Анатолий АШПЛАТОВ. Все впереди
Рассказ / Илл.: Художник Андрей Ушнурцев
Конвейер шел медленно, напористо – кирпич-сырец плотно и нескончаемо гнездился в люльках. Одно название – кирпичи, а так, считай, сырая глина в форме, которую Толяй и другие вольнонаемные едва успевали укладывать в стеллажи для сушки. Скрипели тросы, мелькали рукавицы – до конца смены оставалось уложить полряда. А там – два благодатных дня...
– Не зевай! – крикнул кто-то, и скользкий сырец развалился в руках. И в этот момент к нему пришло решение. И он уже не замечал сквозняка, гуляющего по рядам, ни ломоты в руках, ни дерганья скрипучих тросов, лишь только считал заполненные сырцом высокие ряды и молил, чтоб не сломался этот чудо-конвейер. Иначе придется оставаться – на 101-м километре работали «на урок»...
Это было достижением недавнего времени – 101-й вокруг столицы. Места здесь рабочие, теплые, насиженные – все заняты. Как мотыльки к огню тянулись, слетались после разного срока в столицу, а здесь малость подостыть, чтоб не подпалить сходу крылья. А под выходные, как цыгане, они, не церемонясь, занимали вагоны дальних электричек. Мат и дым коромыслом играющих в карты отпугивал пассажиров-дачников.
Они, крестясь и ворча, шарахались от них, пропускали эти вагоны.
Итак, почтовый придет на станцию Тарусская через час, как рассчитывал он, плюс выгрузка-погрузка еще десять минут – он успевал переодеться, отметиться у участкового...
Толяй не заметил, как проскочил березняк, пробежал по стесанным бревнам большой ручей и по утоптанной и теряющейся в траве тропе побежал к станции. Почтовый уже ждал сигнала. Он ухватился за поручень, незаметно для дежурного, подтянулся и в последний миг успел шагнуть, протиснувшись сквозь «гармошку», на узкую площадку буфера. Тут же услышал гудок, поезд дернулся, еще раз дернулся и медленно стал набирать скорость. Черная «гармошка» уже плотно прикрывала его от всех любопытных. Внизу замелькали шпалы, монотонно и в такт застучали на стыках колеса. Он стоял на полуметровой площадке, упираясь одной рукой в стенку, в другой ощущая колючий, ненароком сорванный цветок, бодяк. Он был в трех часах езды от цели своего путешествия.
...Длинный фабричный коридор начинался у копировалки, уводя проходным этажом в цеха. Скоро он услышит такой знакомый перестук ее каблучков – она пройдет мимо. Он выключил яркий неоновый свет и, привыкая к нормальному освещению, подошел к двери. Но опоздал. Открылись двери у пробистов-печатников, и те вышли на перекур. Она несла перед собой рулоны фотопленок, а по спине вздрагивали рыжие волосы. Он стоял, пока она не скрылась в фотолабе, пока не подошел начальник цеха и сказал, глядя задумчиво в конец коридора:
– Пять минут постой – карман будет пустой.
Что он имел ввиду? Что она подолгу делала в лаборатории? Однажды он побывал там, перед тем как идти с дружинниками на дежурство. «Нельзя отбиваться от коллектива, студент», – буркнул квелый фотограф и подмигнул. За глаза его звали Фиксаж. Тогда при красном свете они разлили по пробиркам спирт и, шумно и разом выдохнув, пошли в отделение милиции на инструктаж. А уж потом – кто куда – в кино, домой, по пиву...
Толяй нехотя включил трескучий свет, заструилась по стеклу вода, а вскоре он подснял цинковую пластину и поставил ее в темный ящик.
Зарядил новую и, пока она копировалась, начал обрабатывать форму: проявлять, закатывать краской и закреплять состав. Заметил, как на ней появился «муар» – пятно. Видно, пленка была недостаточно протерта спиртом.
Повторил – то же самое. Он взял пленку и зашел к копировщицам. Девчата склонились над столами, скребли лезвиями пленки, ретушировали.
– Что случилось? Соскучился? Один все, да один... – сказала Валя-бригадир, не отрываясь от пленки.
– На, заводная, посмотри пленочку, «муарчик» пошел – пробисты не возьмут такую форму в работу...
Валя просмотрела пленку на просвет и отдала обратно.
– Все верно. Олечка, вылечи его болезнь, протри ему спиртом, – и засмеялась.
Толяй подошел к ней. Она же, подвязав лентой медные волосы, обожгла его взглядом, взяла пленку. «Все, я пропал», – подумал он и заметил ее порозовевшие щеки.
