Светлана ЛЕОНТЬЕВА. На самом том изгибе золотом
На илл.: Поэт Валентин Васильевич Сорокин (1936–2025) в своём кабинете на Высших литературных курсах. 1990-е годы. Фото Владимира Морозова
Москва…
И Южно-Уральский город Челябинск.
Назовём Челябинск Валентином! Валентином Васильевичем Сорокиным!
Здесь на Первом мартене Челябинского металлургического завода около десяти лет проработал член Союза писателей России, зав отделом поэзии журнала «Волга», поэт и член редколлегии журнала «Молодая гвардия», главный редактор издательства «Современник», руководитель Высших литературных курсов, автор книг стихов, прозы и публицистики, лауреат Государственной премии России, Международной премии им. М.А. Шолохова, а также прекрасный человек, уважаемый педагог, наш, а иначе сказать трудно – именно наш, свойский В.В. Сорокин.
Он был воистину и наставником, и другом, и учителем, и человеком, готовым, как бы сейчас сказали, похлопотать, помочь…
Обычно в Москву приезжали люди из провинции, из очень отдалённых мест России. Приезжали учиться, набраться опыта, понять себя, поделиться своими произведениями или, точнее, «пробиться». У Валентина Васильевича было особое чутьё на способных людей, на даровитых и талантливых. Он их словно видел издалека. Какая-то особая интуиция, понимание, проникновенность были в нём. И ещё опыт работы с молодёжью.
А ведь мы такие были неугомонные.
У каждого – своя судьба.
Я стремилась поступить на Высшие литературные курсы (ВЛК) при Литературном институте имени А.М. Горького. Тем более, что вступительных экзаменов не требовалось, надо было только выслать книги, рецензии, рекомендации, копию билета о том, что состоишь в Союзе писателей, справку с места жительства из ЖЭК.
Какой же был для меня удар, когда я не нашла в списках поступивших свою фамилию. Как же так? Отчего?
С Сорокиным Валентином Васильевичем я познакомилась в 1998 году в Большом Болдино. Он тогда прочёл со сцены стихи о Пушкине и о России.
Валентин Васильевич, как я думаю, относится к тем людям, чей талант раскрывается не в начале пути, а в середине, ближе к зрелости. И произведения его, словно бутоны цветов, такие осенние фиалки, розы, они пышнее цветут в предзимнее время.
Какая радость была у меня, когда всё-таки Валентин Васильевич похлопотал за меня, и моя фамилия была восстановлена в списках поступивших на ВЛК в 1999 году.
Помню, я приехала 7 сентября, когда все наши уже сидели за партами и слушали лекции. И тут, о, удача: моя фамилия значилась на семинаре поэзии. О, добрый ангел! О счастье!
Я зашла в кабинет к Валентину Васильевичу прямо с вокзала. Поздоровалась. Валентин Васильевич мне приветливо улыбнулся и произнёс:
– А что Вы не на занятиях?
– Только сегодня приехала…
– Идите в хозчасть, оформляйтесь в общежитие. И бегом – за учёбу.
Радости моей не было предела!
И мир сразу преобразовался. Первая моя публикация была в 1999 году в журнале «Наш современник» № 11. Далее – ещё и ещё. Затем в «Юности», в «Молодой гвардии», в альманахе «Поэзия».
Так открывалась для меня литературная жизнь.
А я была такая отчаянная. И – спорщица. Писала: «Видимо-невидимо поэтов, поэтесса, может, я одна!» и «блудным сыном, что дом не оставил, берегущим, чего не сберечь!»
Помню, какие концерты проходили в ЦДЛ, помню литературные вечера Валентина Васильевича Сорокина.
Это и есть – настоящее. Не притворное. Это и есть – истинное.
Мне жаль, что я так мало бывала в поле зрения Сорокина. Мало звонила. Мало ездила. Надо было чаще бывать в Москве!..
Светлана ЛЕОНТЬЕВА
Учитель
Посвящается Валентину Васильевичу Сорокину
1.
Под каждым пальчиком, маня,
звучала музыка наивно.
Вот так сложилось у меня,
что был учителем моим он.
Как мне не вспоминать тот миг:
я – в куртке, юбке и сапожках
приехала
в Москву. Родни
здесь не было. Был он немножко
отец, брат, созидатель, друг,
все роли помещал он ёмко.
…Не выпускала я из рук
иконку
та, что на картонке
хранилась в сумке у меня.
Там рядом с книгой, косметичкой,
с заначкой денег – три рубля.
Сорокин мне сказал:
– Отлично.
Учителя, учителя.
Преподаватели земные.
Вот – девяностые лихие,
вот нулевые, никакие.
И, в общем, круглая земля.
2.
Валентин Васильевич, нынче небо синее.
Валентин Васильевич, нынче в небе облако!
Я-то помню,
что мне жить в Москве, в общем, льстило,
я любила троллейбус номер четыре,
а он ехал вокруг да около!
От метро до метро.
А нас сорок четыре
набралось для учёбы простых ВЛКашников.
Мы такие все странные,
мы все домашние.
Я-то помню, какими мы были.
Кто такой есмь учитель? Скажу я без лести,
он наставник, он ангел хранитель, он милость,
призывающий к нам. И он сразу всё вместе.
У него я училась.
3.
Я могла бы остаться сурдо-переводчицей.
Но поехала дальше учиться в Москву я.
Вот бывает нельзя. Но, когда очень хочется,
то бросаешь ты всё так, как я подчистую.
