Артём ПОПОВ. Рассказы «Когда играет оркестр аистов», «Год таволги», «Луна в чугунке»

Илл.: Художник Любовь Малышева

Когда играет оркестр аистов

Она пришла в редакцию не вовремя: как раз сдавали газету в типографию. Обычная с виду женщина, среднего роста, худенькая, с тонкими чертами лица и глазами цвета молодой травы.

– Напишите про нашу деревню! – обратилась чуть ли не с порога.

– Так… А почему именно про вашу деревню? Что в ней такого особенного? – я занервничал от напора посетительницы. Мало ли странных ходит по редакциям газет. Недавно был один мужичонка: придумал моторчик, как у дельтаплана, чтобы в небо взлетать.

Я резко встал и направился к кабинету корректоров проверить последнюю правку, давая понять, что разговор не состоится.

Женщина умерила пыл:

– Прошу вас, напишите про нашу деревню, там такие люди хорошие! И аисты у нас живут.

– Аисты? – у меня от удивления поднялась бровь. Редкая птица в наших северных краях!

– Да-да, деревня потому и называется Аистово! – женщина снова оживилась, на щеках появился румянец.

Нет, она не была похожа на некоторых сумасшедших посетителей редакций. Представилась: Ирина Шугина. Её деревня находится на самом краю области, так что пилить и пилить, если соберусь в командировку. Но на аистов очень уж мне захотелось посмотреть. Договорились о поездке через неделю, с чем эта зеленоглазая, радостно улыбаясь, и ушла.

Мы встретились на отворотке, где заканчивался асфальт: дальше дорогу в полях мой навигатор не показывал. Ирина стояла в узорчатом сарафане, будто вынутом из бабушкиного сундука, только платка не хватало для полного сходства с сельской жительницей прошлого века.

После отворотки просёлок круто обрывался вниз. Я с опаской поглядывал на хмурящееся небо: если дождина выдастся, то в угор обратно на машине не подняться, застрянешь в этой деревне на неопределённый срок. Гора знатная, из красной глины. Вытащить из жижи легковушку сможет только гусеничный трактор. Но где ж его взять в такой глуши?!

– А вы оставьте машину здесь, её никто не тронет, – Ирина словно почувствовала, что я переживаю за обратный путь.

Пешком спустились вниз. На дороге стояла вода из соседнего болотца, сверху навалены доски.

– Это я уломала главу сельсовета привезти хотя бы одну машину горбыля, – пояснила Ирина.

Поднялись снова в крутую гору. По сторонам тянулись буйно заросшие сосняком поля – увы, уже привычная глазу картина. Увидели комбайн: краска облупилась, металл ржавый. Перед этой застывшей навсегда техникой будто замерла в испуге толпа берёзок-подростков.

– И как его до сих пор ухари не распилили на металлолом? – удивился.

– Вот из-за дороги, а точнее бездорожья, и не разворовали. Не вывезти отсюда, только на себе тащить, – Ирина запыхалась, поднявшись на угор. Она отмахивалась от гнуса тонкими берёзовыми веточками. Солнце нещадно напекало голову, трещали кузнечики, словно соревнуясь, кто громче и дольше. Голова слегка кружилась. Но вид с угора открывался великолепный: поля, низинки, а дальше – зубцы бесконечного леса.

– Вот и пришли, – выдохнула Ирина.

Деревня стоит на самом высоком угоре, кажется, дома парят среди облаков. Аистово построено крестом, в две улицы. А в остальном деревня как деревня, домов двадцать, не больше.

– Предки умными были людьми: может, этот крест много лет и сохранял деревушку от пожаров и других бед. Но от войны не уберёг… Вот изба участника войны Пантелеймона Ивановича Шугина, моего деда, – мы с Ириной присели на старую покосившуюся скамейку у изгороди.

С первых минут у меня возникло странное ощущение. Полное безлюдье на улице, но трава везде скошена. Я осматривался по сторонам, а Ирина рассказывала про деда. Последнее письмо от него было с ленинградским адресом. Вскоре бабушка Ефросинья Петровна получила извещение со скупым казённым текстом: пропал без вести. Тут же, говорили, порвала документ.

