Иван РОМАНОВ. Пальто
Рассказ / Илл.: Художник Мари Паскаль
Холод пронизывал каждый уголок комнаты. Свет почти не проникал сквозь плотные занавески. Воздух был удушлив и сыр. В тесном кресле сидел молодой человек лет двадцати. Он смотрел куда-то вперед, как будто сквозь стену.
Никто не понимал, о чем он в такие моменты думает. Парень, в общем-то, и сам не до конца понимал свои мысли. Они были то обрывисты, то переходили в безостановочный «поток сознания». Но всегда всё возвращалось в какую-то бессмысленность. Ни одна из них не вела к действию. Каждый вывод растворялся прежде, чем успевал оформиться.
Влад не вставал с кресла последние три часа. Со стороны казалось, будто он уснул с открытыми глазами.
Лишь изредка какой-нибудь глубокий вздох нарушал всепоглощающую тишину. В этот раз случилось то же самое.
Наконец, впервые за несколько часов, он пошевелился. Его спина начала выпрямляться, руки зашевелились. Всё тело его сильно затекло. Он покачал головой из стороны в сторону, прохрустел спиной.
Влад щёлкнул замком, и этот звук в тишине прихожей прозвучал оглушительно. Он натянул пальто – грубый, колючий драп, купленный три года назад на деньги отца. «Ты у нас умный, – хрипел он у перрона, сдерживая кашель. – Выбирайся». Две тысячи километров, престижный вуз, а здесь – спёртый, пахнущий хлоркой воздух подъезда. Спускаясь по лестнице, он чувствовал, как тело, три часа бывшее частью кресла, стало непослушным, чужим. Он вышел на улицу не для чего-то. Он вышел, потому что сидеть стало невыносимо.
Уличный свет ослепил его. Воздух ударил в лицо не холодом, а густой, неподвижной сыростью. После духоты квартиры он показался жидким и безвкусным.
Ноги сами понесли его вправо, по привычному маршруту. Шаги отдавались в висках глухими толчками. Каждое движение давалось с усилием, будто он шёл не по асфальту, а по зыбучему снегу.
Тем не менее, он стремительно продвигался мимо детской площадки, с одной сломанной качелью и ржавой горкой, мимо круглосуточного магазина, из дверей которого пахло затхлым теплом и жареными пирожками.
Запахов Влад не чуял. Это было пустым, несуществующим для него фоном.
Люди встречались на пути пятнами цвета, обтекали его, не оставляя следа.
Набережная открылась перед ним внезапно. Проявилась из серого воздуха, как в тумане. Сначала длинная серая полоса тротуара, отполированная до матового блеска тысячами шагов. Потом – ряд фонарей, ещё незажжённых, их чёрные, гнутые шеи напоминали замерших в странном поклоне птиц.
Главной была река. Она лежала не под ним, а перед ним, как огромное, неподвижное свидетельство. Она была не чёрной и не серой, скорее чем-то походила на оттенок свинцового сплава, тусклый и плотный, в котором отражалось не небо, а лишь скудный свет умирающего дня. Лишь изредка на поверхности шевелилась мелкая рябь.
Он подошёл к парапету. Камень под ладонями высасывал остатки тепла из пальцев. Влад облокотился, и взгляд его упал не вдаль, а прямо вниз, в густую плёнку, в метре от его костяшек.
Там, в глубине, было тихо. Река ничего не предлагала и ничего не требовала. Она просто была – древняя, усталая, равнодушная.
Требовали они – письма матери, написанные ровным, школьным почерком. «Коля в школу пошёл, сапоги ему велики... Сердце у меня шалит, но ничего, переживём... Ты как, сынок? Учись, ты наша надежда». Надежда. Он, который три месяца как не студент, пропивает последние деньги, влезая в долги. Чувство в груди не приходило и не уходило. Оно просто было. Как закон природы. Как этот свинцовый поток снизу.
Он простоял так, не зная, сколько времени. Время здесь тоже остановилось, превратилось в тот камень под руками. Звук дыхания и течения реки слились воедино. Фонари за его спиной щёлкнули и зажглись разом, бросив на воду длинные, дрожащие жёлтые лезвия. Они прорезали реку, подчеркнув темноту между ними. Теперь он увидел бездну, прикрытую дешёвой, маслянистой гладью. Именно в этот момент, когда он следил, как блик фонаря медленно плывёт и гаснет в тени опоры моста, сзади раздался звук. Сгусток молодых, громких, звонких голосов, взрыв смеха, звяканье бутылок нарушили тишину вечера. Влад не обернулся. Но в чёрном, мутном стекле воды, в искажённом отражении, увидел приближающиеся пятна – цветные куртки, взлетающие от жеста руки, знакомые рюкзаки.
