Олег АШИХМИН. Ябровы

Рассказ / Илл.: Художник Андрей Лях

Род Егора по отцу шел из казаков. Все его предки по мужской линии были с Дона. И не просто с Дона, а с Верхнего Дона, из тех самых легендарных мест, которые с таким блеском, так мастерски были описаны в романе «Тихий Дон». Егор считал, что каждый русский должен прочитать эту книгу, впрочем, как и многие другие книги, но именно там, без пафоса и красивых слов, очень доходчиво выведены главные устои – как надо относиться к труду, к семье, к ратному братству, к Родине, как прожить жизнь честно и счастливо.

Егор сомневался, что «Тихий Дон» написал Шолохов. Создал этот роман человек с хорошим столичным, а может даже и европейским образованием, искренне любивший казачество и донскую землю.

Споры в среде филологов и лингвистов об авторстве «Тихого Дона» укрепляли Егора в его сомнениях. Много думая о романе, Егор приходил к мысли, что автором мог быть талантливый офицер царской армии, сгинувший в мясорубке революции, гражданской войны или став жертвой красного террора, репрессий, а может, безвестно, в нищете окончивший свой век в эмиграции – в Турции, Греции или Франции. В те лихие годы было множество вариантов, как пропасть человеку.

Егор был уверен, что у рукописи, ставшей уникальным литературным явлением, наверняка была пронзительная история. Без драмы, крови и горя тут не обошлось.

 Говорят, что рукописи не горят. «И все же! – удивлялся Егор. – Как роман мог выжить в годы, когда рушилась империя? Во времена голода, войны, тотального хаоса!? Когда миллионы судеб летели в топку истории?» Удивительно, как вообще роман был опубликован в Советской России, ибо такой объективной оценки «красного» произвола, беззакония и безнаказанности, ни до, ни после не было ни в одном литературном произведении?

 Объяснение у Егора было только одно, – видимо, настолько ярким и мощным культурным событием оказался «Тихий Дон», что даже преступная, кулацкая идеология, описанная в нём, ужасы гражданской войны, когда из мести вырезались целые семьи и станицы, даже это не помешало роману выйти миллионными тиражами в самой «зарегламентированной» советской стране, где творцы были под прессом цензуры.

Первый раз «Тихий Дон» Егор прочитал еще в школе. Весь масштаб произведения он тогда, конечно, не оценил, но ему было приятно найти подтверждения тех историй, которые ему в детстве рассказывала бабушка. Например, что земли Верхнего Дона на самом деле были всегда плодороднее, нежели глинистые почвы в низовьях могучей реки, а потому в станицах Верхнего Дона, откуда корни его семьи, жили самые зажиточные и богатые казаки. Неутомимые труженики и отчаянные рубаки, знавшие и звон монет, и звяканье «Георгиев» на груди. Горячий, искренний народ. Правда, и на расправу короткий.

Бабка Егора, Маруся, была пятой и самой младшей дочкой в семье. Не дал Бог Егорову прадеду Андрею сыновей в помощники. Однако, отдав своих старших четырех дочерей замуж, получил он восемь крепких рук в свое хозяйство. Прадед и без того жил крепко, а когда помог зятьям да дочкам на крыло встать: дома поставить, землей и скотиной обзавестись, то совсем семья расцвела. Жили дружно, вкалывали, не разгибаясь, с утра до ночи. Жили себе поживали да добра наживали.

– Вот бы ты, внучок, посмотрел, какие у отца кони были! Одних только жеребцов двенадцать, да кобылок с десяток. А кони всё Орловские, – любила вспоминать Егорова бабушка. Глаза её сразу увлажнялись от неуемного горя. Сколько лет прошло, целая жизнь, а не простила коммунистам старая казачка ни крови родной, ни нищеты на чужбине. Раскулачили её семью, как и всех в Верховьях Дона. Однако, мелькнув в глазах, горькое мгновенье проходило. Начинали светиться мудрые, почти выцветшие глаза Егоровой бабки. Горда она была отцом своим и семьей.

– Я хоть и маленькая была, – продолжала она уже с еле уловимой счастливой улыбкой, – а помню, как брал отец меня на руки. И говорил: смотри, Маруся, какие красавцы, Орловцы! Хоть в подводу, хоть под воеводу. Слышал, внучок, такое выражение?

Егор хлопал глазами.

