меня, ведёт здоровый образ жизни, спорт, диета. Он проживёт еще лет тридцать. Да, главное – рассчитать!

И было видно, что он доволен своей смекалкой, а Николая жалеет за бестолковость. И, может быть, чуть-чуть, самую малость – осуждает.

Даша помолчала, потом сказала, словно про себя:

– Как это стало возможным?

– Что? – не понял Сердечкин.

– Когда был принят закон о похоронниках?

– А, – Андрей Егорович пожал плечами. – Десять лет назад. Ты была маленькая.

 – Да, дела, – сказала Даша, странно усмехаясь, – дела... А я всю жизнь жила, и не думала об этом. Как будто так и надо. И все живут, как будто так и надо.

– А что тут сделаешь? – Андрей Егорович развел руками.

– Не знаю, что! – Даша упрямо блеснула глазами. – Что-нибудь!

Сердечкин нахмурился:

– Ты не должна так говорить! Так рассуждают кроты, а они плохо кончают.

– Кто такие кроты?

– Они себя так называют, потому что подкапывают основы нашего строя. Они говорят, что этот строй несправедлив, и они рано или поздно его разрушат... Десять лет назад, когда принимали закон о похоронниках, кроты выступали против, устроили беспорядки. Ну и что? Беспорядки подавили, кротов перебили, а закон всё равно приняли.

Он взял поджаренный тост и стал намазывать его маслом.

Висевший на стене плазменный телевизор замерцал сиреневым светом, и кукольное лицо ведущей произнесло красивым, звучным, бесстрастным голосом:

– Экстренное сообщение! Сбежал похоронник Василия Губанова, владельца «Русской нефти», который умер сегодня утром. У Губанова было шесть похоронников, пятеро из них поступили законопослушно, явились на указанное место, чтобы быть похороненными вместе со своим патроном. Шестой нарушил условия договора и скрылся. Нарушителя зовут Николай Сердечкин, полиция его ищет...

Анна ахнула, а Андрей Егорович замотал головой:

– Ай-ай-ай-ай!.. Да, не ожидал я такого безрассудства от Николая! Не ожидал!

– Он поступил глупо, – сказала Анна, и поджала губы.

– Он правильно сделал! – сказала Даша, побледнев. – Правильно! Хорошо, что он сбежал!

– Хорошо?! Если бы Николай выполнил условия договора, его семья еще десять лет получала бы ренту. А теперь выплату ренты прекратят, и ещё взыщут все выплаченные деньги!

– Пускай! – Даша кусала тонкие пальцы, а глаза у неё горели, как у рыси. – Пускай! Лишь бы он спасся!

– Его всё равно поймают, – пожал плечами Андрей Егорович.

И словно отвечая ему, на экране появилась та же фарфоровая ведущая и сказала тем же бесстрастным голосом:

– Экстренное сообщение! Николай Сердечкин, сбежавший похоронник Василия Губанова, уже пойман. Нарушитель был задержан в пределах города. Он передан душеприказчикам покойного... Розыски прекращены.

Даша до крови закусила губы и ударила кулаком в стену. Андрей Егорович провёл рукой по волосам и сказал каким-то смятым голосом, пытаясь то ли убедить, то ли успокоить себя и своих близких:

– Прежде чем заключать договор, надо хорошенько подумать. А уж если заключил – соблюдай...

На экране появилась та же ведущая. Она попыталась выразить на своём фарфоровом лице что-то вроде скорби:

– Сегодняшний день богат неожиданными событиями. Мы вынуждены сообщить вам о смерти Павла Вышнегорского, владельца «Русского лития». Вышнегорский умер от внезапной остановки сердца в спортзале, во время тренировки... Приносим соболезнования родным и близким покойного.

Зыбкое, невыразимое молчание повисло в кухне. Анна и Даша, как в замедленной съёмке, повернулись к Андрею Егоровичу. А Андрей Егорович менялся на глазах – за эти несколько секунд из него как будто ушла вся жизнь, лицо осунулось, глаза потухли.