– Что ж ты делаешь! – заругались соседи, прибежавшие на горе. – Тебе же пенсию не оформят без этой бумажки!

– Мой Пантелеймон живой, не нужна пенсия! – ответила уверенно бабушка.

Десять лет ждала его возвращения, думала, что в плену или память потерял из-за ранения. Так и сидела на этой скамейке, все глаза проглядела. Не вернулся… Уже после смерти бабушки поисковики нашли солдатский медальон деда в Синявинских болотах.

Мы молчали. Ирина напряжённо смотрела вдаль, как будто из-за угора должен вот-вот появиться Пантелеймон… 

Медленно встали и пошли к следующему дому.

– А тут весёлая хозяйка! Морошкой с молодости её зовут. Янтарные волосы у неё, цвета этой ягоды, – оживилась Ирина. – Нас, мелюзгу, называла мазуриками. Папиросы «Беломор» курит! А мой старший брат Серёга рано начал смолить и всё норовил украсть «беломорину». Через окно залезал к Морошке…

Я захотел непременно познакомиться с этой старушкой, открыл было калитку, но Ирина остановила: мол, она днём спит.

Другая изба вся чёрная от старости, брёвна в глубоких щелях – палец легко войдёт.

– Здесь ведун Никон живёт. Плохо видит, только чёрное и белое. С войны так, после ранения, – объяснила Ирина.

– Почему ведун?

– А видит потому что прошлое и будущее, – загадочно сказала Ирина и поведала такую историю.

Однажды у них пропала корова Ладушка, не знали, где искать, все лога и перелески обежали – как сквозь землю провалилась. Бабушка отправилась к Ведуну, в ноги упала: помоги! И ведь помог, сказал, где искать. Ладушка там и стояла, траву спокойно жевала. Вроде и были на том самом месте, а не увидели. Или вот другая история, тоже со скотом связанная: у соседей Меркурьевых коровы одна за другой умирали. Что делать? Может, кто порчу навёл? Ведун посоветовал:

– Вы масть смените на красную.

Так и сделали. С той поры Меркурьевы с коровой и, значит, с молоком жили – не тужили.

– А в этой избе Семён-бобыль обитает. Нет, не воевал, молодой. Валенки валял, всю округу ими снабжал. Черёмуха у него сладкая-пресладкая под окнами растёт! Уж обламывали её, не жалеючи, а она только больше на следующий год становится, – засмеялась Ирина, вспоминая что-то своё, тёплое. Какой у неё приятный голос!

У другой избы под коньком крыши прилепилось ласточкино гнездо.

– Это дом Павлы. Она блокадников из Ленинграда принимала в войну. На телеге их привозили, они ходить не могли. Скольких подняла на ноги Павла, отпоила козьим молоком! Ленинградцы всё о музеях рассказывали деревенским, мама вспоминала, – Ирина стала серьёзной.

– В следующей избе подружка моя живёт, Таська. Грех-то какой на ней со Славиком: по молодости из озорства выкрали у Кирилловны икону Святой Троицы и пожгли в бане. А ту икону Кирилловна с Валаама принесла. Да-да, не удивляйтесь, своим ходом, в обе стороны пешком…. Таська не может детей иметь, сколько ни лечилась. Муж бросил, пьёт подруга моя.

– К кому же зайдём в гости? Хоть из самовара попьём живой воды, – я надеялся, что в деревне меня накормят от пуза пирогами из печи, чем-то ещё натуральным и обязательно вкусным. Даже слюну от этой мысли шумно сглотнул: так проголодался, с утра крошки во рту не было.

Ирина почему-то молчала.

– В городе Таська живёт.

– Ну, может, к Морошке вернёмся? Наверное, уже проснулась. Посмотрим на её золотые кудри, что остались, – шучу.

– Морошки нет… На облаках давно, – грустно сказала Ирина.

Я замолчал и стал снова внимательно вглядываться в дома. В дверях изб стояли накрест батожки, окна занавешены, а где-то и заколочены… «Господи, дома-то все нежилые! – только сейчас меня осенило. – Мёртвая деревня, а спутница моя рассказывает обо всех её жителях в настоящем времени».

– Ирина, вы почему меня сюда заманили? А? Отвечайте! – разозлился я. – Зачем вам статья в газете про умерших людей?

