Владимир СТЕФАНОВ. «Где твое, смерте, жало?..»

Давно задуманное письмо моему старинному товарищу на волнующие нас обоих темы

Илл.: Маммон.1885 г. Художник Джордж Фредерик Уоттс

Дорогой друг!

У нас с тобой за плечами большая жизнь. Мы родились и росли, наверное, в самые счастливые годы, которые только были в истории нашей страны. Наши отцы были фронтовиками, мы знали их молодыми, полными сил, хоть и не всегда радостными. В минуты откровений не раз слышали от них обнадёживающие слова: нам досталось по полной, но хоть у вас все будет хорошо…

И нам было хорошо! И когда бегали в садик, и когда учились в школе, и потом, когда получали профессию: ты – в престижном военном училище, я – в институте. У нас были мечты, были цели, было наполненное смыслом становление в любимом деле, в единожды и навсегда обретенной семье.

Совершенно закономерно мы не приняли с тобой 91-й год. А чуть позже даже пересеклись, нагруженные противогазами, в темном коридоре осажденного Белого дома. Мы были вместе.

Сегодня все по-другому. Нас развели по разным углам русского самосознания. Ты теперь за царя. Искренне, убежденно. Я остаюсь на прежних позициях, бережно, как нательный крест, храню билет члена КПСС.

При встречах мы болезненных тем не касаемся. Слава Богу, нам есть о чем поговорить. Но даже в нашем возрасте может случиться так, что жизнь устроит нам экзамен по главным вопросам. Поэтому хочу объясниться заранее. В надежде, что это позволит нам и в будущем быть вместе, оставаться близкими друзьями, радетелями мира в нашем Отечестве.

Мои взгляды на жизнь сложились не за один день, и не только из прочитанных книг, прослушанных лекций и собственных размышлений. Убеждение в том, что мое миропонимание имеет право на жизнь, и что сам я обязан следовать этому пониманию, стало для меня незыблемым не так давно – лет десять-пятнадцать назад, когда я вдруг осознал, что многие события в моей жизни – от юности до самых зрелых лет, – которые казались мне случайными, странными, необязательными, а иногда и трудно объяснимыми, на самом деле, имеют тесную взаимозависимость и абсолютно реальный смысл. И главное назначение этой череды событий – подвести меня к тем жизненным выводам, которые и легли в основу моего мировоззрения – моего «дома», построенного, как я убежден, «на камне».

* * *

Странностей было много.

С самого раннего детства и до юности страстно желал быть врачом, но в последний момент положил в дальний угол приготовленный уже белый халат и пошел в журналистику.

Поступил в Ростовский университет, но по пустяковой причине бросил его (каюсь!) и без малейшей надежды на поступление рванул на журфак МГИМО.

В день объявления результатов конкурсного отбора обнаружил-таки себя зачисленным… в венгерскую языковую группу. Хотя ни о языке, ни о самой Венгрии никогда не помышлял.

На седьмом году трудов в журналистике был приглашен в самую престижную на тот момент «Литературную газету», о работе в которой мечтал, но нежданно-негаданно оказался в Венгрии в качестве будапештского корреспондента советского радио и телевидения.

В 91-м году, несмотря на негласный останкинский бойкот ГКЧП, выступил в эфире в его поддержку и стал изгоем в телевизионном мире (не жалуюсь, просто констатирую факт).

Лет через десять после этого был приглашен на телеканал «Мир» для участия в новом телевизионном проекте. Ехал на подписание контракта, но в результате невероятного стечения обстоятельств в тот же день оказался на встрече с руководством другой, православной телевизионной компании, с которой в итоге и заключил контракт.

 Работая в православной организации, я, коммунист по духу, по убеждениям, по образу мыслей, добросовестно осваивал тонкости православного вероучения. Евангелие принял всем сердцем. Чего не скажу о многих церковных функционерах и богословах.

* * *

В этой череде странностей и парадоксов самой большой загадкой для меня стало явление венгерского языка в моей профессиональной, да и просто человеческой судьбе. Пять лет напряженного изучения в режиме повышенной требовательности – за годовую «тройку» по языку отчисление! Семь лет активной работы с языком на радио в качестве диктора. Наконец, пять лет полного погружения в языковую среду во время работы корреспондентом в Будапеште. Язык, по сути, стал вторым родным. Я уже мыслил по-венгерски (когда впервые осознал это, даже не на шутку испугался)! А далее – завершение командировки, возвращение в Москву и ни одного профессионального контакта с языком по сей день. Хочешь-не хочешь, а задумаешься: зачем был дан мне в жизни этот венгерский «пролог»? Столько усилий – и вроде как все впустую! Долгое время вопрос ставил меня в тупик. Но с годами появились некоторые предположения, догадки…

