Алексей БОНДАРЕВ. «Горит звезда на чёрном небосклоне…»

Каракорум

Я, право, не знаю, к какому итогу

Стремлюсь под раскаты дорожного шума.

Сегодня мой взор обратился к Востоку:

На поезде еду до Каракору́ма.

Мне снились людская и конская давка,

Дурманящий танец рабынь полуголых,

В сиянии золота ханская ставка.

Я гость был в столице великих монголов.

Укрыли тот город могучие степи,

Оставив нам стебли, да камни, да память,

Да древнего ига разбитые цепи,

Где ветер-колдун будет вечно шаманить.

Мой поезд трясётся, ни валок ни шаток.

В тупик загоняют подобные рейсы.

А дальше – простор для мохнатых лошадок,

И в сабли давно переплавлены рельсы.

Шагали по миру века-великаны,

Но здесь они – дервиши в жалкой рванине.

Где правили миром сыны Чингисхана,

Пасутся стада на безмолвной равнине.

Держава распалась, как пепел в ладонях.

За кровь её жертв наступила расплата.

Кто жил в непрерывных грабительских войнах,

Ушёл с разорённой Земли без возврата.

История, хоть и лукавая дама,

Но всё, что отжило, сметает с арены.

В назначенный час разыграется драма –

И новых империй разрушатся стены.

Предзимье

Голые ветки, как пальцы костлявой старухи,

Поздняя осень простёрла в свинец облаков.

Дуют остывшими ртами беззубые духи,

Утро в лесу разливает своё молоко.

Словно в молениях, корчатся тощие ветки.

Льётся по зябнущим венам поток пустоты.

Всё исчезает: и пиршеств недавних объедки,

И послевкусие прежней златой красоты.

Как срифмовать хоть две строчки под дулом предзимья?

Где наскрести ещё сил копошиться и петь?

Клином повышибло все журавлиные клинья.

Дай же мне, осень, до первых снегов дотерпеть!

Журавли

Осенней порою летят журавли

В далёкие жаркие страны,

С насиженных гнёзд от остывшей земли

Сквозь холод, дожди и туманы.

Там птицы остаться могли б навсегда

Среди бесконечного лета.

Ни голод не будет грозить, ни нужда.

Но разве прельстит их всё это?

Сквозь тысячи миль их отчизна зовёт.

Как зов этот душу терзает!

Пускаются птицы в обратный полёт,

Крылами простор разрезая.

Домой, на привычный болотистый мох

Спешат по весне караваны.

И я точно так же влюбиться не смог

В чужие и жаркие страны.

Пусть где-то на свете сытнее хлеба́,

Места есть привольней и чище.

Одна у меня с журавлями судьба –

К родному лететь пепелищу.

Мой Дагестан

Сохраню внутривенно горячий ноябрь Дагестана.

Там цветут ещё розы и клёны пока зелены;

Рядом волны Каспийского моря гудят неустанно;

Греет южное солнце, и ночи бесстыдно длинны.

Между древних камней, средь хамамов, кофеен, молелен,

В лабиринте запутанных улочек я ковылял.

Навсегда сохраню поздних листьев неяркую зелень.

“В декабре облетит”, – так дербентский таксист уверял.

В этих дальних краях я безропотно верю таксистам.

Да и как не поверить в такую гортанную речь?

Сохраню послевкусие чая с тимьяном душистым

И диковинных блюд, что зовутся хинкал и урбеч.

Сохраню я на сердце каньоны, ущелья и кручи,

Где за дальним аулом скрывается новый аул.

Там слагаются песни из мудрых аварских созвучий,

А в одном из селений родился бессмертный Расул.

В изумлённой душе сохраню жёлто-серые камни,

Эта тёплая память согреет меня среди зим.

Буду помнить, как стрелки часов замедлялись, пока мне

Всё “алла́” да “алла́” из динамиков пел муэдзин.

Ротозей, иноверец – я слушал, как песни стихали.

Но кончается сказка, и надо на север спешить.

Дагестанская осень кипящими льётся стихами

Внутривенно, подкожно, в мельчайшие поры души.

Звезда

Взошла звезда на чёрном небосклоне,

Так обожгла, что и смотреть невмочь.

И я шепчу сквозь сумрак заоконный:

“Давай поворожим с тобою, ночь.

Мы знаем то, чего не знают люди.

Давай же, ночь, тоской меня язви,

Чтоб вызрела строка о главном чуде –

О чуде человеческой любви.

Поворожим. Поворошим страницы

Той жизни, что ушла как горький дым”.

Не в силах я от света отстраниться

И, глядя ввысь, шепчу: “Поворожим”.

Горит звезда на чёрном небосклоне,

Одна – с начала дней и навсегда.

Навек со мной, на необъятном лоне,

Моей любви жестокая звезда.

Огонёк

Я лечу сквозь тоннель в ослепительный свет.

Ты ли, Господи мой, воссиял? Покажись!

Если надо держать пред Тобою ответ,

Чем смогу оправдать свою тёмную жизнь?

Я тебе принесу в обожжённой горсти

В золотых переливах живой огонёк.

Нет сокровищ других. Милосердный, прости –

Это всё, что я в жизни собрал и сберёг.

Я с потупленным взором раскрою ладонь,

В ней надежда моя на прощенье грехов.

И в пресветлые выси взметнётся огонь –

Негасимый огонь из горячих стихов.

Хатынь

Дождливым днём в молочной дымке

Разлита мертвенная стынь.

Кругом чащоба. На суглинке

Стоит сожжённая Хатынь.

Здесь наша память, боль и слёзы

О всех погибших деревнях.

Здесь никогда не вянут розы

И вечны всполохи огня.

От Сталинграда и до Бреста

Я видел множество святынь,

Но нет страшней и скорбней места,

Чем вёска^* мёртвая – Хатынь.

Приди сюда. Склонись к могилам

И слушай колокольный гул.

Взывает он к небесным силам,

Неся печальный караул.

^*вёска (бел.) – деревня.

Илл.: Художник Эдвард Роберт Хьюз