Ирина упорно молчала, поджав губы.

– Для меня они всегда живые, и каждый дом живой… – тихо заговорила наконец. – Я задумала памятник поставить участникам войны и тем, кто деревню потом поднимал. Деньги на обелиск можно получить по гранту, а для этого нужна хоть одна маленькая заметка про наше Аистово. Такое вот дурацкое условие этого конкурса. Понимаете? Никто не даст денег на памятник в нежилой деревне. А откуда у меня деньги? Воспитателем в детском саду работаю, за всю жизнь не накоплю.

Голос у неё стал уверенным, как при первой встрече в редакции.

– Дети-внуки местных жителей приезжают на Троицу, а хотелось, чтобы День Победы тоже здесь отмечали, чтобы помнили, кто голову сложил за Аистово, за родину… Не напишете, значит. Простите меня, дуру! – голос её задрожал, Ирина резко повернулась и быстро пошла вниз, к заросшему лугу.

Злость сменилась уважением к этой худенькой женщине, которая ради памяти о родных, о земляках готова просить, умолять, встать на колени.

– Ирина, подождите! А про аистов вы… обманули?

– Нет, ну что вы! Аистово ведь деревня называется не случайно. Хотите посмотреть птиц?

– Конечно!

И мы пошли по тропке к болотцу, точнее, стали пробираться сквозь высокую траву, которая была мне по грудь, а Ирину скрывала чуть ли не полностью. Как оказалось, она на свои деньги наняла перед моим визитом трактор с косой, чтобы придать деревне жилой вид.

Мы приблизились к болотцу, под ногами захлюпала вода.

– Вот они! Смотрите, смотрите! – восторженно зашептала Ирина.

Точно: две пары аистов!

Мы из засады наблюдали за длинноногими птицами с тонкими, изящными шеями. Аисты затрещали клювами, словно кто-то заиграл на ложках, и невидимый дирижёр умело управлял этим чудным птичьим оркестром.

– Они всегда тут жили. Когда трещит аист, значит, брачное время у него или просто всё хорошо, – улыбнулась Ирина. – А им и вправду у нас было хорошо жить. Никогда мужики не стреляли в этих птиц. Не знаю, почему аисты облюбовали именно наши места. Жирных лягушек в болотце много, шутил папа. А вы разве не заметили гнезд на крышах в деревне? На дедушкиной избе, у Павлы, Морошки… Аисты пообедают, а спать к нам в деревню летят. А ещё, может, потому нравится им, что электричества долго у нас не было: эти птицы часто в проводах погибают. Воля тут….

Аисты опять затрещали. Мы стояли за кряжистой сосной совсем близко друг к другу. Я посмотрел на Ирину: её зелёные глаза стали ещё ярче. Никогда таких не видел… От какого-то смутного, необъяснимого волнения часто забилось сердце.

Обратно шли по деревне после полудня, трава уже отдавала свой пряный дух. Кроваво-красные металлические звёздочки, прибитые когда-то отцом Ирины на домах фронтовиков, напомнили о клювах аистов. Эти старые избы, нижние венцы которых съела земля, вдруг показались живыми. Будто на день вернулись их хозяева, будто не было войны и всего того, что сделало эту деревню в мирное время нежилой. Переченьками рам окна походили на лица человеческие. И смотрели нам вслед Пантелеймон Иванович, Морошка, ведун Никон, Павла...

Мне вдруг захотелось обнять Ирину, прижать к груди, защитить, помочь… И я протянул ей руку.

Год таволги

Указатель с названием деревни «Павшино» как будто нарочно замаскирован ветками буйной ивы – издалека и не увидеть. Пришлось нажать на тормоз, чтобы не проехать мимо. С асфальта сворачиваю на узкую лесную дорогу. Бывший зимник, припорошенный старыми иголками и шишками, в середине лета стоял сухим. По сторонам дороги то тут, то там глубокие ямы, словно ловушки для медведей.

Ищу деревню Павшино, где, по рассказам бабушки, жил гончар. Она покупала у мастера крынки, миски, кружки и прочую посуду для хозяйства. Говорила, что в глиняной посуде молоко долго сохранялось свежим. А вдруг старик жив до сих пор? Или дети, внуки остались в Павшине, и они повспоминают мастера?