– Это значит, что хоть воду, хоть сено в подводе на нем вози, хоть парад с генералом принимай, – объясняла она. – Орловская порода – сильная, выносливая, статная, ну а красоты какой эти кони были, я уж и молчу, – рассказывала баба Маша внуку в самом начале девяностых. Тогда еще нищему студенту, смутно представлявшему, что такое частная собственность. Не та, что украли или на откатах и распилах сколотили, а та, что заработали – острым умом и соленным потом. Приумножили от отца к сыну, когда несколько поколений в достатке живут, на чужое не зарятся, своим гордятся, знают цену труду и успеху.

– Каждая лошадка, внучок – это как «мерседес» сегодня. Вот и прикинь, как мы жили. А главное, как бы мы сейчас жили, если бы не раскулачка.

В то время Егор ел раз в день и по пять остановок ходил пешком до университета и обратно. На автобус денег не было, вот и тренировал ноги, сердце и легкие и в дождь, и в мороз. Ох, и зла бывала сибирская зима!.. В семь утра, перед рассветом, мороз достигал пика, а он, потомок богатых донских казаков, в заношенной старой куртке, в худых ботинках бежал в университет по полупустым улицам с заиндевевшими домами и деревьями. Именно бежал – идти было невыносимо, холод пронизывал до костей… С утра пил только голый чай, потому быстро уставал – вечно голодный. Сил как в пустой батарейке, но бежать надо.

Так и пробегал Егор несколько зим, тренируя не только ноги, но и волю. Круто завернулась в девяностых его жизнь, да и не только его. Отчаянье, безнадега, нищета.

 Про «мерседесы» баба Маша пример привела наглядный. Сногсшибательный. В голове Егора это не укладывалось. По его меркам, богатые люди имели «мерседес». Очень богатые – два. А тут – двадцать!

***

Гордился Егоров прадед Андрей Ябров своими конями, да вот они-то его в сырую землю и свели.

В девятнадцатом году после революции с Германского фронта вернулись те самые Ябровские зятья – кавалеры «Георгиевских крестов» и наград царских. В свою станицу вернулись – посчастливилось всем четверым с Первой мировой живыми прийти. К земле, к женам, к ребятишкам. Думали они жить как прежде – пахать, сеять, скот да коней разводить, детей воспитывать, жен баловать. И все вроде стало образовываться, но однажды прискакали казаки, те, что за красных были, голытьба с Нижнего Дона в папахах с красными околышами и начали под уздцы Орловцев со двора выводить – на нужды революции и трудового народа.

Прадед Егора был не робкого десятка, тот еще рубака и защитник Отечества. Вышел на крыльцо с винтовкой наперевес, шмальнул в воздух и приказал коней вернуть на место.

Красные всех мужиков в семье собрали и расстреляли у ворот. Коней забрали, а женщин с детьми грудными да малыми сослали в Сибирь. Егорова бабка, маленькая казачка, в возрасте шести лет попала в Новосибирск, где ее приютили и вырастили чужие люди. Матери её и другим сестрам повезло меньше. Все они сидели, кто-то умер в лагерях от холода, болезней и голода, а кого-то расстреляли, как кулаков и врагов народа. Судьба детей их, Егоровых теток и дядьев, неизвестна. Вот так взяла новая власть и истребила под корень целую семью трудяг, хлебопашцев, хозяев, знавших цену труду, слову, порядку и достатку.

– А сколько таких семей было? – негодовал Егор, когда подрос, оперился и кое-что в жизни начал понимать. – Сколько разорили, обобрали и поубивали? Самых усердных работяг изничтожили, а теперь удивляемся, что в стране ни у кого нет уважения ни к личности, ни к частной собственности. Если их, конечно, с автоматами не охраняют. Нет и уважения к труду – ни к своему, ни к чужому.

 Егор окончил исторический факультет. Диплом писал об истории Войска Донского. И как историк, он прекрасно понимал, что несколько поколений должно пожить в России при капитализме и смениться, чтобы люди научились свою трудовую энергию превращать в деньги. Чтобы появились крепкие семьи. Не те, что разворовывали страну в девяностые, пилили бюджеты и живут в Ницце, а те, что с нуля заработали достаток и приумножили его. Тогда появится уважение к чужому успеху, потому что оценить его можно только побывав в шкуре созидателя и хозяина.

Егор как-то спросил у бабушки:

– А могли девку из богатой семьи выдать замуж за бедного казака? По любви, например? Вот, если б не революция, тебя отец мог отдать за парня из небогатой семьи?

– Нет, конечно! – она даже руками всплеснула. – Если они бедные, значит, ленивые, ничего делать не хотят. Кто свое дитё таким отдаст?