...Поезд, медленно перебирая пути, подкатил к станции. Нужно было выждать момент и спрыгнуть не на платформу, а в междупутье. Он так и сделал, спрыгнул, едва устояв на ногах. Цветок подвял, он хотел отбросить его, как ненужный, но передумал. Автобус довез его до старинного парка, где рядом жила она. Окна ее дома выходили в парк.
Сквозь кованные узором решетки парка и вековые липы просматривалась полузаброшенная усадьба с колоннами. Толяй вспомнил, как бродили они с Олей по ночному парку, и он напрягался, когда кто-то попадался им навстречу. Помнил, как шел по стертым ступенькам усадьбы, а она, пританцовывая по каменному парапету, пела: «И папаня – Груня, и маманя – Груня, скоро вырасту большой – тоже стану Груней... Пусти, – вырывалась она, – а то не доживу до свадьбы...» А он, схватив ее за руку, тащил в гору к ротонде. «Пусти, хватит, не могу...» – смеялась. А он приговаривал: «Нет, сможешь, сможешь!..» – и тащил ее за руку все выше и выше. В этой ротонде, где у подножия склона куролесила речка, они долго стояли.
– Скажи мне, а ты любишь, любишь?..
Он молчал, его будто знобило, как в тумане.
– Еще обними, крепче...
Все у него было впервые. «Господи, – думал, – какое откровение, что, что еще надо в жизни...»
Отражалась в воде беседка, а поток струился тогда так же бесшумно, как и сегодня. «Во-о-он, смотри, дом водяного», – показывал он на отражение ротонды в воде. «Где, где-е-е...» – разносилось вокруг... Он коснулся столба разрушенной ротонды, испещренной банальными надписями, которая, он знал, уже не помнит его, а доживает свою жизнь. Спустился вниз к реке. Ее дом отделялся от усадьбы оврагом. По его склонам предприимчивые жильцы понастроили погреба, гаражи и голубятни, где умудрялись разводить живность. И люди настолько привыкли к этому подспорью, что, видно, забыли про свое бараковское жилье, давно подлежащее сносу.
Пройдя по бревну через овраг и распугивая кур, он подошел к ее дому. Он делал все согласно плану, который сам же придумал, пока стоял на облучке почтового вагона. Он хотел увидеть ее лицо, походку, услышать голос, заглянуть в глаза... Он сел в дальнем углу детской площадки, надеясь просидеть так до тех пор, пока не увидит ее.
...В тот вечер они собирались, как всегда, идти в парк. С ней он не замечал дней и, как бы предчувствуя что-то, хотел продлить общение и ночью.
– Погоди немного, не могу я так сразу замуж, – нервозно отнекивалась она. – Да и вообще, мне уже ничего не грозит... Не хочу портить тебе жизнь...
– Чего же нам ждать?..
Раздался звонок в дверь. Она, немного выждав, вдруг решилась и открыла входную дверь. – Это еще кто? А-а-а! Свои тут – это проще!.. – и он, Фиксаж, войдя, порывисто заходил по комнате.
– Оля, ты меня знаешь, я за себя не ручаюсь... Чтоб его духу не было... А то выброшу со второго этажа...
Толяй, удивленный, встал во весь рост.
– А ну, повтори! Ты, что ли? Чего это ты раздухарился тут... Фиксаж?..
– Да, смею, блин... Муж я ей... А ты кто?
– Бывший муж!.. – резко бросила ему в лицо Оля и добавила: – Уходи, сейчас же, ради бога, или я уйду...
– Ах вот как?.. Я вам кайф поломал?..
Толяю достаточно было ее взгляда, чтобы подняться и уйти с ней или остаться. Он знал – она так боялась очередного скандала – была напугана ими.
– Давай-ка выйдем – буркнул Фиксаж, – мы с одной конторы, нам есть о чем поговорить, – и зачем-то оглянулся, уже в подъезде.
– Говори здесь, и покороче!..
– Жизнь ей скрашиваешь, ну что ж – дело молодое, как не понять... Но где это видано, чтоб баба выбирала?..
– Ей виднее, и вообще, тебе дали понять...
– Да, по-всякому было... Ты, я вижу, парень – не промах... Но ей ненадолго хватит тебя, надо же кому-то и обеспечивать ее... Ты приходи к ней на часок, остальное время мое-о-о...
– Ты, Фиксаж вонючий!.. – затрясло Толяя, и он рванул его за куртку. – Тебе не удастся ее оговорить!..
– К спирту подобрался, а теперь к бабе моей... Я из тебя дух выпущу! – И в руках его что-то мелькнуло. Толяй, не слыша последних слов, ударил его головой, и под дых, почувствовав, как кто-то повис на его руках...