Дорога из бора вывела к реке василькового цвета, почти на самом бережку которой стояла иномарка. Около неё копошилась молодая парочка, доставая из багажника закуску. Парень в облегающих плавочках, довольный собой и своей спутницей в открытом купальнике. Не рады меня видеть: уединились, а тут я.

– Нет, мы не местные. Не слыхали ни о каком Павшине, – парень смотрит весёлыми, с хмельным блеском глазами.

Я дошёл до воды по чистейшему, белому, словно мука, песку. А в реке прохлаждается пакет с банками пива, привязанный к коряге. Тут же валяется одна уже опустошённая и сдавленная жестянка. Эта парочка хорошо подготовилась. Да, глиняной кринки не найти, а вот железные пивные банки долго будут напоминать о нашем поколении.

Как мне рассказали перед поездкой знающие люди, Павшино стоит на берегу озера, точнее, не совсем озера, а на старице – старом русле полноводной реки. Давным-давно, лет двести назад, здесь был изгиб реки, на её берегу располагалось несколько густонаселённых деревень: Павшино, Павлово, Наволок, Исток. Со временем река изменила русло и ушла в сторону, где и сейчас благополучно протекает, а старое русло, которые местные называют озером, в форме дуги, потихонечку зарастает.

Обычно деревни с названием Наволок стояли у излучины реки. Чтобы не плыть на лодках против течения, здесь их перетаскивали волоком по берегу, а на месте, где останавливались на отдых, и основывали деревни.

Подпрыгивая в машине на сосновых корнях, выбрался обратно на асфальтовую дорогу. Через минуту из-за поворота увидел велосипедистку лет пятидесяти, а то и больше. Она была в длинном платье, наверное, мешающем ей крутить педали, но так женщина прятала голые ноги от комаров и оводов. На руле прикреплена берестяная корзина – по грибы по ягоды отправилась. Вблизи женщина чем-то напоминала сову: и без того большие умные её глаза ещё увеличивали толстые стёкла очков. Притормозил. Женщина тоже остановилась.

– Вы в Павшино? Так там никто не живёт, – расстроила меня сразу. – Поезжайте лучше в Павлово, она перед Павшином. Там хоть люди есть.

Познакомились. Наталья, так она назвалась, – дачница из деревни Наволок. Купили с супругом дом ещё в 90-х годах:

– Воздух здесь чистейший! Из-за природы мы в этих местах и обосновались, хотя сами родом издалека. Муж мой рыбак и охотник, для него тут раздолье: щуки, окуни, утки, глухари. А ведь мы могли и не остаться здесь жить… Так испугалась я в первую ночь в новом доме, точнее, новом для нас – пятистенку-то лет сто, не меньше. Сейчас думаю: как я решилась остаться ночевать одна? Молодая ещё была.

И Наталья рассказала леденящую душу историю своего заселения.

– На входных дверях кольцо такое большое металлическое и засов. Кто откроет – слышно далеко. Ну вот, задвинула я засов, потом в саму избу тоже дверь на крючок закрыла, – погрузилась в воспоминания Наталья. – Легла и начала уже с устатку вроде засыпать, как вдруг слышу: кольцо в сенях загрохотало. Август стоял, темень непроглядная. Тяжёлые шаги в сенях. Я вся сделалась ни жива ни мертва. Кто-то скидывает крючок в самой избе… Я смотреть в сторону дверей боюсь, глаза зажмурила. А через минуту меня кто-то словно рукой начал мягко за ногу тянуть с кровати! Рука не тёплая и не холодная, как будто ватная. Боже мой! Я начала читать «Отче наш», единственную молитву, что помню наизусть.

На улице поднялся ветер, завыло, будто февральская метель: «Ууу!» Старый тополь у дома зашумел листвой, казалось, ещё немного и его вырвет с корнем. Невидимая рука вдруг резко отпустила меня. Ветер так же резко стих, как и начался. Я, наверное, поседела за эти минуты. Еле встала с кровати, дрожащими руками включила свет. Так до утра больше не уснула.

–А двери, двери-то закрыты были? – кажется, за время рассказа волосы у меня встали дыбом.