Двое маленьких деток теперь под приглядом
тётки, мужа, свекрови.
А маме – учиться
в институт на Тверской. Дождик на Баррикадной.
У меня дождь весь день. Вырвать как мне столицу
и как вырвать тот день из груди беспощадно?
Приходилось работать. Работа – не волк вам
тот, что серый-пресерый, что самый-пресамый.
Кем работала я? Как сбегала с уроков?
Продавщицей, ходячей под снегом рекламой.
Вот была бы Цветаевой, посудомойкой
попросилась бы я в ЦДЛ, столь великой,
столь прекрасной, чудесной в своей паранойе,
столь волшебной и сказочною горемыкой!
Но берут мыть посуду иных. Сопричастных!
…Не могу рук разъять, с плеч убрать я столетья!
Не могу я из горла крик выдрать! Качаться
между пряником и социальною сетью.
Член Союза писателей! Денег не платят!
И союз – не работа, а – взносы по тыще!
Да, работа не волк. Но она меня рыщет,
хоть уборщицей, а хоть рантье. В результате:
мои книги\ стихи мои/,
если конкретней
вырывают кусок мой из горла последний!
(За стихи, вообще, ни за что денег нету!
Гонораров тем более. В прошлом всё это.)
Есть, конечно же, гранты один на сто тысяч.
…Лучше посудомойкой отныне и лично!
Чтоб воскликнуть: поэма, о песнь моя, лебедь,
ты закончена! Можно хоть в петлю, хоть в небо!
Мыть посуду? Пожалуйста, хоть в ЦДЛ-е.
Бить посуду? Пожалуйста, страстно и жадно!
Я, наверно, привыкла всегда быть в прицеле,
я же знала на что я иду безвозвратно!
4.
Вы, Леонтьева, кем себя намечтали?
Нет ни базы у вас, ни широкого знанья.
Все поэты, как смертники на пьедестале,
все поэты чуть-чуть хулиганы в опале,
что, скажите, себе прикарманили?
А я вывезла только иконку в картонке,
а я вывезла только свою же книжонку,
пару фобий, упорство и манию.
Что добьюсь! Буду грызть каменистое небо!
…У меня никого нынче нет на планете,
кроме фраз, раздвигающих стороны света.
А Сорокин умел – прирождённо, природно,
даже в эти года, в девяносто четвёртом.
Как любил он Тверскую и дом двадцать пятый
непокрашенный,
старенький, аляповатый.
И аллею. Куда же сейчас без аллеи?
Без асфальта, что грубой брусчаткой утюжен?
Я не знаю, как вы, но Сорокину верю я.
А кому же мне верить, скажите, кому же?
5.
После Хлебного Спаса – за сутки
осыпь листьев тяжёлых в саду.
Отгуляли, жирея, голубки
и птенцы –
на хлебах, на меду.
Их собратьев, чьи тяготы – в лёгкость
собираться на юг в перелёт,
время осени, словно бы лопасть
тихо втягивает в поход.
Впрямь пора!
Позабыть все обиды
и простить всех, печали тая.
Засыпаю и чую – планиды
под спиною, под крыльями я...
Неужели закончилось это –
сочноцветье? И лепет зари?
Впереди снова стужи да ветер,
сны – в полоску, и в круг – фонари?
Птицы, птицы. И пьяно, и сытно
вы отбражничали. Летим,
помолившись Святому Антипу,
по Московии в Прагу и Рим.
Мы крикливей вселенной.
Гортанней
этих звёзд, этих махоньких фраз!
И когда мы кричим “до свиданья”,
то лучи золотятся, лиясь!
6.
Яблочный Спас. Нынче яблочный свет сквозь течёт.
Яблочный Спас, в нём какая-то древняя тайна.
Яблочный Спас. А во что мне уткнуться ещё?
Яблоком чёрным к ногам покатилась Украйна.
Яблоком светлым из семечка будем растить
Преображенье, где чувство запрятано в слово.
Яблоко красное я зажимаю в горсти,
вот он итог: перед хлебным медовый.
Хуже конфликтов бывает лишь только конфликт,
но не людей. А тех, кто проструился ко власти.
Каждой деревней и городом каждым болит,
садом болит.
Даже яблоком сладким.
Вот догниёт украинское яблоко, а с ним и червь.
Вот и закончится гулкое, страшное время.
А из земли, из её чернозёмовых чрев
вырастет новая яблоня
в Преображенье.
Помню: Сорокин любил это время на Спас
хлебный, ореховый, яблочный Спас и морковный.
Также любил он – наверное, нас
но не простой, не земной,
а уральской любовью…
7.
Такой профессии учитель – нет,
учитель – есть призвание, что космос.
Вот просто есть Всея России свет,
вот просто рвать молчанием свой голос!
Шлифуйте нас, как ювелир, алмаз!
Углы обтачивая, ровно закорючки!
…Я на колени встала бы, молясь,
за Вас! За Вас. Мне душу мучает
одна лишь мысль, что не звонила Вам,
не спрашивала, как дела? Здоровье?
Профессия есть – находить слова
такие нужные,
с огромною любовью!
Восторженные, крепкие. Елей
могла бы лить медовый да цветочный.
Как жаль, что не вернуть ушедших дней,
как жаль, что вместо многоточья – точка.
Вот сколько надо было приложить
терпенья, воли, смелости, усилий.
Учитель это – Ваша, как есть, жизнь!
Учитель это – книжек стеллажи!
Простите нас Вы, Валентин Васильевич!