Егор прямо восхитился. Бедные – значит ленивые! Как все просто. Никакого тебе невезения, никаких тебе «Кто виноват?» и «Что делать?». Нет объективных причин жить в нищете. Хочешь – делай. Работай до седьмого пота и всё будет!

После войны бабушка Егора вышла замуж, родила четверых детей. Жизнь у них сложилась по-разному, но у всех были одни и те же черты Ябровской породы. Все «упирались» и хорошо учились. Все жили крепко: с дачами, «Жигулями» и «Волгами», с должностями, постами, званиями и научными степенями, поездками в Сочи, Крым и Болгарию. А главное, все были на хорошем счету на работе, ценились как люди и как специалисты.

– Видимо, гены, – думал Егор. – Может, и бабушкино воспитание. Хотя, маловероятно, что она, маленькая казачка, могла помнить в шесть лет уклад семьи, отношение к труду, к инструменту, утвари и хозяйству. Всё всегда должно быть в порядке, почищено, починено и на месте. Отношение к деньгам – они должны множиться, а не спускаться. К достатку – это не манна небесная, он заработан в соленом поту. Уважение к мужчине, к кормильцу – первый и лучший кусок за столом всегда ему. На его плечах и мозгах весь род держится…

Когда Егор еще был маленьким, лет пяти, не больше, бабушка уже тогда видела в нем казачью породу и хватку. А потому, гуляя с ним на даче, по деревенским улицам, она ему нет-нет да скажет: «Вот, видишь, дед Илья какую баню поставил. Аккуратненькая, на загляденье всей деревне. Смотри, как бревна подогнал и проконопатил, венцы сложены как бетонная стена, сто лет стоять будет». Или возьмет да слегка построжится: «Вот ты тапки у кровати ровно поставить не можешь, а папка твой, когда был маленький, всегда свою обувь аккуратно ставил. И одежку развешивал, как положено. Вон у него и сейчас в гараже, на даче, на работе и дома во всем порядок. Так что ты, милок, давай тоже смолоду к порядку привыкай».

Бывало, совсем удивительные вещи слышал от бабушки Егор. «У соседа нашего, дяди Гриши, жена Наталья и хороша собой, и грядочки у неё все по струночке, ни травинки, ни былинки лишней. Вот такую, внучок, в жены брать надо. Здоровую, работящую, статную, с титьками, как у Наташки. Чтоб опорой и помощницей тебе была, а не обузой и гирей на шее». Или: «Посмотри, мать твоя, Анна, квартиру и дачу в какой чистоте содержит! Это, внучок, великий труд. Уважай мамку, поиграл, игрушки разбросал, а теперь собирай. Чужой труд, милок, надо уважать». Егор, конечно, тогда толком не понимал, к чему все это ему старая казачка говорит, но потом, когда пришло время, все стало родным и понятным.

– …Значит, все-таки гены, – говорил себе Егор.

А вот отца Егора бабка воспитывала по-другому. На присказки, наблюдения и разжёвывание времени у неё не было. Дед Егора, муж её, или на производстве две нормы давал или пил с загулами и драками. Его в тюрьму не сажали только потому, что у него четверо детей было и руки золотые. Когда не пил – редкий был мастер. В общем, обычный непутевый русский мужик. Бабке он был не помощник, а на ней – дом, хозяйство, четверо детей. Отец Егора был старшим, то есть и за няньку, и за помощника, и за мужика в доме. А ведь и бабка тоже на работу ходила. Раньше все работали.

Отец Егору не раз рассказывал, как, уходя утром, мать его будила и вручала листок, где было написано четырнадцать-пятнадцать пунктов, что сделать за день по хозяйству. Воды натаскать, дров принести, малышей накормить, огород полить, поросятам травы дать, смородину собрать, молоко соседям отнести, в магазине очередь занять… А он сам-то был ещё ребенок! Но выбора не было, старался все сделать точно и аккуратно, иначе после работы мать запросто могла взять даже не ремень, а биту от городков и научить расторопности. У неё тоже выбора не было. Семью надо поднимать! Егорова отца никто не учил трудолюбию, аккуратности, вниманию, концентрации. Всё это было выстрадано. Он не мог сделать плохо, а потом переделать – на это не было времени. Список был такой длинный, а день – такой короткий! Вот и Егору он говорил:

 – Прежде, чем что-то делать, всегда хорошо подумай. И если уж что-то делать, то делай это лучше всех. Распорядится судьба быть дворником, бери метлу и мети лучше всех. Только так есть шанс чего-то добиться в жизни. Голова, усердие и трудолюбие. Другого пути нет.

