Евгений ЮШИН. Полынь и звёзды

Илл.: Художник Сергей Андрияка. Снегопад в старой Вологде

СТАНСЫ

Над церквями – синь да золото. 

Зори падают в сады… 

То ли Тверь, а то ли Вологда –    

Много неба и воды. 

 

Вкривь – дорога непролазная: 

То Европою вздохнёт, 

То дремучей вязнет Азией 

Наших квашеных болот. 

 

Всё мы знали, всё мы видели. 

Ад и Рай – в одной горсти. 

Сучьи свадьбы у обители, 

Боже праведный, прости! 

 

Ты прости меня, смородина, 

Серый волк и лес густой. 

И болото – тоже родина, 

Как и терем расписной. 

 

Спит речушка за околицей. 

По заре размазан мёд. 

Зычный колокол на звоннице 

Покаяние поёт. 

 

Здесь ˗˗ века обетованные, 

Слава ратная Руси, 

Кисть Рублёва, снеги пьяные, 

Кроткий ангел в небеси. 

 

Здесь то горлинки, то вороны. 

Птица-тройка – напрямик! 

Пристяжные рвутся в стороны – 

Строг и крепок коренник!            

 

Озерцо, травинка волглая, 

Синь сквозная – в небеса. 

То ли Тверь, а то ли Вологда, 

То ли ˗˗ матушки глаза. 

 

У БОРИСОГЛЕБСКОГО МОНАСТЫРЯ

…И прикрыл свои очи святой Иринарх,

Тонкий сон посетил его тело.

И привиделось: скачет завистливый лях

Грабить милые сердцу пределы.

 

А и вправду – разор и пожары вокруг,

А и впрямь за набегом – набеги.

Поле вспахано пламенем, выжжен и луг.

Ухмыляется шляхтич Сапега.

 

Вопрошает: «Что скажешь, суровый монах?

Что так взоры твои не учтивы?»

И к литовцам, и к ляхам воззвал Иринарх:

«Убирайтесь! Останетесь живы!»

 

Узловатые пальцы, иссушена плоть.

Вскинул старец тяжёлые руки:

«Вижу я, как мечом отправляет Господь

Души пришлых на вечные муки».

 

Монастырские стены строги, как набат,

Грозным эхом сквозь годы и нивы

К тем, кто сеет разор, и чужого хотят,

Не угаснув, слова Иринарха летят:     

«Убирайтесь! Останетесь живы!»

 

  *  *  *

Над серой рекою танцуют осины.

За серой рекою – руины, руины.

Взрывается солнце на гребнях реки,

И пристально смотрят в глаза мужики.

 

Таких не возьмёшь на испуг и в полон.

Я видел глаза их на ликах икон.

Они невесёлые песни поют.

Кто небом одет, кто землёю обут.

 

О, Родина, светлая прядь у виска.

Молитва, надежда, любовь и тоска.

Щемящяя песня родных журавлей

Над горькою Родиной сладкой моей.

 

 *  *  *    

Ночь. Бессонница. Тёмное дело,

Если сном не томится кровать.

Остаётся курить обалдело

И за голой луной наблюдать.

 

Чёрный куст пожимает плечами,

Ветерки, пролетая, горчат.

И такие крадутся печали,

Что в душе и к утру не сгорят.

 

– Ну и что же с того, что не спится? –

Я себя успокоить спешу.

Но вздыхают в ночи половицы

Так, что сам я почти не дышу.

 

Пригляжусь, – а за далью светает,

Солнце ставит зарю на дыбы,

И последнюю грусть выметает

Из моей одинокой избы.

 

  *  *  * 

Смейся всем – ничуть не заревную.

Нет любви. А день суров и сер.

Выпил рюмку, выпью и другую:

Я ведь русский, не какой-то «гер».

 

У тебя глаза, конечно, – вишни.

Ну, красива! Ну, и хороша!

Только смейся, милая, потише,

У тебя ж не пьяная душа.

 

Ни к чему нам петь и обниматься,

Задыхаясь в страсти гулевой.

Нет любви, так хоть налюбоваться,

Хоть налюбоваться мне тобой.

 

  *  *  *

Дождь! Барабан! Держись, дорога!

Смотает всю тебя в клубок!

Сороки помахали стогу

И скрылись в реденький лесок.

 

И что за музыка явилась,

И засияла, проходя!