Здесь стоит упомянуть еще об одной частности, которая, тем не менее, во всей этой истории сыграла, как мне кажется, не последнюю роль…

Мне было шесть лет, когда из нашего родного хутора, затерянного в приазовских плавнях, мы всей семьей перебрались в Приморско-Ахтарск – маленький городок на берегу Азовского моря. Друзей поначалу у меня здесь не было, и, помню, я целыми часами просиживал на лужайке перед калиткой нашего двора и наблюдал за течением непривычной для меня городской жизни. Как-то я обратил внимание, что по вечерам по дороге напротив примерно в одно и то же время возвращается с загородного пастбища небольшая стайка козочек и овец. Но не козочки привлекали мое внимание. За стайкой устало брела старая-старая (как мне тогда виделось) согбенная бабушка. Старушка производила впечатление не только смертельно уставшей, но и безысходно бедной. Одета в латанные-перелатанные лохмотья, на голове накручено что-то вроде чалмы, на ногах сношенные в хлам чувяки. Каждый раз, когда бабушка проходила вдали по дороге, все мое мальчишеское нутро сжималось от нестерпимой боли при виде такого горя горького. И однажды я не выдержал. Подбежал к бабушке и расплакался. И только повторял, что очень её жалею…

Старушка оказалась мудрой. Успокоила меня, сказала, что она вовсе не бедствует, что не стоит из-за нее так расстраиваться. И даже пригласила меня к себе в гости. Её старая хатка, по самые окна вросшая в землю, стояла рядом с хлебным магазином, известным всему городу. И однажды, когда с соседскими старшими ребятами мы ходили за хлебом, я заглянул к знакомой бабушке. Запомнились земляной пол в хате, тугие пучки трав, висящие на стенах, аромат чистоты в доме и кулёк припасенных для меня медовых подушечек…

Я чувствовал, что с годами боль, которая пронизывала меня до дрожи при виде проявлений несправедливости этой жизни, все больше и больше притуплялась. Но что-то, наверное, осталось в сердце от того ангельского состояния души, и потому, окончив дипломатический институт, я все же лелеял надежду своей работой помогать людям.

* * *

В советское время большая роль в борьбе с бюрократией, казнокрадством и несправедливостью отводилась прессе. Удостоверение корреспондента газеты приводило в трепет любого чинушу. В 70-е – 80-е годы в авангарде этой борьбы выступала «Литературная газета», возглавляемая писателем Александром Чаковским. Эту газету я выписывал, начиная с седьмого класса. Упивался газетными расследованиями, статьями на темы морали. По именам знал всех ведущих публицистов. В годы учебы в Москве «Литературка» по-прежнему оставалась для меня журналистским Олимпом, и я даже мысли не допускал, что когда-то смогу публиковаться на ее страницах. Однако сложилось так, что в 83-м году в газете была напечатана моя первая критическая статья. Потом было еще три достаточно заметных публикации. И, наконец, я получил чаемое приглашение на работу в редакции. Казалось, сбываются самые сокровенные мечты. Но провидению, как писали когда-то, было угодно изменить радостный для меня ход событий. В те самые дни, когда я уже примерял на себя звание спецкора «ЛГ», как снег на голову на меня, тогда еще сотрудника отдела вещания на Венгрию Гостелерадио СССР, обрушилось назначение корреспондентом в Венгрию. Командировка была неплановой, срочной, отказаться от нее было не в моих силах, и уже через месяц я вместе с семьей оказался в Будапеште.

Очень хорошо помню, как однажды – было это в первый месяц работы – после передачи в Москву очередной «информашки» о «советско-венгерском сотрудничестве», меня охватила оторопь: ведь этими информашками мне предстояло заниматься целых пять лет (!) – в то время стандартный срок пребывания журналиста за рубежом.

Но и в Венгрии все сложилось не совсем так, как мне изначально виделось.

* * *

1984-й год. Венгрия – одна из самых процветающих стран социалистического содружества. С воодушевлением готовится к празднованию 40-летия освобождения Красной армией от фашизма. Промышленные предприятия работают в полную силу, выполняя, в том числе, крупные советские заказы. На подъеме венгерское сельское хозяйство, и тоже в немалой степени потому, что поставляет продукцию на огромный советский рынок. В домах людей достаток. В умах – по большей части согласие и присущий венграм трезвый расчет.