– Как раз открыты! Соседка, баба Маша, сразу сказала, что это прежние хозяева приходили знакомиться. Посоветовала мне свечку в церкви купить, зажечь, святой водой всё окропить и никогда в доме одной не ночевать. Так и сделала. Больше никто не приходил. Зато каждую весну, как только приедем и затопим печку, неизвестно откуда к нам на дымок тут же является чёрный кот с белым галстуком на грудке. Старый, шерсть местами свалялась, местами облезла, глаза слезятся. Кот-старик. Но важный какой! Вечером заберётся на колени и смешно шевелит усиками, пока я семечки ем. Ему тоже чищу. А он что, хуже человеков? Тоже страсть у него к семкам.

С Натальей мы успели поговорить о прежних обитателях соседних деревень. В Истоке жил в последние годы один-единственный житель – инвалид Миша.

– Очень плохо ходил, хромал. Называли его Миша Француз: речь никто не мог понять, была какая-то болезнь. За ним присматривала сестра, чтобы не упился. Раз в месяц почтальонка приносила Мише пенсию по инвалидности. И эту пенсию иногда отнимали у него какие-то приезжие из райцентра отморозки. А в Павлове жил его дружок – Толян по прозвищу Брокер: за свою работу – траву покосить, грядку вскопать, дрова поколоть – всегда просил немалую денежку. Пропивал всё потом с Мишей Французом. В деревнях с 90-х годов, как не стало совхозов, пили почти все мужики. Толян тоже помер вслед за Мишей…

Как рассказала Наталья, от Павлово и Наволока сегодня осталось насколько домов. А раньше в каждой насчитывалось дворов по восемьдесят, три порядка – так по-деревенски называли улицы. Зажиточно жили. У многих были срублены пятистенки из лиственницы. Свой клуб, магазин, пекарня и начальная школа. Скотный двор стоял, сеяли ячмень, другие культуры. Ничего теперь нет, некоторые крепкие лиственничные дома увезли на продажу.

– И озеро начало зарастать. Сосед Никола чистил немного, но потом забросил, вот и забивается оно потихоньку телорезом. Так мы называем растения, которые водятся на озёрной поверхности, ими запросто можно порезаться, – предупреждает Наталья.

– Так может, добраться до вашего Наволока на машине?

– Нет, не получится, у нас там протекает ручей Каменный, автомобильного моста через него нет. Издалека только посмотрите. В центре деревни муж поставил на флагштоке российский триколор. Живёт деревня! Высокий колодец-журавль ещё увидите. Оттуда для питья воду берём. Вот так сидишь в доме, пьёшь чай из блюдца, как раньше бабушка, а мимо то лодочка проплывёт, то уточки, то лебеди… Проболтала я с вами!

Наталья засобиралась в путь.

– Вы лучше таволги себе нарвите, белая трава, все луга в ней сейгод. Насушите, – посоветовала Наталья. – Мы собираем эти цветы, завариваем с другими травами в термосе и всю зиму пьем вместо заварки, получается полезный вкусный чай. Пахнет мёдом… Сладкий, можно без сахара пить. И от комаров помогает, если протереть кожу.

Последние слова она кричала уже на ходу, быстро крутя педали скрипящего велосипеда. Задержал её со своими расспросами.

Потом долго, до сумерек, блуждал по приречным лугам, на которых разлилось белое море таволги с островками сиреневых колокольчиков и миниатюрных гвоздик. Не нашёл я ни Павшина, ни Истока. Не увидел деревень – знать, даже остатки срубов утонули в зарослях таволги. И правда, год таволги! Я сорвал несколько соцветий этого чудо-растения, протёр, по совету Натальи, лицо, шею. И комары-звери отступили.

…Павлово, Павшино. Два похожих названия. Может, в честь апостола Павла, испокон веков так любимого крестьянами? И ещё подумал, что, конечно, и ночное видение, и старый блуждающий кот неслучайны. Души бывших жителей деревень навещают свои дома, тревожатся. И там им нет покоя…

2022 г.

Луна в чугунке

– Ты, девка, чего-то не то всё рисуешь, – говорили Антонине жители Виденеева, не понимающие и не принимающие другую красоту, отличную от природной, которую видели каждый день.