Сердечкин поднял голову и посмотрел на домашних безжизненным взглядом. Потом он встал и сказал каким-то плоским голосом:

– Мне надо идти... Аня, дай мне чистую рубашку.

Анна кивнула, глотая слёзы. А Даша вдруг закричала:

– Нет! Не ходи туда! Беги!.. Беги, папа, беги!!!

Андрей Егорович поднял плечи и сказал тем же мёртвым голосом:

– Я должен выполнить свои обязательства. Я сам пошёл на это, меня никто не заставлял. Я получал от Вышнегорского деньги, на эти деньги я кормил семью. Если я нарушу договор, это будет непорядочно.

– Беги, – крикнула Даша, как помешанная. – Беги, папа!!!

Она схватила Андрея Егоровича за плечи, и отчаянно, умоляюще смотрела ему в глаза.

Лицо Сердечкина как будто ожило, он взглянул на дочь осмысленным взглядом, и в этом взгляде была любовь и безнадёжность:

– Дочка, я не могу этого сделать! Если я нарушу договор – у вас всё отнимут. Я не могу так поступить с вами... Да и меня всё равно поймают.

– Пускай! – Даша топнула ногой. – Пускай поймают! Это лучше, чем самому...

– Я не могу этого сделать, – повторил Андрей Егорович, и Даша поняла, что он всё решил и отговаривать его бесполезно. Она вскинула голову. Андрей Егорович положил ей руки на плечи. На его обычное, тусклое лицо лёг какой-то высокий, страдальческий свет.

– Даша! Я честно выполняю договор, поэтому вы ещё десять лет будете получать ренту. За десять лет ты встанешь на ноги. Прошу тебя – помоги матери и младшему брату!

– Брату?

– Твоя мать беременна. Мы всё-таки решились на второго ребенка. Мы давно этого хотели. Не бросай их!

– Прощайте! – Сердечкин обнял жену и дочь. – Прощайте, родные! Я люблю вас. Всё, что я делал, я делал ради вас. Я хотел, чтобы вы были счастливы. И я не жалею... Не поминайте лихом!

Он ушёл. Анна, глотая слёзы, стала убирать со стола.

А Даша села на софу, поджала под себя ноги, и злыми зелёными глазами смотрела на дверь, в которую вышел её отец. Злые, быстрые слёзы обжигали лицо... Она закусила губу, взяла телефон и набрала: «Как связаться с кротами?»

Мои далёкие братья

Роковые симптомы только начали проявляться, они были слабы и почти незаметны, но диагноз не оставлял никакой надежды. Его мозг умирал... Он работал мозгом и больше всего ценил в себе свой мозг. Он иногда даже сам изумлялся тому, что создавал его мозг. И вот теперь этот мозг пожирала болезнь. Нейроны погибали в четыре раза быстрее обычного, а новые не рождались – процесс нейрогенеза остановился, затух.

Он пытался узнать у врачей, к чему готовиться. Но они все как один отвечали, что заранее сказать нельзя, что всё очень индивидуально... Он, лишенный определённости, горел на медленном огне самых страшных ожиданий. Он представлял себе, как болезнь будет развиваться. Лёгкие кратковременные головокружения будут становиться чаще, сильнее, потом он начнет терять сознание. Дальше – слабоумие. Он видел себя – глупо хихикающего, слюнявого, с пустым взглядом, его рассудка хватает лишь на то, чтобы есть и спать. А затем – последняя ступень – полная потеря связи с реальностью. Он уже даже не слабоумный, он – растение... Эти страшные картины постоянно вспыхивали в сознании. Он всё время болезненно прислушивался к своим ощущениям – не усилились ли симптомы? Иногда ему казалось, что так и есть, тогда сердце начинало колотиться, в глазах темнело, на лбу выступал пот. Он пытался себя успокоить, говорил себе, что это просто его мнительность, что ещё рано, болезнь не протекает так быстро, у него ещё есть время – года три-четыре, а если повезёт, то даже пять. Раньше он считал, что пять лет – это мало, теперь ему казалось, что пять лет – огромнейший срок. О, как он будет благодарен, если ему дадут эти пять лет! Пять лет, целых пять лет! За пять лет можно сделать громаду дел. Можно продолжать научную работу, читать, писать... Но, хотя он чувствовал себя ещё довольно хорошо и объективно мог бы всем этим заниматься – на деле он не мог ничего. Он способен был думать только о своей болезни, содрогаться от ужаса и каменеть от бессилия.