Государству удается, в основном, за счет заимствований поддерживать высокий уровень жизни в стране. Но проблемы в экономике дают о собе знать. Сказываются неблагоприятная конъюнктура на западных рынках, технологическое отставание, внутренний потребительский дефицит.  Лечить недуги было решено, среди прочего, ускоренным развитием частного предпринимательства, – так называемого, «второго эшелона» экономики (если считать «первым» – государственный сектор). Параллельно с этим в систему управления народным хозяйством вводились элементы рынка.

Многие в странах социалистического содружества восприняли этот нетривиальный с точки зрения господствующей идеологии шаг венгров как прорыв на новый уровень социалистического строительства. Рассчитывали, что некоторые элементы западного капитализма, притягательного своим потребительским изобилием, позволят обогатить и довольно скромный в этом отношении социализм Восточной Европы.

В Венгрии «зеленый свет» частнику был дан в 1982 году, а уже в 86-м, на втором году моей работы в этой стране, ярко проявились и первые результаты. Только не те, на которые рассчитывали. При том, что в экономике трудностей меньше не стало, заметно выросла напряженность в обществе: пользуясь механизмами, которые теперь и нам хорошо известны по деятельности частного капитала, венгерский частник быстро перекачал из государственного сектора в своих карманы огромные средства, омертвил якобы заработанные деньги в многоэтажных виллах, дорогущих иномарках, антикварных коллекциях и зажил своей, оторванной от проблем и забот народа, жизнью.

Экономические неурядицы у государства, лишенного значительных средств, усугубились. А недовольство обедневших «низов» стало зашкаливать. В прессе заговорили о «грабительском характере» частного предпринимательства, о появлении картелей, мафий, о монопольных ценах, об откровенном жульничестве, об отсутствии какой бы то ни было конкуренции, о фантастическом обогащении частника. Напомню, все это произошло всего за четыре года (!) деятельности, так называемого, «второго эшелона».

Для меня, человека, выросшего в атмосфере коммунистических идеалов, воспитанного учителями-фронтовиками, которые за эти идеалы отдавали свои жизни, для меня все эти реформаторские уродства были ножом по́ сердцу. Я видел: в неброскую социалистическую действительность Венгрии, которая довольно быстро стала мне симпатичной, вторгается нечто гнусное, звериное, враждебное…

* * *

Символом «социальных достижений» венгерского рынка стало восстановление в Будапеште целого квартала ночлежек для бездомных, о чем с помпой объявила центральная пресса. Этот скорбный квартал существовал в венгерской столице с незапамятных времен. Упразднен был с началом социалистического строительства. За ненадобностью. Бездомных в социалистической Венгрии не было. Я был в этом постыдном для человеческой цивилизации месте, готовил репортаж. В довольно просторном дворе несколько одноэтажных домов ангарного типа. Внутри ряды двухярусных кроватей. Теснота. К ночи все места заняты. В распоряжении тех, кто сюда попал, одно лежачее место и стул. Пребывание бесплатное, но только на ночь. Днем постоялец обязан покинуть ночлежку. Мы снимали репортаж рано утром, когда «гости» только расходились. На одном из стульев я увидел модный тогда черный портфель-дипломат и чистый костюм, накинутый на спинку. Хозяин тут же брился. Выяснилось: предприятие по законам новоявленного рынка обанкрочено, зарплаты нет, новую работу найти трудно, платить за квартиру нечем. Так и оказался наш импозантный собеседник в ночлежке…

Когда картина венгерских преобразований, которыми бредили и наши реформаторы, косяками наезжавшие в Будапешт за опытом, стала проясняться, я попытался своими скромными корреспонденциями донести до слушателей правду о частниках, о рынке, об их волчьей сущности. Надо отдать должное московским коллегам, даже в атмосфере перестроечного ража они выдавали эти материалы в эфир. Но что может «глас вопиющего в пустыне»?

Гневную статью под названием «Второй эшелон» или «пятая колонна»?» отправил я и своим кураторам в «Литературную газету». Но в публикации мне отказали. Летом, будучи в отпуске в Москве, зашел в редакцию узнать о причине отказа. Зам. главного редактора, отвечавший за международную тематику, выслушал мои аргументы, и, не задумываясь, жестко отбрил:

– Вы человек догорбачевского периода!

В этом статусе и пребываю по сей день.

* * *

В неразрывной связи с частником и рынком и в прямо пропорциональной зависимости от них в венгерское общество проникали антисоветизм и русофобия.