А вечером он пытался разобраться в случившемся. Почему он оставил ее одну? Она же выпроваживала фотографа. За нее надо было заступаться дома, а не на улице. Хорошо работается в ночную смену: тихо потрескивают неоновые лампы да ухают внизу, на первом этаже, печатные машины. Пробисты и ретушеры отработали свое. Он один на этаже. Включил радио, чтоб отвлечься от назойливых мыслей. «Завтра разберусь с ним». Кто-то хлопнул дверью, и в коридоре раздались шаги.
– Как сам-то? – буднично спросил кто-то. Толяй оглянулся. Незнакомый печатник протянул ему руку, перекладывая ветошь в другую. Толяй уже привык к этой фразе. В подъезде его дома, рано утром, виноватясь глазами, встречал этими мировыми словами сосед с похмелюги.
– Привык к ночной-то? В сон не тянет?..
– Некогда спать...
– Ты заходи, если грустно станет или красочка какая потребуется... У вас – курорт – тихо, только девок не хватает... Ну, бывай...
Толяй отошел к станку, а печатник повозился-поколдовал что-то у электрощитка, открыв его, и ушел, хлопнув дверью...
А днем ему не дали поспать, разбудил телефонный звонок. Вызывали на работу. У начальника цеха собрались мастера, бригадир, пробисты, копировщицы. Молча уставились на него.
– У монтажников ночью пропал спирт... точь-в-точь в такой бутыли. И нашли ее уже пустой в шкафу у тебя в раздевалке, – невозмутимо добавил начальник цеха. – Не хочешь объясниться?..
– Как... у меня?.. Вы что же, хотите сказать... – ударило в голову Толяю.
– Мы просто хотели выслушать тебя... Что произошло в эту смену?.. Только ты один работал ночью в эту смену, и Валя раньше наливала тебе из этой бутыли... – кивнул мастер на бригадиршу.
– Но ведь у меня был «муар» на пленке...
– Что-то тут не так, – сказал кто-то. – «Муар» ли, амур ли, а спирт – тю-тю...
Вечером Толяй позвонил Оле.
– Это ты?.. Почему молчишь?.. Почему ты ушел тогда и не объяснился? Я так боялась за тебя... И в прошлый вечер... У нас с ним ничего не было... Хотя он такой несчастный... Алло-алло-о...
Он не объяснялся, убеждая себя, что никогда не забудет и не простит себе того вечера, ее отмалчивания на собрании...
– Жди меня, – сказал он и повесил трубку. Но он не пришел к ней ни в этот вечер, ни в другой. На фабрике все разрешилось довольно-таки быстро – в пользу стройки народного хозяйства – «химии»...
Смутно мелькали дорожные вагончики, утопая в пыли, грязи, снегу – в двадцать лет все впереди. А теперь вот и кирпичный цех...
Он жил не местью, а считал, что за зло воздается, а добро... зачем оно вообще... Вот пройдет срок – ведь если в нем произошла перемена, то, значит, и в других тоже – с этим он жил, вот приедет он по старой памяти на фабрику с бутылью коньяка и... случайно выронит ее у всех на глазах на бетонный пол. А пахучее пятно будет золотисто и безжалостно разливаться у всех на глазах, а он будет следить за всеми. И они тогда прозреют и устыдятся. И то, что было катастрофой для него, сразу станет на свое место... И только тогда можно будет пускать корни, а не раньше... Так должно быть. Он не знал выходных дней. Но вот не вытерпел и решился посмотреть ей в глаза и... поправить все, не дожидаясь ничего более.
Он просидел в песочнице целый час. Ему уже казалось, что план его наивен, и она могла за это время уехать отсюда. Толяй взглянул на поникший, никчемный цветок. Сумерничало. Вдруг он увидел бегущего ребенка.
Мальчишка, громко стуча сапожками на вырост, подбежал к нему и уткнулся в колени.
– Ты кто?.. – спросил.
Она же вышла из-за угла и подошла к дому. Он узнал ее сразу.
Только теперь он почувствовал тяжесть в руках и ногах. Он увидел, как расширились и блеснули ее глаза. Значит, он не зря приехал – его помнили все это время. Они, казалось, долго стояли так молча, и он увидел на ее лице все, что хотел увидеть, когда бежал полем к станции и затем стоял на буфере, рискуя сорваться с площадки... пока малыш не дернул ее, в который раз, за руку и не сказал:
– Мама, что с тобой?.. Тебя обидели?.. Нас ждут, мама!..