Потом в нём загорелся протест. Он был учёным, и на подсознательном уровне он упрямо верил, что человек может всё, а если не может теперь, то сможет в будущем. «Да неужели же нет спасенья? Неужели никто нигде не нашел способ победить эту проклятую болезнь? Неужели наука спасовала?.. Быть такого не может! Всё равно где-то проводятся исследования, люди думают, ищут, борются!»

Он зашёл в интернет и лихорадочно погрузился в открывшуюся информацию. Да, действительно – учёные разных стран уже давно и самоотверженно работали, искали способ побеждать подобные заболевания, восстанавливать повреждённый мозг. Этим занималась Жослин Блож в Швейцарии, Вячеслав Дьячук в России, занимались этим неврологи Франции, Германии, Израиля... Они уже добились впечатляющих успехов. Речь шла о внедрении в мозг незрелых стволовых клеток. Эти клетки, попав в больной мозг, активно превращались в нейроны и восстанавливали повреждённые участки. Такой метод обещал практически полное излечение мозга... Прочитав это, он заплакал. Это были слёзы надежды – надежды после отчаяния. А ещё это были слезы гордости – гордости за человечество, которое одержало ещё одну победу.

Но он стал читать дальше и понял, что его эйфория была преждевременна. Да, успехи неврологов неоспоримы, но исследования ещё далеки от завершения. До того, как эти практики начнут применять в медицине, пройдёт немало времени... Учёные сетовали на невнимание правительств к исследованиям, на недостаток финансирования и избыток бюрократических преград. Надежда сменилась опустошённостью. «Боже мой, боже мой! – думал он, глотая слёзы. – Они не дают денег на исследования!!! В мире идут войны, на них тратятся кошмарные деньги, но на спасение таких как я денег нет!.. Прекратите, безумцы! Остановитесь! Отдайте эти триллионы не оружейным магнатам, а учёным! Тогда лечение будет найдено и тысячи таких как я получат надежду!»

Потом его мысли изменились. Нет, дело не в деньгах. Просто ещё рано. Человечеству ещё не под силу справиться с такой задачей. Слишком тонкая вещь – человеческий мозг... Мозг! Солнце Вселенной! Уже понятно, что в нашей галактике мы одни, братьев по разуму у нас нет. Возможно, они есть, но страшно далеко – за миллионы световых лет. Очевидно, Вселенной нужно потратить невообразимый, чудовищный ресурс времени, чтобы создать разум. Поэтому разум – величайшая ценность. Сокровище. И каждый, кто обладает этим сокровищем – немыслимый богач, избранник, любимец Вселенной. Он был среди этих счастливцев, у него был мозг – сильный, великолепный, блестящий мозг! И именно мозг теперь был поражён болезнью, с которой наука не могла справиться.

«Почему мозг? Почему именно мозг?! Почему не желудок, или печень, или кости – что угодно, но только не мозг!» Он знал, что рак вызывает страшные боли, но боли пугали его меньше, чем утрата разума.

Он потерял аппетит, еда отталкивала его, он не видел разницы между съедобными и несъедобными вещами, есть хлеб или яблоко ему казалось также дико, как есть дерево или камень. Он перестал спать, ночами лежал, глядя в потолок, и под утро ненадолго проваливался в оцепенение, которое нельзя было назвать ни сном, ни явью.