Приведу еще одну частность, которая важна для понимания моих суждений. Она связана с особенностями работы корреспондентов советского радио за рубежом. Редакция в Москве в те времена не принимала от нас материалы, в которых отсутствовала прямая речь источника информации, то есть запись голоса человека, который высказал корреспонденту свое мнение, свои доводы по той или иной теме. Требование было вполне справедливым: оно обеспечивало достоверность информации. Хотя и здорово осложняло жизнь корреспондента. Для того чтобы подготовить материал, недостаточно было просто почитать газеты – в обязательном порядке требовалось найти компетентного человека, который станет «героем» будущей корреспонденции. Поэтому, выполняя задания редакции, я перезнакомился с огромным числом людей и в столице, и в венгерской провинции. Часто бывал на промышленных предприятиях, сотрудничавших с советскими партнерами, любил выезжать в сёла, встречался с учеными, представителями художественной интеллигенции, популярными в молодежной среде музыкантами. И могу свидетельствовать: венгры в большинстве своем были не просто лояльно – дружественно настроены по отношению к нашей стране и советским людям. Да, в городе, еще помнившем о довоенных привилегиях правящего класса, иногда чувствовалась деланность улыбок и плохо скрываемая неприязнь. Но не эти «остаточные явления» определяли настроения в венгерском обществе и дух советско-венгерских отношений. И так было до тех пор, пока в стране ни развернулся частник. Со своими симпатиями и антипатиями, своими потребностями, своим реваншистским настроем, своей идеологией. Ценности социализма были ему не просто чужды – враждебны. Как и наш народ – носитель этих ценностей и идеалов.

Зараза антисоветизма и русофобии довольно быстро выплеснулась на страницы венгерской прессы, и даже на площади городов. Тон задавала интеллигенция, которая считала себя достойной жить, «как на западе». Подпевала интеллигентской фронде, как всегда, самонадеянная молодежь. Зомбированная или купленная. Вроде нынешнего премьера Венгрии Виктора Орбана, по иронии судьбы считающегося сегодня чуть ли не нашим другом. В 1989 году, будучи соросовским стипендиатом, юный Орбан на многотысячном митинге в Будапеште назвал нашу страну оккупантом, «азиатским тупиком» и требовал освобождения от «советского ига».

* * *

Желаемое венгерскими «соросятами» «освобождение» не заставило себя долго ждать. Незадачливые коммунисты-реформаторы, затеявшие в 82-м году шашни с частником, по собственному неразумию вырастили своего могильщика-буржуа и уже весной 1990 года лишились власти в стране. На смену им пришел притаившийся до поры до времени венгерский буржуазно-демократический «истеблишмент» с его «свободами», «правами человека», «равными возможностями» и пр. И через четыре десятилетия после освобождения от фашизма, после создания современной экономики и избавления от вековой нищеты, после обретения трудящимся человеком достоинства и уважения власти – после всех этих усилий и достижений всё в Венгрии вернулось на безрадостные для труженика «круги своя».

Отрезвление реформаторов было небыстрым, но основательным. Интересно признание, которое двадцать лет спустя после «бархатной революции», высказал один из самых старательных венгерских «перестройщиков» Имре Пожгаи – бывший высокопоставленный коммунист, переродившийся в социалиста. На форуме таких же, как и он, рыночных прожектеров и демократических мечтателей Пожгаи заявил: «Положение не только не изменилось, оно стало хуже, чем двадцать лет назад… после смены системы Венгрия потерпела стратегическое поражение». А другой ретивый реформатор и, как теперь бы сказали, «лом» тех революционных дней архитектор Имре Маковец на том же форуме жаловался: «Мы были наивны, потому что не знали, что нас ждет еще более глубокое и основательное подавление, чем советское угнетение».[1]

Стандартный итог деяний всех «наивно веривших и верящих» в частную собственность, в рынок, в буржуазную демократию, в вожделенный Запад.

* * *

В те годы я еще не осознавал, насколько быстро, коварно и безжалостно уничтожает «золотой телец» всё, что в человеческом сообществе взлелеяно духом дружбы, взаимоуважения, взаимопомощи. Вызванная из инфернальных пучин жажда наживы, денег, власти мгновенно парализует добрую память, туманит разум, запускает безрассудную агрессию…

В 1989 году «перестройка» по-венгерски достигла своего апогея. В один из летних дней (точную дату не помню) из газет я узнал, что на Будапештском крытом стадионе (Sportcsarnok) молодые демократы проводят большой митинг в поддержку либеральных преобразований в стране. Мероприятие открытое, вход свободный. И я, исключительно из профессионального любопытства, решил послушать, о чем будут говорить на митинге молодые активисты. Готовить материал по этому поводу не планировал, магнитофон с собой не брал.