Название деревни оправдывало себя на все двести процентов: вид с любой её точки открывался божественный – река в молоке тумана по утрам, за которой высился заповедный, дикий лес, бревенчатые, старинные избы в два ряда, то есть в две улицы. Когда-то на улицах этих было людно, слышался детский смех, мычали коровы, тарахтели мотоциклы и трактора… Теперь в деревне было тихо, пустынно, а вечерами иногда и жутко: свет зажигался лишь в нескольких домах, остальные темнели зловещими силуэтами в зарослях чапыжника. В Виденееве доживали несколько старух, да ещё не молодая и не старая, средних лет Антонина Розова, которую в округе называли по роду занятий – Художница.

Антонина родилась и выросла в этой деревне, отучилась (подумать только – здесь была раньше своя школа!), уехала в город, как тогда говорили: искать лучшей доли. Эту долю не нашла, замуж не вышла, но получила художественное образование. Рисовать Антонина ещё со школы любила. Но на своих картинах изображала не родную речку, знакомый каждой тропинкой лес и просторы заливных лугов, а извергающиеся вулканы, замысловатые пейзажи Луны и неизведанные планеты. В общем, после учёбы и недолгой работы в городской школе учителем рисования вернулась восвояси.

Ничего не меняла в родительском доме: стены как были бревенчатыми снаружи и внутри, так и оставались – не стала их ни обшивать, ни оклеивать. Украсила своими картинами. Русская печь, как и положено, по-хозяйски занимала добрую половину избы. Готовить Антонина любила в чугунке: каши, супы получались наваристые, вкусные, а главное – полезные.

Тяжело женщине одной жить в деревне, потому стала искать крепкого мужика, который помогал бы управляться по хозяйству. А хозяйство она завела для пропитания немалое: коза, поросёнок, кур бессчётное количество, большой огород с двумя теплицами. Приличных, соответствующих хоть немного её художественному уровню, мужиков в ближайших деревнях, конечно, не находилось. У Антонины была самая обыкновенная внешность: светловолосая, среднего роста, чуть полноватая, аккуратная, одевалась скромно, но со вкусом. А как готовила! Всегда поражала соседок выпечкой, почти ресторанными блюдами.

Тогда, в доинтернетную эпоху, можно было попробовать познакомиться через газету. Антонина клюнула на объявление под номером М-333, напечатанное в областной «толстушке». Эти цифры показались ей счастливыми, подкупал и текст: «Очень люблю деревню, животных, согласен на переезд в сельскую местность. Будем с вами вместе встречать рассветы и закаты». Смену времён года, дня и ночи, превращение света во тьму и обратно Антонина, как художник, очень любила наблюдать. И эта фраза про «рассветы и закаты» её прямо взволновала. Она решилась написать в газету письмо с просьбой выслать адрес этого романтичного мужчины. Адрес прислали, состоял он из двух непонятных букв и циферки: ИК-6. Соседки объяснили, покачивая головами:

– Это же из тюрьмы. ИК – значит исправительная колония. Девка, хоть не связывайся с убийцами да насильниками.

– Почему же сразу убийцы? – не соглашалась Антонина. Не хотела так думать. А чтобы он оказался насильником…

В письме из ИК снова было о большой любви к деревенской жизни и в конце приписка: «Наверное, зря я открыл сердце. Не получу больше весточки от доброй души. А так хочется любить». Антонина ответила. Завязалась переписка. Он прислал своё фото в полный рост: красавец! Показался чем-то похож на актёра Дмитрия Певцова: в меру накачанный брюнет. Антонина решилась поехать на свидание, чтобы лично убедиться, что её не обманывают, поговорить по душам.

Это была трудная во всех смыслах дорога. Колония оказалась запрятана в лесах, дорога разбита. Антонина мучилась: правильно ли поступает? А что если в самом деле она едет к убийце? Её отец и руки-то никогда на мать не поднимал. А тут… Кто её ждёт?..