В эту ночь он также лежал, уперев взгляд в потолок. Потом он повернулся к окну и увидел небо. Он давно уже не замечал ни неба, ни солнца, ни деревьев. Но в эту ночь в окно лился такой яркий свет, что он повернулся и стал смотреть. Луны не было, крупные звёзды горели ярко, чисто и царственно. Эта красота вдруг пронзила его, и он заплакал. Слёзы текли, щекоча щёки, и падали на подушку. В этих слезах, кроме боли и горечи, было светлое чувство – благодарность за то, что он всё-таки жил и видел эту красоту... Звёзды горели сильно, словно торжествуя. Небольшая голубоватая звезда, которую он сразу не заметил, смотрела прямо на него. Она смотрела ему в глаза и мерцала сильным, настойчивым светом. Он не мог отвести от неё взгляд, ему казалось, что в этом мерцании есть что-то осмысленное, разумное. Звезда звала его... Он встал, оделся и вышел на улицу. В конце двора высился небольшой холм, он поднялся на этот холм и запрокинул лицо под звёздный свет, как под дождь. Здесь, на воле, звёзды сверкали еще великолепней, чем из окна. И голубоватая звезда по-прежнему была здесь, и всё также смотрела прямо на него. И он, не моргая и не отводя взгляд, смотрел на неё – со странным чувством, которого он не испытывал никогда раньше и которое не мог бы назвать. Ему всё казалось, что эта звезда ему чем-то близка, что он с ней как-то связан.

Может быть, там живут разумные существа, подумал он? Братья по разуму... Он попытался их себе представить, закрыл глаза – и увидел их. С виду такие же люди, но спокойные и гордые, как боги. Они были почти всемогущи. Они передвигали материки, останавливали грозу, меняли направление ветра. Тело человека было для них как открытая книга. Он увидел огромный светлый зал, там были люди, мужчины и женщины, на них были одежды, похожие на халаты врачей, только не белые, а мерцающе-голубые. Они занимались исцелением больных. Они спокойно и властно отдавали команды странным, невиданным аппаратам, и аппараты обновляли кожу, кровь, внутренние органы, заново строили клетки, восстанавливали ткани... В центре зала стоял аппарат высотой в два человеческих роста. Из круглого отверстия наверху вырывался ярко-голубой луч. Женщина в такой же мерцающей одежде, как все остальные, наводила этот луч на больного – и болезнь отступала, человек выходил из луча здоровый и полный сил... Осанка женщины была горда и величава, движения – спокойны, неторопливы, точны.

Ему вдруг показалось, что она видит его – сквозь миллионы световых лет, сквозь все глубины Космоса. Спокойный, бесстрастный взгляд богини встретился с его глазами. Его словно ударило током, он дёрнулся и умоляюще рванулся к этим глазам:

– Помоги мне! Спаси меня!

Он молил – не губами, а глазами, поднятыми к небу руками, сердцем:

– Спасите меня! Вы сильные, мудрые, вы всё можете – спасите меня, потому что я хочу жить!

Женщина помедлила, потом, с тем же бесстрастным взглядом, провела рукой по экрану. Синий луч повернулся и, пронзив глубины Космоса, лёг ему на лоб. Он почувствовал тепло и лёгкое покалывание, как от дарсонваля... Теперь он видел внутренность своего черепа. Он видел, как голубой луч, войдя под череп, оживляет омертвевшие участки мозга. Как уснувшие нейроны проснулись, воспрянули, наполнились свежей кровью. Его мозг омывался жизненной силой, купался в ней, впитывал её – и от её избытка даже начинал светиться голубым светом... Наконец он очнулся – и увидел себя стоящим на холме под звёздами, с запрокинутой головой. Звёзды сверкали как будто еще сильней, но голубоватая звезда уже не смотрела на него настойчиво и призывно, а светилась отрешенно и тихо.