На стадионе поднялся на самый верх одной из трибун. Помню, что народ там не сидел, а стоял. Вскоре я пожалел, что забрался так высоко, потому что звук из динамиков доносился сюда с искажениями. Понять, что говорили выступавшие, было трудно. Слышны были лишь бившие по ушам речевки и скандирование провозглашенных кем-то лозунгов. Правда, чтобы понять, что весь пафос мероприятия направлен против Советского Союза, и этого было достаточно. С каждым новым выступлением градус ненависти толпы к русским повышался. А когда прозвучало что-то вроде «Долой Советы!», трибуны загудели таким мощным воем, что мне – одному из тех, против кого эти дикие эмоции были направлены, – стало реально не по себе.

Мне и сегодня трудно предположить, что бы сталось со мною, если бы в этот момент соседи по трибуне узнали, что я из Советского Союза…

* * *

В октябре 2001 года, через двенадцать лет после завершения будапештской командировки, мне снова довелось побывать в Венгрии. В составе группы журналистов, сопровождавших делегацию Государственной Думы. Конечно же, очень хотелось воспользоваться случаем и повидаться с самыми близкими друзьями – моей венгерской коллегой радиожурналисткой Юлией Сейл и ее мужем Арпадом. Я уже слышал, что со сменой режима Юлии пришлось оставить работу на радио и уйти на пенсию. Но о том, что вместе с мужем они покинули Будапешт и уехали на жительство в Хайдусобосло – родной городок Юлии, не знал. Об этом мне поведала ее соседка по бывшей будапештской квартире. При этом соседка обмолвилась, что Юлия с мужем приезжают иногда на дачу в Сентендре, но очень редко.

Эту дачку на склоне горы недалеко от Будапешта я хорошо знал. Вместе с семьей мы не раз бывали там в гостях. И поскольку думская делегация во второй день визита отправилась на экскурсию по достопримечательным местам Венгрии, мне хорошо известным, я решил смотать в Сентендре.  А вдруг?

Чудо, однако, не случилось. На калитке скромного в четыре сотки участка – замо́к. Дорожка между калиткой и домиком усыпана давно опавшей виноградной листвой. Окна «хатенки», как величала свой одноэтажный домик Юлия, изнутри непривычно занавешены плотной тканью. Да, хозяева здесь не появлялись давно. Печально…

И вдруг где-то внизу улицы заурчал мотор поднимающейся вверх машины. С надеждой обернулся на звук. И через несколько мгновений из-за последнего изгиба улицы вынырнула знакомая «копейка» Арпада. Вот тебе и чудо! Как выяснилось, на следующий день Юлию ждал прием у столичного медицинского светила, заодно навестили и дачу. Воистину, не было бы счастья, да несчастье помогло.

…Вечером в уютной «хатенке» мы ели острое мясо, приготовленное Арпадом, пили домашнее вино, рассматривали семейные фотографии, привезенные из Москвы, пели любимые мной венгерские народные песни…

О событиях последнего десятилетия и у нас, и в Венгрии не вспоминали. Это было нечто, с самого начала чуждое, не вписывающееся в сферу нашего бытия, и потому не заслуживающее внимания.

Расставались, понимая, что вряд ли когда-то еще увидимся. Грусть для такого случая была естественной. Но в глазах Юлии помимо искреннего сожаления по этому поводу прочитывался еще и едва заметный укор:

– Как же вы всё предали?..

* * *

Вернувшись в октябре 1989-го года из Будапешта в Москву, первым делом, столкнулся с народившимся уже тогда и в Союзе отвратительным мурлом частника. Видно, мне это на роду написано.

История пустяковая, но показательная. Нужно было оформить разрешение на монтаж газобаллонной установки в машину – тогда это было «модно» и сулило приличную экономию. Дело происходило в небольшой надзорной конторке в Москве, как сейчас помню, на улице Большие Каменщики. И так случилось, что в пакете документов, необходимых для оформления, не оказалось копии какой-то бумажки. По этой причине разрешительный штампик в ПТС ставить отказывались.

Делать нечего, вышел на Большие Каменщики в надежде найти какое-нибудь учреждение с ксероксом. Прямо напротив конторки на первом этаже большого кирпичного здания обнаружил некий кооператив, связанный, если не ошибаюсь, с молодежным техническим творчеством.

В просторном офисе за массивным письменным столом сидел приятный молодой человек в темном костюме, а прямо напротив него у стены стоял на столике так нужный мне ксерокс. Я обрадовался и простодушно донёс молодому кооператору суть моей пустяшной просьбы. И тут с человеком в дорогом костюме произошло нечто невообразимое. Моя просьба будто пронзила все его существо. На лице появилась брезгливая улыбка. Он уставился на меня как на нищего, как на бездомную собаку, которую осталось разве что пнуть ногой. Не произнеся ни слова, кооператор приподнялся над столом и, мерзко осклабившись, указал рукой на дверь.