Бабкина казачья кровь в отце говорила всегда. От природы сильный, статный, выносливый. Точный и аккуратный, упертый и несгибаемый. За словом в карман никогда не лез и промахов никому не прощал.

Копаясь в гараже в двигателе отцовской «копейки», Егор случайно уронил гаечный ключ. Еще ключ не звякнул о кафель, а Егор уже отпрыгивал от машины – в голову летел отцовский кулак.

– У тебя что, в руках мухи живут? – прикрикивал он. – Живо поднимай, – уже спокойней говорил отец, и они, как ни в чем не бывало, продолжали работать.

Однажды Егор не увернулся. Не успел и получил кулаком в лоб. Отца аж перекосило. Егор думал, в лице отец изменился от того, что, дескать, перегнул. Не стоит так жёстко обращаться с десятилетним мальчиком, который по собственному желанию предложил помощь и, пыхтя, откручивал клеммы с аккумулятора маленьким ключиком на десять. Отец выдержал паузу и засадил Егору еще раз. Он вмиг понял, что глаза отца выражали не сожаление, а самую натуральную ярость. Перекосило его от злости.

– Ты что, ни работать толково, ни увернуться? Настолько никчемный? – еле сдерживая маты, спросил он почти побелевшими губами.

Крутоват был у Егора батя! Но его суровое отношение к жизни и к людям приносило колоссальные результаты. Егор это видел и пользовался его достижениями каждый день, каждый час, каждую минуту. Семья жила богато. В доме всё было, отец был известным и уважаемым человеком, и детство у Егора было золотое. Отец для него создал такие условия, что он мог стать академиком или олимпийским чемпионом. С ним занимались лучшие тренеры, лучшие преподаватели и педагоги, он ходил в лучшую школу в городе. При всей суровости отца, Егор всегда чувствовал его заботу.

 Когда у них дома было застолье, отец всегда отчитывал своих друзей, которые пускали семейные дела на самотек. Особенно тех, у кого были сыновья.

– Да вы что, хлопцы? – говорил он. – Это девочек можно на маму оставить – платочки, чулочки. А с парнем так не пойдет. Сын должен дальше тебя пойти, добиться большего, ошибок твоих не повторить, поэтому парнем надо заниматься, как только он ходить начал.

И в самом деле, Егору еще двух лет не было, он ходить-то толком еще не мог, а отец с ним шел гулять. Их прогулки порой занимали по два часа. Бабушка и мама, естественно, этого не одобряли, но отец знал, что делал:

– Парень спортом будет заниматься, не лезьте ни в свое дело.

Егор не раз слышал, как отец своим друзьям рассказывал про братьев Кеннеди: «Батя их был бутлегер. Говоря проще, бандит, который поднялся и разбогател на сухом законе в Америке, но детям он дал блестящее образование. Его сыновья учились в лучших школах, колледжах и университетах Америки. Он лично следил за их успеваемостью, ну и спрашивал за промашки со всей строгостью бандита. Как результат, один сын стал президентом Соединенных Штатов, второй – генеральным прокурором страны…»

Вот и из Егора отец растил человека.

– Главное, – говорил он, – чтобы ты не потерялся в жизни, если, не дай Бог, со мной что случится. Ты должен выгрести и всего добиться! Сам.

Отец Егора был человеком незаурядным, с большими способностями и, возможно, чувствовал, а может, и предвидел, что такой расклад возможен. Егор был подрстком, а отец заболел и умер. Он всю жизнь ломил на износ, вот здоровья и хватило только на полжизни.

Какое-то время семья еще была на плаву, благо, был запас, а потом пришлось продавать машину, гараж, дачу… Было тяжело, но терпимо.

Всё кончилось, когда рухнул Советский Союз. Вместе с ним рухнула плановая экономика, и семья Егора вместе со страной погрузилась в нищету и мрак.

Этот период жизни Егор всегда вспоминал с неохотой. Растерянность, неуверенность, страх и гнетущее ощущение, что это еще не всё, ещё не дно, будет еще хуже.

***

Егор выкарабкался и вытащил всю семью. Гены – великая вещь! Егор много работал. Верил в себя и в успех даже тогда, когда ничего не получалось. Всё, за что брался, старался, как учил отец, делать лучше всех. В любой работе, даже когда был сторожем, не пропускал никаких мелочей, был собран и внимателен, неутомим и несгибаем, в любой ситуации рассчитывал только на себя. В двадцать пять Егор завел свое дело, а к тридцати годам заработал свой первый миллион долларов.