Трава и та, как сердце билась

В объятьях страстного дождя.

 

От поцелуев капель звонких

Робели нежные цветы.

И дождь шумел, и в струях тонких

Из музыки явилась ты.

 

Смеясь, счастливая, босая

Ко мне бежала у берёз.

И дождь всё шел не угасая –

Хватало музыки и слёз.

 

   *  *  * 

Я счастлив был. Но разве знал об этом?

Деревня, братья, бабушка, и дед,

И вся родня. В саду плескалось лето.

Запела мама и отец вослед.

 

Я счастлив был. Друзья мои, подружки,

Я помню и костры, и рюкзаки.

Мы пили пьяный дождь из мятой кружки,

Нам плечи наливали марш-броски.

 

Я счастлив был.  Мы клеили обои.

И медленной улыбкою скользя,

Ты наблюдала, милая, за мною:

Не так, мол, клеишь, пальчиком грозя.

 

Я счастлив был, а вот не понимал,

Что счастье – это утро, сеновал,

Пылинок танец в солнечных лучах,

Слиянье губ и трепетный очаг,    

Подтаявшие звёзды на заре,

Пелёнки на верёвке во дворе

И воробьиный щебет у окна…

 

А в зеркало вгляделся –

Седина. 

 

    *  *  *

памяти Т.Ю.

Всё, словно бы, подёрнулось ледком:

И сад, и синь, и солнце за окном.

 

Присмотришься – ничто не изменилось.

Степенно дом оглядывает сад.

За банькой – тень и утренняя сырость,

И ветерки соломою шуршат.

 

На бельевой верёвке спят стрекозы.

Играет с солнцем в прыгалки река.

И муравьи, как прежде, по берёзе

Бегут, бегут куда-то в облака.

 

      У ЦЕРКВИ                                                                                                   

Есть при церковке маленький город.

И друзья уплывают туда.

Годы-годы. Я тоже не молод.

Холода на губах, холода.

 

Не седой я ни капельки. Просто

Тёмный волос мой стал невесом.

На виски мне рязанские звёзды

Осыпаются спелым овсом.

 

Всё угаснет, пройдёт, но пока-то

Не теряй ни любви, ни тепла.

Разве в чём-то зима виновата,

Что полмира она замела?

 

Вот и реки закованы в цепи,

И леса. Холода претерплю.

Вот стою я у старенькой церкви,

И синицу с ладони кормлю.

 

Суетится пичужка, мелькает,

Золотится пушок на груди.

То ли свистом весну окликает,

То ли зиму торопит уйти?

 

Было счастье, и дни ликовали.

Жгли утраты – сгорал без огня.

Но уплыть за церковные дали

Не пускает синица меня.

 

ДУША ПРОЛЕТАЕТ

Я не то, чтоб почуял, я видел: душа пролетает,

Пролетает молитвой живой, обогрев небеса.

Словно фрески над ней поколений полки проплывают,

И минувших баталий дымы разъедают глаза.

 

Но и светлое видится: прадед и потное поле,

Пра-пра-пра моя бабушка, тихих гераней уют.

Зреют яблоки. У косарей каменеют мозоли.

А ветра и просторы, и девушки – песни поют.

 

Пролетает душа надо всей нашей вольной отчизной!  

Над трамваями, домнами, соснами, вросшими в мох.

Как над ладом людским, так над всей неустроенной жизнью

Перепутий вокзальных и синих усталых дорог.

 

Над метельною, сиплою песней и вольною Вожей,   

Над могилою мамы моей и просёлком в пыли.

Пролетает душа и никак наглядеться не может

На подсохший малинник, на рыжую пряжу зари. 

 

Пролетает душа и на сердце – светает, светает.

И мерцает роса на колосьях туманных полей.

И душа всё летит, и как облако плачет и тает,

Выпадая на землю любовью и болью своей.  

 

  РАЗГОВОР С МУРАВЬЁМ

Муравей, хвоинка и опушка,

И заря, и дальний рокот гроз.

Пролетела пёстрая кукушка

И пропала около берёз.

 

И летит уже за ней по следу

Вот такой же легкокрылый день.

Начинаю с муравьём беседу:

«Как ты, брат?»

«Да вот, спешу на пень.

Там настой – сосновый сок в ложбинке,

Там личинку принесла родня.