Это был «горячий привет» из недавней венгерской жизни – чтоб не забывал! И смачный плевок «совку» из жизни нынешней, московской. Да, всё идет по одному и тому же сценарию. Монстр и здесь уже обрёл свой реальный облик, открыто явил себя миру и жаждет власти…

* * *

О том, как происходило это неумолимое продвижение монстра к власти, наблюдал, будучи комментатором программы «Время» (после командировки был определен на работу в редакцию информации Центрального телевидения).

Должен признаться, что в Москве мне сложно было разобраться в хитросплетениях борьбы различных политических сил. Иное дело в Венгрии – там под конец командировки во внутриполитической жизни я чувствовал себя как рыба в воде. Вплоть до того, что мог с большой точностью прогнозировать результаты определенных политических процессов. Помню однажды, в споре с советскими коллегами-журналистами, аккредитованными в Будапеште, я сказал им:

– Погодите, вы еще будете ездить в Венгрию как в страну НАТО!

И был подвергнут всеобщему осмеянию…

Но то была Венгрия. И пятилетнее погружение с головой в её в общем-то незамысловатые политические игрища.

В Союзе все было сложнее. Но моя некоторая некомпетентность в частных вопросах позволяла, как мне кажется, вычленять и видеть в потоке разномастных событий главное во всем процессе перестройки – манипуляции по перехвату власти нарождающимся частником. В самом начале 90-х у него ведь не было еще серьезной экономической и социальной базы. И продвижение к командным высотам шло за счет идейного предательства части высокопоставленных партийцев, вследствие недалекого ума иных общественных деятелей и пропагандистов и благодаря полному идейному обнищанию большинства советских обывателей. Эта «идейная недостаточность» вкупе с тупой доверчивостью дорого обошлась им, их детям, а теперь предъявляет кровавый счёт и их подрастающим внукам.

Кульминацией в этой завуалированной борьбе частника за власть был, несомненно, август 1991 года. Спровоцировав создание ГКЧП, ядро которого составили руководители силовых структур, эмиссары притаившегося монстра сумели объявить гэкачепистов вне закона и одним махом обезглавили всю силовую надстройку Советского Союза. В этом и был, на мой взгляд, главный смысл коварной операции, спланированной, похоже, не русским умом. Только силовики, благодаря старым идейным кадрам, могли противостоять ползучей контрреволюции. Теперь же, с устранением первых руководителей армии, КГБ, МВД, последний барьер перед ждавшими своего часа приватизаторами был разрушен. Все остальное, что в дальнейшем произошло с нашей страной, было уже делом техники хорошо обученных людей…

События августа зримо проявили и еще одно дьявольское свойство рвущегося к власти частника – его готовность ради своих целей искусным фарисейством и подлостью столкнуть лбами большие массы людей. И даже довести их до кровавой бойни.

Утром 20-го августа, во второй день так называемого «путча», я ехал на работу в Останкино на маршрутке от метро Щербаковская. В какой-то момент пассажиры набитого до отказа «рафика» стали перебрасываться колкостями по поводу ГКЧП и всего, что с ним было связано. Слово за слово, и в считанные секунды наш микроавтобус превратился в нечто орущее, визжащее, топочущее и лающее. Самое удивительное, что вся эта враждебно настроенная друг к другу публика не «рассосалась» по дороге – практически, полным составом высадилась у телецентра.

А в это время у Белого дома уже несли свою службу танкисты, а в пику им собирались защитники «демократии». Строили баррикады, разбирали мостовую и камни сносили на «боевые позиции». Мы, кто в этот день работал в редакции, с жадностью всматривались в видеокадры, которые операторы время от времени привозили из центра Москвы. От мониторов отходили с разными чувствами. В основном с бурным негодованием в адрес ГКЧП. И только очень немногие – с надеждой…

Я надеялся на ГКЧП. Дело в том, что именно в этот день, 20-го августа, я должен был вести репортаж о церемонии подписания, так называемого, Нового Союзного договора – акта, который, как утверждали прорабы перестройки, должен был укрепить Союз и придать новый импульс его развитию. Готовясь к репортажу, я, естественно, изучил материалы, связанные с предстоящим событием. Читал доступные мне публикации в открытых источниках. И, тем не менее, быстро понял, что новый договор есть не что иное, как закамуфлированное под высокую державную грамоту свидетельство о смерти великого государства. Образование ГКЧП, как тогда верилось, прервёт этот разрушительный процесс.