Это были его бывшие одногруппники. Они вышли куда-то всей толпой. Они были здесь, в том же самом месте, в тот же самый час. Казалось, что между ними и им лежало не тридцать шагов тротуара, а вся ширина этой неподвижной, свинцовой реки. Он смотрел на их отражение в воде – весёлое, размытое, ненастоящее – и чувствовал себя таким же ненастоящим. Кажется, протяни они руку – и пальцы пройдут сквозь него, не встретив ничего, кроме сырого речного воздуха.
Он смотрел на их искажённые в воде силуэты, и мир поплыл. Граница между водой и берегом закачалась, фонарные столбы наклонились, как пьяные, а раскатистый смех одногруппников ввинтился ему в висок, превратившись в монотонный, нарастающий гул. Это было не головокружение. Это было растворение – он сам начинал уподобляться той речной мути, терял форму.
– Эй! А это... Влад? Да вы гляньте!
Голос, прорезавший гул, был как удар тупым ножом. Тот самый тон, каким секретарша декана, отводя глаза, сказала: «Приказ об отчислении подписан. Вам нужно освободить общежитие».
Голос заставил Влада медленно, с трудом, словно через толщу той же воды, повернуть голову.
Их было пятеро. Они стояли кольцом, и на их лицах застыла не радость узнавания, а смесь любопытства и лёгкого, брезгливого изумления. Тот же взгляд, что был у директора, когда он, оттряхивая грязь с ботинок, наступил на пустую бутылку в канаве напротив магазина. Они видели его целиком: немытые волосы, всклокоченные ветром, пальто с тёмным пятном на локте, пустой, ни на чём не фокусирующийся взгляд.
– Чё, Владик, как жизнь? – крикнул тот же голос, Петросян, кажется. В его тоне не было злобы. Было неловкое, притворно-боевое братание, с которым обращаются к больному или к дурачку.
Влад не ответил. Он попытался что-то сообразить, но мысли, как мухи, бились о стекло черепа, не находя выхода. В голове пронеслось обрывками: «...Один из лучших студентов...» – «...пьяный, в канаве, с ног до головы в грязи...»
– Выглядишь ты как... – начал кто-то другой, но Петросян грубо толкнул того локтем в бок, обрывая фразу. Наступила тягучая пауза, которую заполнил только далёкий гудок теплохода.
– Не трави человека, – сказал Петросян уже тише, почти деловито. Он шагнул вперёд, вытащил из кармана куртки полупустую пластиковую бутылку с жёлтой жидкостью. – У самого бывало. На, протрескайся, согреешься.
Он протянул бутылку. Движение было резким, будто бросал собаке кость. Влад посмотрел на бутылку, потом на Петросяна. Его рука сама, помимо воли, поднялась и приняла её. Пластик был тёплым от чужого кармана. Отвратительно тёплым.
– Ну всё, пошли, – с облегчением сказала одна из девушек, и группа, шумно переговариваясь, стала отдаляться.
Влад так и стоял, сжимая в руке бутылку. Их смех, уже обращённый друг к другу, а не к нему, медленно таял в вечернем воздухе. Он повернулся и пошёл прочь от реки, от фонарей, влево, куда глаза глядят. Ноги понесли его вверх, по узкой, разбитой тропинке, которая вела на небольшой холм – пустырь за последними панельными домами, откуда в ясные дни якобы видно было полгорода. Сейчас там была только тьма да редкие искорки окон вдали.
Он шёл, не думая. В голове стучал только один ритм – бутылка... пальто... бутылка... пальто... Пластиковая ёмкость в одной руке. Скрипучая тяжесть старого драпа на плечах. Два груза. Один – предложенный из жалости и брезгливости. Другой – навсегда вросший в него, как вторая кожа.
Он вышел на ровную площадку на вершине. Под ногами хрустел прошлогодний бурьян и битый кирпич. Город внизу лежал россыпью тусклых огней, немой и чужой. Здесь. Мысль, наконец, оформилась, чистая и холодная, как лезвие. Именно здесь. Он поставил бутылку на землю, не откручивая крышку. Потом, медленно, с ощущением, будто снимает с себя кусок собственной шкуры, стянул пальто.
Влад бросил его на сырую землю. Нагнулся за бутылкой. Открыл. Сделал пару глотков. Остаток содержимого вылил на пальто. Поджёг.
Ткань горела нехотя. В воздухе чувствовался запах нафталина. В конце концов, спустя несколько минут, наконец, пальто окончательно прекратило сопротивляться пламени. Стало тепло.
Уже стемнело. Лишь лицо Влада, озаряемое огнём, можно было разглядеть в пустоте холма. Оно не было радостным, не было серьёзным. Оно было всё таким же пустым.
Он потушил огонь ногой, развернулся и пошёл прочь, чувствуя на спине непривычную, колючую прохладу ночного воздуха. Впереди была долгая дорога домой, но теперь он шёл налегке.