Слышишь, аплодируют осинки?

Это, брат, приветствуют меня.

А ещё – направо посмотри-ка –

Видишь бугорочек на краю?

Я вчера приметил землянику

Сладкую, как милую мою».

 

«Экий ты! – смеюсь. –

Уже ли снится?

Лезешь то на пень, а-то за пень.

Видишь, солнце поднимает спицы?

Нынче солнце вяжет новый день.

И чего тебе, мурашка, надо?

Гусеницы, мёда ли, узы?»

 

«Это тоже. Но и звездопада,

И живую капельку росы».

 

       НА ВОЛОГОДЧИНЕ

Я буду скакать по холмам задремавшей отчизны.

Николай Рубцов

Здесь рубцовские кони летели, 

И рубцовская стыла печаль. 

И настилы прощально скрипели,     

И маячил в тумане причал.  

 

Мне бы к Устюгу выплыть по Югу,

Чтобы север угрюмый понять, 

Чтобы лесу, как доброму другу, 

О рязанских полях рассказать. 

 

Рассказать, что у нас по озёрам

Так же дышит туманом весло.

И почти вологодским узором

Может хвастаться наше село.

 

По осенним болотам, по рыжим

Так же клюкву селяне берут.

Только небо здесь малость пониже,

Значит, ближе небесное тут.

 

Мне бы плыть широко и влюблённо

Мимо гор и тяжёлых лесов,

Где церквушки старинно и сонно

Славят Бога на сто голосов, –

 

Вот за эти поречные кручи,

За угрюмую нежность болот,

И за эти вот низкие тучи

За которыми небо живёт.

 

И мечтаю, чтоб север немного

Прояснел и, в конце-то концов,

Чтобы вышел ко мне на дорогу

С сокровенною песней Рубцов.

 

   *  *  *

Под окошком отцветает примула.

За дорогой – ветер и жнивьё.

Промелькнула звёздочка ˗˗ и сгинула,

Словно бы и не было её.

 

А ведь долго над борами синими,

Плавала, ныряя в облака.

Никогда не звал её по имени, ˗˗

Любовался ей издалека.

 

Помню я: поутру над берёзами,

Побледнев при заревом огне,

Тая над туманами белёсыми,

Нежная, подмигивала мне. 

 

Ах, не каждый добредёт до старости!

И не каждый прожитым богат

Мир не только для любви и радости,

Но ещё для боли и утрат.

 

И упала осень на осинники.

От избёнок потянулась тень.

Щучьи плёсы, сохлые малинники,

Топкие дороги деревень.

 

Я уеду скоро. Буду в городе

Вспоминать упавшую звезду.

Тычется луна туману в бороду,

Зябнет, золотая, на ветру. 

 

      РОЖДЕСТВО

От звезды Вифлеемской струится дорога.

На Земле торжество ˗˗ день рождения Бога.

День рождения каждого, кто народился,

Кто любовью живёт и любовью крестился.

И струится роса от звезды Вифлеемской

По дороге Рязанской, дороге Смоленской,

И ˗˗ в деревню мою, в мои тёплые сенцы,

И впадает в глаза мои, кровь мою, сердце.

И, впадая, влечет за собой мою душу.

Вижу маму, крылечко, рябину и грушу.

На берёзе трепещет снегирь, как сердечко,

Юный тополь луны примеряет колечко.

Так иду я, иду этой светлой дорогой

От Руси ˗˗ до России, от сердца ˗˗ до Бога.

 

   *  *  *

Россия начинается с дороги,

С бурана, бурелома и берлоги,

С разбойников, узорочья берёз,    

С молитвы светлой и горючих слёз.

 

Россия начинается с тревоги.

Кто наши не притаптывал пороги? 

Ордынцы и тевтонцы ˗˗ всё разбой.   

… Узорный плат, наличники ˗˗ резьбой. 

 

Россия начинается с надежды.

То рядит европейские одежды,

А то китайский примеряет шёлк.

И ˗˗ щёлкает клыком тамбовский волк.

 

Распевом красок инока Рублёва     

Россия начинается со Слова.

Веди судьбу ˗˗ душою не криви.  

Россия начинается с любви.    

 

С разгульной песни тракториста Сашки,

С горячего глотка из тёртой фляжки,

С горючей, горькой правды, в мире лжи,   

И с васильков, мерцающих во ржи…