Где-то около полудня моего старшего по должности коллегу и меня вызвали к руководству телерадиокомпании. К тому времени я уже стал политобозревателем, и был обязан нести соответствующие повинности перед высшим телевизионным руководством. Нам была поставлена задача подготовить комментарий для вечернего выпуска программы «Время», который подтвердил бы легитимность ГКЧП. Дескать, зарубежная пресса вопит по поводу того, что ГКЧП – орган неконституционный и потому неправомочный. От нас требовалось доказать обратное.

Доказать недоказуемое «сложно». И мой старший коллега вступил в спор с руководством. А я, глядя на их препирательства, уже знал, что с комментарием предстоит выступить мне. В голове на тот момент – только некие предощущения. Точного понимания, о чем говорить, не было. Но покинув кабинет начальника, я тут же сел за письменный стол, и текст, буквально, одним махом вылился на бумагу. Сама собой, как будто не от меня, явилась и последняя фраза комментария:

– Всё что угодно, только бы не кровь!

После выхода в эфир программы «Время» было уже понятно, что ГКЧП «сдулся». Как было понятно и то, что это последний день моей работы в редакции.

Как политобозреватель по должности, я имел возможность заказать машину, чтобы доехать до дома. Прислали вдрызг разбитую «Волгу», насквозь провонявшуюся бензином. Мы с водителем молча ехали по темным московским улицам. Я смотрел за окно, пытался распознать места, по которым проезжаем и, как это ни покажется странным, испытывал радость. Радость от того, что смог воспользоваться случаем и донести до людей мысли, которые беспокоили меня в этот тревожный день. В душе надеялся, что в эфире они прозвучали не напрасно.

Следующий день был тяжелым. Во-первых, потому что объявили о троих погибших у Белого дома. Значит, рвущийся в верхи монстр сумел-таки собрать свои первые жертвы…

А во-вторых, из-за провидческой сцены, произошедшей в кабинете главного редактора. Мой более опытный и старший коллега по программе «Время», вернувшийся с баррикад с «калашом» на плече, подошел ко мне и, ткнув указательным пальцем в грудь, сказал:

– А для тебя, политобозреватель, мне даже автоматной очереди жалко…

* * *

За более, чем десять лет, прошедшие после августа 91-го года, много воды утекло. Все, что происходило со страной, с людьми и со мной в это время, никак не поколебало мои представления о мире, о том, что есть в нем зло, а что – добро. И уж тем более не изменило мое отношение к частнику, который, теперь уже не таясь, во всю дурь гулял по всей России. Скупал, отжимал, захватывал, грабил, убивал. Богател.

 …Для меня самого до сих пор остается загадкой, каким чудом я попал на работу в православную телевизионную организацию. Не планировал, не искал случая, даже не задумывался.

В один из летних дней 2005 года ехал на телеканал «Мир» подписывать контракт на участие в новом публицистическом проекте. Цикл программ организовывали «под меня». Идея авторов была интересной и обещала новый, несколько неожиданный для меня поворот в профессиональной жизни.

Ехал с дачи, и на Новорижском шоссе, которое тогда активно реконструировалось, попал в глухую пробку. Стояли мёртво. Пришлось звонить на канал, извиняться, и переносить время встречи.

Только я завершил разговор с каналом, мобильник зазвонил. В трубке услышал характерный голос давнего моего коллеги по программе «Время» Сергея – рубахи-парня, правдолюба, в самой первой своей ипостаси – военного офицера. С ним мы не встречались и не общались, пожалуй, с самого августа 91-го, поэтому звонок удивил. Но с еще большим изумлением я узнал, что Сергей работал теперь в православной телеорганизации.

– Володя, чем сейчас занят? – прозвучал вопрос.

Известно, что конец лета – время запуска новых проектов на телеканалах, и я сразу понял, о чем пойдет речь.

– Сережа, если ты о возможной работе, сразу говорю: ничего не получится. У меня уже есть договоренность, как раз еду подписывать контракт. Но пока стою в пробке.

– А ты можешь по пути заехать к нам?

– Сережа, а какой смысл?

– Приезжай, тебе будет интересно.

В какой-то момент я подумал: а почему бы и, правда, не заехать? Время у меня есть. Менять моих решений, опять же, никто не требует…

После обстоятельного разговора с руководством компании пришлось снова звонить на телеканал «Мир», извиняться, каяться, просить понимания. До сих пор стыдно.

* * *

В новом деле меня привлекла благородная задача, поставленная руководством перед творческой группой компании, – поиск новых форм и методов просветительской деятельности в обществе, квалифицируемом как «информационное».