Лай овчарок в колонии надрывал её сердце. Гремели железные засовы на дверях, неприятный звук отдавался в голове глухой болью. И вот, наконец, она увидела его и сразу поняла, что хочет поцеловать эти выразительные сухие губы…

Когда вернулась домой, деревенские её не узнали: как будто подменили. Антонина вся светилась от счастья! Она начала регулярно ездить на свидания, возить передачки – с любовью приготовленные домашние колбасы, сало с чесноком, грушевый пирог.

Через год Антонина и Михаил, так звали этого Певцова, расписались прямо в колонии. Первая брачная ночь случилась там же, в специальной комнате для длительных свиданий, на дощатой твёрдой кровати с серыми простынями, но они не обращали на эти мелочи внимания… До конца срока сидеть Михаилу оставалось ещё два года. И тут молодоженам несказанно повезло: кто-то похлопотал за новоиспечённого мужа, и он получил условно-досрочное освобождение.

Михаил приехал в деревню и начал помогать Антонине по хозяйству – всё, как обещал в самом первом объявлении в газете. Они вместе встречали рассветы и закаты, крепко обнявшись у костра. А Антонина рисовала, рисовала. И вместо неопознанных земель на её полотнах стали появляться родные сюжеты: синяя речка, поле в золотых колосках пшеницы, лес, пронизанный солнечными лучами и звенящий птицами, улыбающиеся бабушки в платочках… Но чаще на картинах красовался Михаил: голый торс с рельефными бицепсами и трицепсами. То любимый мужчина ловит полосатых щук на реке, то колет берёзовые дрова во дворе, капельки пота выступили на загорелой коже…

Ночи были сумасшедшими, Михаил оказался ласковым и нежным зверем, как пелось в песне их молодости.

– Это всё не со мной происходит... Я не заслужила такого счастья, – Антонина уткнулась в его подмышку перед сном. Дышала родным мужчиной. Мужем! Перебирала пальчиками чёрные колечки волос на его сильной груди. Было спокойно, хорошо.

– Ну, хватит, успокойся. Глупышка, – он неловко поцеловал её в лоб.

Тогда же наступил и расцвет её художественного дара. Прошла одна выставка, другая. Антонину приняли в профессиональный Союз художников. Критики поражались необыкновенной колористике её полотен. А ответ был банальным и грустным: денег на дорогие профессиональные краски у Антонины просто не было, и она готовила их из природных материалов: мёда с пасеки соседки Митрихи, угля из печки, глины из заброшенного карьера за Виденеевым. Живыми во всех смыслах выглядели её картины. Особенно выделялась среди её работ одна, сделанная углём: луна будто заглядывает в их скромную комнату, освещает печь, чугунки…

Михаил оказался рукастым: плёл из бересты корзины разного размера. Их охотно покупали, но денег всё равно не хватало.

На молодую пару в Виденеево приходили бесстыдно поглазеть бабы из соседних деревень: кого Художница выписала себе из тюрьмы? Михаил чувствовал себя на этих смотринах обезьянкой в зоопарке. Он всё чаще чем-то томился, молчал, думал.

– Тебе плохо со мной? Что случилось? Миша, дорогой мой, скажи! – приставала Антонина.

– Всё нормально, всё хорошо, – отнекивался муж.

Она иногда задавалась вопросом: за что же всё-таки попал Михаил в тюрьму? Не верила, что на нём есть кровь. Мало ли за что сидят… Может, по ошибке, по оговору или взял на себя чью-то вину. Время такое было, конец девяностых: половина страны сидела. Антонина так и не решилась спросить у мужа, за что он получил срок, причём немалый. А сам он никогда не касался этой темы, как будто не было этих лет за колючкой.

…Как и у героя Певцова из фильма «Бандитский Петербург», на которого походил Михаил, у него тоже был свой бандитский город N, братва, разборки, стрелки и погоняло Пробитый, потому что он вырубал любого с одного удара. И Антонине не нужно было знать эти подробности…

Пропал Михаил внезапно: поехал один в город за холстом и не вернулся. Вечером она нашла записку в вещах: «Прости меня! Не ищи, пожалуйста! Люблю. Навсегда твой Михаил». Что это значило? Любит, но бросил? Антонина почернела, как вдова. Ночью выла волчицей в подушку, и поделиться ей, горемычной, было не с кем. Бабы даже обрадовались её горю: хватит Художнице счастья, пожила и буде.