 Бизнес рос. Егор перевез семью в Петербург, купил большой дом с огромным куском земли. Мог и шикарную квартиру в центре, но хотелось пожить с высокими потолками, большим количеством комнат, кошками, собаками, своей бильярдной и спортзалом, хотел почувствовать себя хозяином и крепким мужиком.

«Вот бы мой прадед Андрей оценил и порадовался бы за меня, – думал Егор. – И отец порадовался бы, и бабка. Жаль, что они не дожили. В доме места бы всем хватило».

 Двух десятков коней у Егора, конечно, не было, но три машины под навесом стояли. И если бы кто-то пришел и начал со двора выгонять его тачки, он бы точно так же, как его прадед, вышел бы со стволом наперевес и защитил бы свою собственность. Потому что он её не украл, не в карты выиграл, а заработал мозгами, трудом и потом.

Только по-настоящему став хозяином и собственником, только, когда оброс мясом, жиром и мехом, только тогда Егор понял, что же на самом деле творилось в России и произошло с его прадедом в те лихие годы…

Дружеские встречи, а в Питер и Москву, так или иначе, переехало немало университетских друзей Егора, веселые и не очень пьянки с сокурсниками по истфаку в барах и ресторанах северной столицы, не раз заканчивались спором, когда за столом речь заходила о революции в России и начале двадцатого века. Оппоненты Егора, как истинные историки, живущие вне времени, без эмоций, опираясь только на факты, утверждали, что коммунисты за двадцать лет, к тридцать седьмому году из отсталой аграрной страны сделали промышленного гиганта. Однокашники с умным видом приводили цифры, проценты, статистику, сыпали датами и именами, а Егор каждый раз, уже не как историк, а как бизнесмен, с эмоциями, временами даже переходя на мат, чтобы более доходчиво подчеркнуть свою мысль, объяснял, какой ценой это все далось народу, обычным людям: раскулачивание, грабежи, расстрелы, тюрьмы и лагеря.

– Да вы только представьте, да врубитесь вы, что это не учебник, а это происходит с вами, с вашей семьей, – Егор был очень убедителен, когда хотел. – Представьте, что это в ваш дом или в квартиру придут и заберут все, что захотят. А если вы хоть слово возразите, поставят к стенке и расстреляют, как врагов трудового народа.

Но этот и подобные аргументы были слабым доводом для людей, которые ничего никогда не имели.

 Спор, как обычно, ничем не заканчивался, все оставались при своем мнении, пили мировую, а Егор в очередной раз про себя с сожалением отмечал:

– Такая вот у нас непростая история и тяжелая наследственность.

Все счета в ресторанах и барах за одногруппников и однокурсников оплачивал Егор. Ему это было нетрудно, более того, он всегда был рад встретиться с друзьями юности, но его удивляла бесхребетность и местами даже никчемность ребят, которые в универе вмести с ним мечтали свернуть горы, разбогатеть, объехать весь мир, писать книги о своих путешествиях, раскопках, новых идеях, которые перевернут классическую историю как науку. Егор тоже не стал великим историком, но он вылез, выкарабкался, а ребята так и смирились с безнадегой. Для большинства переезд из Сибири в одну из столиц стал главным достижением в жизни, поэтому у них всегда разнились мнения по поводу частной собственности, капитала и его места в истории.

Однажды Егор, за очередным подобным застольем со своими универовскими корешами рассказал историю про своего сантехника. Егор вложил весь пыл своего красноречия, но в очередной раз остался не понят. Слишком стало разниться его мировоззрение со взглядами на жизнь друзей нищей юности.

А история была на самом деле нерядовая.

Когда Егор купил дом, то по наследству от прежнего хозяина ему достались все специалисты, которые обслуживали дом раньше. Садовник, дворник, электрик, плотник и сантехник. Когда что-то надо было сделать, подремонтировать, подстричь, убрать или вывезти, он звонил, приезжал человек и все проблемы решались мгновенно, только плати наличные. Никаких тебе «ЖЭКов», задержек и проволочек, все четко и конкретно.

 Все специалисты, кроме сантехника, были жителями того же поселка, где Егор купил дом. По сути, это были соседи Егора. Редкий коттедж обходился без ремонта с их участием. Для них это давно перестало быть подработками, а стало основным бизнесом. Дела они вели очень аккуратно и внимательно, ибо поселок маленький, жители его друг друга знали, и репутация в такой ситуации главное. Если ты один-два раза где-то что-то у кого-то сделал плохо или не так, как договаривались, то об этом очень быстро узнают все жители и тебя больше никуда не пригласят. Карьеру на этом можно считать завершенной. Опоздал, запил, не сделал – никаких нравоучений, просто лишился куска хлеба. Жестоко, но справедливо.