Задача оказалась крайне трудной, и решению ее на практике, как со временем выяснилось, во всю мощь противодействовал хорошо знакомый мне монстр-частник. От этого доморощенного термина, правда, в ходе работы пришлось отказаться. Погружение в Евангелие, которое, кстати, не вызвало у меня, человека левых взглядов, никакого дискомфорта, открыло более адекватное обозначение этого явления – «мамона». Мамона как богатство, роскошь, власть, частная собственность. Но, помимо этого, и как мрачная духовная сущность, трагически влияющая на жизнь людей, попавших под её манящее обаяние.

Евангелие лично я воспринимаю как свод законов, установленных Творцом для своего творения. И, думаю, каждый, даже завзятый атеист, знает, что главный христианский закон – это закон любви к ближнему. «Возлюби ближнего твоего как самого себя». Эта заповедь, по моему разумению, – универсальный ключ к счастливой жизни всего человечества.

Но у всеохватного закона любви есть одно непременное условие, без которого закон не может быть исполнен. И об этом условии, к сожалению, говорят не так громко и широко. Хотя Евангелие определяет его однозначно и жёстко: «Не можете служить Богу и маммоне».

То есть, если ты, человек, определяешь своей целью обогащение, если для умножения денег, славы, власти используешь свои интеллектуальные и имущественные возможности, ты далёк от исполнения божественного установления о любви. Почему? Потому что в этой гонке за мирскими благами ты непременно встаешь на путь хищничества, эксплуатации, несправедливости, от которых так или иначе страдают окружающие. Ты и все, такие же, как ты, губите жизнь других людей, в гонке за наживой растаптываете их добрые устремления, их достоинство, их веру в Любовь и уважение друг к другу.

Мамона – корень всех зол в нашем народе. Многие века она терзала русского человека. За какую беду в прошлом или настоящем не возьмись, в самой глубине причин обязательно увидишь стозевное рыло мамоны. Мамона рвет на части общество – бедные и богатые, русские и инородцы, всесильные и бесправные… Мамона плодит коррупцию – мздоимство стяжает миллиардные состояния. Мамона лелеет пороки – они приносят баснословные доходы. Мамона стравливает народы – ее золотое правило: разделяй и властвуй! Мамона неизбежно сводит на поле боя целые цивилизации…

Но провидением Божьим именно Русь совершила первую в истории человечества удачную попытку освободиться от всевластия «золотого тельца». В 1917 году народ России отказал частной собственности на средства производства – главному источнику мамоны – в праве на существование. И именно в этом качественном состоянии, устранив возможности для эксплуатации, несправедливости и вражды, наша страна оказалась способной выстоять в тяжелейших условиях Гражданской войны и иностранной интервенции, сумела сплотить народы, создать мощную индустрию, опрокинуть германский фашизм – оплот мамоны Запада, смогла собрать силы и восстановить разрушенное войной, а затем и выйти на новые рубежи в развитии науки, техники, культуры, национального самосознания.

Этот уникальный опыт свидетельствует о неопровержимости Евангельской альтернативы: когда русский человек так или иначе следует божественным установлениям, он с Победой, когда же его ум и совесть порабощает мамона, в жизнь приходят ненависть, предательство и реки крови.

Мамона – враг извечный, изворотливый и коварный. И крах нашего исторического эксперимента последовал ровно тогда, когда этому монстру были даны самые малые послабления вначале в так называемых странах-реформаторах вроде Венгрии, а затем и на самой родине Нового мира.

И все же нынешний реванш – явление временное.

Есть непреодолимая для мамоны историческая преграда в нашем народе. Это незабываемый и вдохновляющий опыт советской цивилизации. Именно он не дает покоя нашим врагам, затеявшим войну. Именно против него нацелены отборные пропагандистские силы Запада. Но истинно «красную» черту врагам не дано преодолеть. Так заповедано Творцом: «Не можете служить Богу и маммоне». Мерзость «золотого тельца» обязательно будет разрушена. И обогащенные верой и разумом люди в свой светлый День обновления обязательно возгласят:

– «Где твоя, аде, победа?»

* * *

Дорогой мой друг и брат по вере!

К чему эти мои воспоминания и размышления?

Все очень просто. Ты, мой друг, а вместе с тобой и твои единомышленники-монархисты, видите будущее России в реставрации царской власти. Я, коммунист, тоже не буду против монархии, если только православный царь, в полном соответствии с Евангельскими заповедями, упразднит в своем царстве-государстве частную собственность на средства производства. Ибо она, частная собственность, и есть главный источник мамоны, служить которой Христос категорически запрещает.

Ну, а если вам и вашему движению эти идеи не близки, тогда скажите откровенно: вы-то сами кому служите?

Владимир Стефанов, журналист

26.11.2025 г.