Стараясь не думать, что это было – реальность, сон или галлюцинация – он поднялся к себе в квартиру, лёг в постель и сразу уснул. Во сне его несли куда-то прохладные, сильные потоки, и это было приятно... Проснулся он с ощущением свежести в теле, какое было лет в двадцать. Он сделал себе яичницу и с аппетитом её съел... Ночью он снова вышел во двор, встал на холме и подставил лоб звёздным потокам.

– Мои далёкие братья! Помогите мне! Помогите мне, потому что я, как и вы, служу разуму! Да, вы ушли далеко вперёд, я по сравнению с вами букашка. Но букашка тоже стремится к солнцу... к солнцу разума! Помогите мне! Услышьте меня!

И его услышали. Синий луч просиял из глубин Вселенной и лёг на его запрокинутый лоб. Он ещё четыре ночи выходил и стоял под звёздами. А на следующий день пошёл в больницу, потому что ему была назначена повторная томография и приём у врача.

Доктор долго изучал томограмму, ёрзая бровями и выпятив губу, потом поднял взгляд и сказал с удивлением:

– Ничего не понимаю. Очагов нет, мозг здоров... Но этого не может быть! Ваша болезнь необратима! Тут что-то не так. Вам надо снова пройти томографию...

– Не надо! – он залился счастливыми, сумасшедшими слезами. – Не надо, доктор, поверьте!

Доктор развёл руками. Потом неуверенно добавил:

– Уходите? Но вы всё-таки заходите. Вам надо наблюдаться...

– Я зайду, доктор, я непременно зайду! Зайду, чтоб увидеться с вами. Вы – прекрасный, великолепный человек!

Он вернулся и сгрёб доктора в охапку:

– Ах, доктор, если б вы знали, какие мы с вами счастливцы! Мы – избранники, любимцы Вселенной!

Доктор посмотрел ему вслед, подняв брови.

Вечером он подошел к окну и посмотрел на небо. Голубоватая звезда больше не горела. Она исчезла.

От ЖД вокзала

Лето двадцать четвертого года отметилось аномальной жарой.

Дождь два месяца кряду, мороз минус тридцать – это в Средней России воспринимается спокойно, как житейская неизбежность. А вот к аномальной жаре мы так и не смогли привыкнуть. Она приносит нам упадок сил, усталость, и в то же время взвинченность и нервозность на грани истерики.

Пассажиры автобуса номер сто пять тряслись с измученным видом и безнадёжно ждали своей остановки, чтобы вырваться из этой проклятой душегубки и спрятаться в тень.

У жд вокзала сели новые пассажиры. И был среди этих пассажиров один. Парень в военной форме.

Когда он вошёл, с ним как будто хлынул раскалённый, плавящийся воздух.

Лет ему было – двадцать шесть. Пятнистая куртка и брюки до того заношены, что из хаки стали глиняно-рыжими. Чёрный от загара. На ногах – кровавые бинты... Он резко отличался от остальных пассажиров. За его плечами, за его тощим рюкзаком жила и дышала иная реальность. Она шла за ним по пятам, он носил её с собой.

Он огляделся недоумевающим взглядом – и вдруг сел на место кондуктора рядом с водителем. Водитель покосился недовольно, но ничего не сказал. Кондукторша дернулась, чтобы накричать на него. Но передумала и продолжила продавать билеты. Наверно, надеялась, что он сам уйдёт.

Но парень не уходил. Он пытался разговаривать с водителем. Это ему давалось тяжело, он как будто поднимал из колодца ведро с водой, а оно срывалось обратно, и он начинал снова. Он старался заглянуть в лицо собеседника – а взгляд туманился и уплывал в сторону. Улыбался – а вместо улыбки выходила мученическая гримаса. Но ему непременно хотелось поговорить. Пересиливая усталость от многодневного недосыпа и чугунную тяжесть опьянения (да, он был пьян – пьян тяжело, мутно, нехорошо), он смотрел странно радостными глазами, и говорил слишком громко для автобуса: 

– Браток, а я сразу понял – ты душевный мужик... У меня дядя водила, фуры гоняет, дядь Костя, слыхал?.. А я на гражданке авторемонтником работал, да, браток! Сколько железа через вот эти руки прошло! – он засмеялся, показывая тёмные от загара, с нечистыми ногтями руки. Его смех походил на всхлип.