            Накануне покупки, в один из дней, Егор встречался в доме с первым хозяином. Владимир, человек, который его построил и со своей семьей счастливо в нем жил восемь лет, познакомил Егора с сантехником.

– Он и котельную переоборудует, и за новым котлом будет смотреть, – сообщил Владимир.

 Раньше дом отапливался соляркой, а недавно в поселок провели газ. Был сделан проект, куплено все необходимое для замены, осталось только установить и запустить.

– Тойво, – представился специалист.

Егор слегка вскинул брови.

– Он финн, – пояснил Владимир, заметив его удивление.

Сантехник Егора был финн.

Когда Владимир строил дом, Тойво делал в нем всю инженерию: отопление, водоснабжение, вентиляцию и прочее. Дом он знал, как свои пять пальцев, поэтому Владимир Егору посоветовал оставить его для обслуживания всех инженерных коммуникаций.

– Он, конечно, дороговат, но свое дело знает отлично. Более аккуратного и толкового работника я не видел.

            Владимир входил в десятку крупных бизнесменов Петербурга, поэтому если он так говорил о наемном специалисте, значит, так оно и было.

            Тойво не был похож на финна. Скорее, на обычного светловолосого русского мужика. Среднего роста, с крепкой коренастой фигурой, лет пятидесяти. Ему запросто пошло бы имя Иван или Сергей. Когда они познакомились поближе, Егор ему об этом сказал.

– Не сильно ошибся, – улыбнулся Тойво, – моего отца звали Иваном, а меня зовут Тойво Иванович.

– Необычное отчество для скандинава, – пошутил Егор.

У России с Финляндией на протяжении незначительной финской истории, незначительной в сравнении с российской, было много общих больших и маленьких историй. Об этом Егор мог прочитать небольшую лекцию, что он и сделал, когда они с Тойво разговорились, готовясь к монтажу нового оборудования в котельной.

Во-первых, Финляндия как государство была образована не без помощи России. Из-под влияния шведов финны вышли на русских штыках. А самостоятельным государством страна тысячи озер стала благодаря Ленину. Более того, за то, что финны позволяли и помогали на своей территории прятаться и скрываться от третьего отделения царской охранки социалистам и террористам, а впоследствии революционерам, Владимир Ильич финнам дал еще и землицы, урезав от бывшей Российской империи. Правда, Сталин ее потом забрал назад в ходе финской войны, на которой, кстати, воевал Егоров дед по отцу и был так изранен, что не смог пойти на фронт в Великую Отечественную.

            Егор тоже воевал. Как и девяностые годы своей нищей юности, так и армию Егор не любил вспоминать. Но поддавшись магии истории, пересечению судеб людей и даже государств, он поделился с Тойво одним своим наблюдением.

            Срочную Егор служил в Чечне. В 1996 году, находясь неподалеку от Аргунского ущелья, одной темной морозной ночью Егор как-то сделал для себя неожиданное открытие:

– Мой прадед Андрей Ябров получил Георгия на Балканах в Русско-Турецкую. Его зятья, то есть мои деды, безвинно расстрелянные красными, с германского фронта Первой мировой все четверо пришли в крестах. Дед Петр воевал в финскую, второй дед, тоже Петр, закончил Великую Отечественную 16 апреля 1945, младший брат отца дядя Миша воевал в Афгане, я вот теперь любуюсь красотами снежных седых кавказских гор… Что ж это планида такая или неотвратимость судьбы, воевать всем, в чьих жилах течет казачья кровь!?

Тойво задумался. Но, как истинный скандинав, промолчал. Потом все-таки сказал:

– Это не потому, что ты из казаков. Просто Россия всегда много воевала. Русских много, а финнов мало. Мы предпочитаем не воевать.

У Егора аж под сердцем кольнуло. Он вспомнил Кавказ, вспомнил пацанов, которые так и остались навечно молодыми в тех замерзших ледяных горах, вспомнил, как несколько лет после Чечни терзался, зачем нужна была эта война, кому нужно было, чтобы одни россияне убивали других россиян. А финн все доходчиво объяснил – просто русских много. Вот и в революцию одни русские убивали других. Время идет, а история не меняется.