И снова Антонина рисовала иные миры. Холодная, равнодушная луна освещала серые камни. Было что-то жуткое в этих работах. Никто не хотел покупать такие картины.

– Тебе надо в храм, помолиться! За себя, за него… – советовала соседка Митриха. Она всю жизнь была неверующей учительницей, а на старости лет сделалась преданной прихожанкой сельской общины.

В храм Антонина не поехала. Совсем запустила себя, дом и хозяйство: а зачем? Ради кого жить? Прошло уже три месяца, как Михаил уехал. Она не знала, где его искать, о прошлой своей жизни он ничего не рассказывал. Да и денег на поездки у Антонины не было.

В тот погожий сентябрьский день она убирала морковь с грядок, к её избе подъехал чёрный джип с заляпанными грязью номерами. Машина была огромная, размером с её старую баню, тарахтела, как дизельный трактор. Из водительской дверки выглянула морда: бритый череп, бычья шея.

– Антонина Розова – ты, что ли? – просипел незнакомец.

– Я… Антонина... – она не шутку испугалась.

– Это… картины хочу у тебя посмотреть. В сувенирном сказали, есть тут одна, продаёт… – бритый назвал адрес магазина в городе, с которым действительно сотрудничала Художница.

– Да, но у меня мало что осталось для продажи, – Антонина не хотела продолжения этого разговора.

– Я что, зря по этой грязище километры мотал? Ну уж нет, сделка верная, хорошие деньги дам! – незнакомец выпрыгнул из джипа.

Антонина стеснялась приводить гостей в свою скромную избу. Обычно картины она выносила на улицу, но бритый нагло прошёл в дом, даже обувь не снял. Осмотрелся и ухмыльнулся:

– Да, не богато живёшь… Беру вот это всё!

Он ткнул пальцем именно в те картины, которые Антонина писала, когда была счастлива с Михаилом. Она заметила татуировки на всех пальцах бритого. Прочитала: Гошан. Так, скорее всего, звали этого мужика, явного бандита. От этой догадки как-то нехорошо кольнуло внутри.

– Эти работы не для продажи, – строго ответила Художница.

– Что? – рыкнул Гошан. – Не для продажи? А для чего тогда, в натуре? Я же сказал – заплачу, не зажилю.

И вдруг Антонина с отчаянием подумала: а для чего, в самом деле, эти картины? Чтобы смотреть на них и страдать? Михаил бросил её, вероятно, из-за бедности. А может, и не любил некогда.

– Да забирайте! – ответила она почти криком.

Бритый, явно не ожидавший такого поворота, начал быстро отсчитывать купюры. Он положил на стол такую крупную сумму, что Антонине, при её минимальных запросах, можно было безбедно жить на эти деньги не один год.

– Ну что, не обидел? – ухмыльнулся Гошан.

Он неловко перевязал одиннадцать картин и положил их на заднее сиденье джипа.

– Спасибо, что ли, – и как-то странно посмотрел. С интересом.

Машина, разбрызгивая грязь, начала выбираться из деревни.

На развилке с асфальтированной трассой джип остановился рядом с другой иномаркой, выглядевшей ещё дороже. Из неё вышел красивый брюнет с лёгкой небритостью на лице. Короткая кожаная курточка и модные синие джинсы подчёркивали спортивную фигуру. В такого сложно не влюбиться.

– Как там она? Купил картины? Все деньги отдал? Точно себе не заначил? – допрашивал он Гошана.

– Зуб даю! Козырная бикса… Только… квёлая она какая-то. Страдает, что ли, по тебе…

– Давай без лирики, – отрезал красавец.

Доставая картины из машины, он вспоминал недавнюю тихую семейную жизнь. Это ли было не счастье? Спокойное, сытое житьё, окружённое женской лаской и заботой. Может, от этого спокойствия ему и бывало иногда тошно? Михаил отвернулся, чтобы напарник не увидел, как он ладонью вытер глаза. Он не плакал с детства, со времен детдома, куда его привезли от родителей-алкоголиков, и даже когда сильно били по голове, в живот… Хлопнув со всей силы дверкой, Михаил сел в машину. Обе иномарки сорвались с места. В городе ждали дела.

2023 г.