Водитель смотрел вперёд, напрягая лицо, и время от времени нехотя пожимал плечом, то ли соглашаясь, то ли отмахиваясь от непрошеного собеседника. А тот, как человек, дорвавшийся до общения, говорил жадно, сразу обо всём, сам себя перебивал, сам себе отвечал:

– Да, браток, родной город!.. Раньше у вокзала был сквер, а теперь парковка... Я полтора года здесь не был, веришь? В двадцать втором ушёл. И вот теперь, по ранению... Кости целы, только мясо немного покромсало, ерунда. Растяжка, браток, она такая штука – если только ногу оторвёт, считай повезло... А мне даже ступню не оторвало! – парень снова засмеялся смехом-всхлипом. –  Полтора года. И скажу тебе, браток – я за эти полтора года такое видел! Я такое видел!

Он замотал головой.

– Тебе не надо такое видеть, браток! Не надо! Не надо...

Он мотал головой, взгляд у него стал невидящим и светлым. Сейчас он был не здесь. Он снова был там, в том аду, из которого он вырвался телом, но в котором продолжал жить мыслями и чувствами.

– Мужчина, пересядьте, пожалуйста!

Кондукторша уже закончила с пассажирами, вернулась к своему месту, и теперь, сознавая свою правоту, возвещала, словно глашатай:

– Мужчина, вы слышите? Это место кондуктора! Там есть свободные места, пересядьте, пожалуйста!

– Что ты, как слепень над ухом. Дай поговорить с человеком... Чего тебе?

Он смотрел, встряхивая головой, словно выныривая из пучины, не понимая, кто она такая, и где он сам и зачем.

Лицо его изменилось. В нем уже не было добродушия. Взгляд стал бешеным. Он матерился, выкрикивал угрозы. Кричал, что он «всех офицеров отправит в пекло».

 – Мне плевать, хоть капитан, хоть генерал! Всех закопаю... Всех!

Пассажиры взглядывали на него – на полинявшую, нечистую форму, на иступлённое лицо – и поспешно отворачивались. Взвинченность нарастала. Кондукторша, войдя в раж, повторяла как заведённая:

– Мужчина, пересядьте! Это место кондуктора!.. Мужчина, пересядьте!

Наконец он вернулся в реальность и вспомнил, где находится. Посмотрев на кондукторшу воспалённым, измученным взглядом, он встал, хромая, и перешёл на свободное место впереди. Но та не отстала от него, а начала требовать деньги за проезд.

– Мужчина, платим! Достаём деньги и платим! Слышите, мужчина? Пла-тим!

Он сперва опять не понимал, чего она от него хочет, моргал воспалёнными глазами, потом понял, долго и старательно искал что-то в рюкзаке, достал какую-то мятую бумагу и показал ей:

– Вот.

– Это что?

– Я с СВО.

– Ну и что? Платить всё равно надо!

– Я с СВО!! – повторил он, наливаясь тёмной кровью.

– Ну и что, что с СВО! – она повысила голос, теряя терпение. – Платим за проезд, мужчина! Достаём деньги и платим... Хватит валять дурака! Спрячь свои бумажки...

Он вскинулся как-то разом, весь, его взгляд стал страшным и почти белым:

– Ты что, сука, страх потеряла?! Я с СВО!!! Полтора года... Полтора года, слышишь!.. Уйди! – вдруг крикнул он диким голосом, и затрясся. – Уйди, сука!