Он опять вспомнил ту морозную ночь под Аргуном, яркие крупные, просто огромные звезды, которые в прозрачном морозном воздухе на чёрном небе висели так низко, что казалось, будто до них можно дотянуться рукой, вспомнил, как до этой же самой мысли, что в России человеческой жизни цена всегда была гнутая копейка, он додумался, но по-другому. Просто тогда он думал о казачестве, а сейчас финн навел его на мысль, что эта трагедия куда ужасней была и есть в истории русского народа.

 Тогда, в Чечне, находясь вторые сутки в засаде и сжимая покрывшийся инеем холодный автомат до немоты в пальцах, чтобы не уснуть, он думал о том, что не нужно иметь университетский диплом историка, чтобы понимать, что казачество советской властью было истреблено, выхолощено и погублено под корень. Даже когда в его присутствии кто-нибудь нынешних казаков называл ряжеными, Егор не обижался. Этого уже никогда не возродить и не восстановить. Целый класс уникальных людей, беспощадных воинов и великих тружеников свели в сырую землю.

– К тому же, что такое казачество, – продолжал про себя Егор, ежась от холода и думая, чтобы ни в коем случае ни рожком, ни цевьем автомата не задеть и не чиркнуть по ледяным камням и не звякнуть железками на ремне колоша, – это, прежде всего, уклад жизни, дух и отношение ко всему. То есть мировоззрение. Этому не научить и не привить. Это должно быть в крови, как у моей бабки было, как у отца. Во мне это есть, – с гордостью думал Егор.

Но чувство гордости быстро проходило, потому что Егор, как историк, знал, как всё обстоит. Его этому учили пять лет. Он знал, что в его стране напрочь отбито чувство уважения и к частной собственности, и к личности. Собственности ни у кого не было, а чужая жизнь… Кто у нас не воевал или не сидел? Разве есть в России такая семья?!

Глядя на то, как методично и толково Тойво управляется с котлом, все по делу, ни одного лишнего движения, спокойно, солидно, Егор вспомнил свой диплом, где он на примере все тех же казаков по полочкам раскладывал все нынешние социальные и экономические проблемы современной России. Они начались не сто и даже не двести лет назад. В Европе все буржуазные революции происходили в шестнадцатых-семнадцатых веках, а в царской России только в конце девятнадцатого века отменили крепостное право. А вскоре, после революции, настала эра плановой экономики, которая совершенно не стимулировала людей к развитию. И запойный алкоголик, и квалифицированный рабочий на заводе получали одинаковую зарплату. А еще советский аскетичный образ жизни, который воспевался. Навязывалась нищета! Машину купить было невозможно. Хороших товаров в магазинах не было. К чему советским людям было стремиться? К какому благополучию? К какой собственности? Откуда могло взяться чувство хозяина? Кто их мог этому научить? Тех, кто могли, так или иначе, истребили: революция, ГУЛАГ, войны…

 В 1991 году советская власть рухнула. Начались рыночные отношения, это Егор уже отчетливо помнил, появились первые бизнесмены, хозяева, собственники. В жизнь вступило первое поколение людей, которые начали стремиться к накоплению капиталов, к комфорту и успеху. Но и тут все было не как у добрых людей. Рынок начали осваивать варварски. В девяностые убивали среди бела дня, отнимали фирмы и заводы, рэкет, беспредел, разгул преступности… У нас недавно буржуазная революция произошла в конце двадцатого века, а в Европе – триста лет назад. Там уже сменились несколько поколений собственников, которые создают и передают от отца к сыну кто большой, кто малый бизнес, сохраняя и приумножая его. В Европе и в Америке есть устойчивое выражение – old-money, дословно: старые деньги. С английского «old-money» переводится, как владеющий унаследованным состоянием в течение нескольких поколений. Именно эти old-money family, богатые семьи в нескольких поколениях, пользуются особым уважением. Не потому, что они богаты. Есть люди и семьи с куда большими деньгами. История знает много сказочных состояний, впрочем, история знает и множество примеров, когда эти гигантские деньги проматывались и спускались, и именно поэтому, семьи, чье богатство и влияние длится уже по двести и триста лет, так уважаемы.

В дипломе Егор привел один значимый пример. В Италии во Флоренции со времен Петра Первого по наши дни сохранилось семьдесят процентов семей, которые на протяжении трех веков являются крупнейшими налогоплательщиками Италии. Триста лет эти семьи отчисляют деньги в казну. А в России политологи мечтают, чтобы страна хоть сто лет пожила без войн, дефолтов и потрясений. Экономисты говорят, что русское экономическое чудо возможно после первых ста лет стабильности.

Диплом Егора вызвал массу критики, хотя был оформлен и написан по всем университетским канонам, требованиям.

– Проделана большая работа, материал интересно изложен, но мы не можем вам поставить пятерку, – вынес вердикт председатель комиссии на защите. – Нужно любить свою страну и её историю. Критиковать много ума не надо.

– Это не критика, это анализ, – занозился Егор.

– И, тем не менее, четверка.

Егор не стал упорствовать. Комиссия не увидела в работе Егора попытку разобраться: что же с нами происходит? Куда мы идем? А, главное, с кем.

Егор не раз вспоминал диплом, когда завел свой бизнес. Он столкнулся с невиданной, невероятной вещью. Он готов был платить хорошие деньги, а нормальных работников – не найти. Опоздать, бросить недоделанное, что-то перепутать, не сдержать слово, не выполнить план, не явиться на работу – было само собой разумеющимся. Егор был в шоке! Такого разочарования в людях он не испытывал никогда.

– Бабка бы моя или батя поубивали бы таких работничков, – с горечью думал он.

 Ответственных и знающих людей он со временем набрал и бизнес поднял. Но каких это стоило сил!

– Мне бы тогда таких, как этот финн, – сожалел Егор. – Сколько времени было потеряно!

***

Тойво закончил подготовительный этап и занялся установкой котла. Егор, как нормальный хозяин, вызвался помогать, чтобы все было под контролем. И тут Тойво Егора просто потряс.

Для установки котла в стенках котельной пришлось сделать несколько отверстий. При сверлении пыль от кафельной плитки, штукатурки и кирпича разлетается и оседает тонким слоем повсюду. Ее потом можно долго вымывать и вычищать. Зная это, Тойво одной рукой сверлил, а другой держал маленький портативный пылесос, который засасывал пыль и мелкие осколки. Финн специально (!) привез с собой маленький пылесос, чтобы в котельной не было пыли и грязи. Помимо этого, он привез целый ворох тряпок.

– Тойво, а тряпки-то зачем? – поинтересовался Егор, когда финн закончил работу и собирал свой инструмент.

            – В системе могла остаться солярка, – объяснил он. – Если бы вдруг пролилась, я бы сразу вытер, а то она очень долго выветривается. Был бы запах, твоим домашним было бы некомфортно.

Егор был в шоке! Он не знал сантехников, которые заранее обдумывают свой производственный план и заботятся о клиенте так, чтобы после его ухода хозяевам ничего не пришлось убирать!

 С другой стороны, Тойво был дорогой специалист. Его визит стоил 100 евро – только за то, что он приехал. То, что он сделал, тарифицировалось отдельно и тоже недешево.

– Пусть так, – анализировал Егор, когда вся работа была закончена. – Пусть дорого, зато с качеством и с гарантиями. Это лучше, чем алкаши за три копейки.

Помимо того, что Тойво был дорогой сантехник, на его услуги всегда была очередь. Чтобы его пригласить, иногда нужно было ждать два, а то и три дня. Но Егора это устраивало, ибо свой дом Егор мог доверить только такому человеку.

 Тойво был настоящий европеец. Хозяин своего маленького бизнеса. Егору очень нравилось, что он ни разу не опоздал, всегда был опрятен. У него с собой всегда был нужный инструмент, любую работу он выполнял блестяще.

***

– Случай с Тойво – не очередная интеллигентская попытка превознести все европейское и покритиковать наше, – Егор заканчивал свой рассказ на встрече с однокашниками. – Еще Петром Первым нам было внушено уважение и восхищение перед всеми заморскими проходимцами, в то время как у нас и тогда, и сейчас были и есть прекрасные мастера и специалисты. Тойво – это рубеж, к которому нам надо стремиться. И рубеж, который однажды у нас уже был!

 История про финского сантехника собравшихся за столом одногруппников не впечатлила. Суждения были скептические:

– Ну и что здесь такого? Человек приехал, хорошо сделал свою работу, ты ему заплатил, он уехал. Что в этом особенного?

– Или ты хотел сказать, что у тебя даже сантехник – не простой работяга, а финн?!

– Мы давно знаем, что у богатых свои причуды…

– Ребята, да о чем вы!? – попытался достучаться до приятелей Егор. – История – о профессионализме. Да забавно, что он финн. Но главное, что он – профессионал. Нам всем этого не хватает и к этому нужно стремиться. Тогда и жить, может, будем по-другому.

2016