Кондукторша ахнула, изменилась в лице, отбежала на середину автобуса, и, оттуда уже, находясь, так сказать, под защитой граждан, заголосила на весь автобус:

– Ты что мне угрожаешь? Ты что мне угрожаешь, изверг?! Я что, сама это придумала? Все платят. Изверг долбанутый... Плати давай! Нечего тут!

Но он её уже не слышал. Он уже забыл о ней. Повернувшись назад, он пытался что-то рассказать пассажирам, которые сидели за ним.

Кондукторша в праведном гневе снова воззвала к совести грубияна – всё так же держась на безопасном расстоянии. Но тут какой-то мужчина, жидкий телом, аккуратно одетый, тронул её за руку, и сказал, явно нервничая:

– Да оставьте вы его уже! Я за него заплачу. Только не лезьте к нему... Вы же видите, что с ним творится. А если у него ствол?! Ещё устроит здесь стрельбу! Уже были такие случаи. Им же там крышу сносит напрочь!

– Ага! – поддала женщина с соседнего сиденья, худая и острая, как карандаш. – Точно! Думают, если там побывали, так всё можно.

Люди, слышавшие этот разговор, нервно задвигались, и тайком посматривали на парня – неприязненно, отчуждённо, тревожно.

А парень всё приставал к сидящим рядом пассажирам. Пытался им что-то рассказать – рваными, кривыми словами. Рассказать про то, что его сотрясло и перемололо. Про огненный ад, после которого, если останешься жив, прежним уже не будешь. Про друзей, непохороненных, оставшихся лежать так, как их уложила смерть. Про воду из лужи и загноившиеся раны на ногах.

Он рассказывал, тряся головой, меняясь в лице. Поворачивался то к одному, то к другому. Но все прятали глаза, смотрели мимо него. И он водил по лицам мутным взглядом, и в этом взгляде были потерянность, злоба и недоумение.

Он уже ненавидел этих штатских. Пока он и такие как он проходят все круги ада – ЭТИ живут как ни в чём не бывало... Он ждал, что «на гражданке» его встретят, как героя, как любимого брата. Что будут слушать с сочувствием и братской теплотой. А ОНИ делают вид, что его нет. Он ИМ не нужен, он ИМ чужой... В НИХ нет благодарности и сочувствия – а только отчуждение и неприязнь. И душераздирающие слова о муках его и его товарищей не находят отклика. Их не слышат, не хотят слышать.

И вдруг он закричал, распахнув отчаянные, сумасшедшие глаза:

– Сволочи! Зачем я вас защищаю?!

Все вздрогнули от этого крика. И хотя сделали вид, что ничего не случилось – но почувствовали какую-то непрочность. Как будто хрустнуло и качнулось под ногами. Подумалось, что таких, как этот парень – сотни тысяч. Они обуглены дымом, привычны к смерти. Что, если они вдруг посмотрят таким же сумасшедшим, невидящим взглядом? Если закричат так же страшно, гневно и бешено? Что тогда останется от их, обывателей, жизни? И от них самих?

И вдруг он поднялся и вышел. В центре, где толкалась толпа народу, несмотря на жару. Вышел как-то внезапно. Непонятно, здесь он должен был выйти, или он просто увидел террасы ресторанов и нарядных, улыбающихся людей – и пошёл туда, где красиво и ярко.

– Да-а! Крыша у него едет – только в путь! –  мужчина, который предлагал заплатить за парня, покачал головой. 

– Он кого-то грохнет, – с уверенностью заявила худая женщина. – Вот увидите. Может, уже сегодня сообщат в новостях.

– Запросто! – подтвердил мужчина.

После этого разговоры затихли. Теперь на окна автобуса падала тень, и стало немного легче. Трясясь на сиденьях и глазея в окна, люди пытались вернуться к своему, житейскому, обыденному. Пытались вычеркнуть из сознания ту больную, исковерканную реальность, которая только что ворвалась в их жизнь.

И за двадцать минут смяла обычный ход мыслей, смутила душу, пошатнула опоры.