Евгений МОСКВИН. За ширмой справедливости
Фрагмент из романа «Лечение водой» / Илл.: Художник Ольга Литвиненко
Костя представляет себе: Молдунов вернулся с выездного семинара – «ему сразу же звонит Уртицкий, спрашивает про меня».
Потом они встречаются…
– Я ему сказал, что роман сырой, – говорит Молдунов. Но уже не резко настаивая – а просто жмет плечами. (Это только к Косте у него «отеческая строгость и высокомерие»).
– Да не, ну роман хороший, все там нормально, – Уртицкий морщится, махает рукой.
– На самом деле, очень хороший!
– Конечно, конечно! Если все силы бухнем свои – сенсацию сделаем… Меня другое волнует. Надо, чтоб он как-то по-другому на свою жизнь посмотрел. Потому что жить в коробке, как он живет… для писателя это…
– Согласен, согласен, – кивает Молдунов. Не совсем, впрочем, понимая, что Уртицкий имеет в виду. А ведь тот уже гораздо жестче все «решил» (о личной жизни Левашова). – Неплохо было бы ему девушку найти, я вот что думаю, – Владимир Михайлович произносит, смотря куда-то вдаль. Размышляя.
– У него нет девушки?
Маэстро в ответ качает головой, молча…
«Лицемерная свинья!.. Так мягко говорить обо всем, будто это и не особо важно. «Хотелось бы просто»! А на деле…»
С другой стороны – то, что Уртицкий завел сей разговор… это уже сигнал для Молдунова – и для журнала – заморозить публикацию…
«И премию «Феномен» я наверняка не получу теперь, черт дери…»
Ему хочется завыть – «Сколько можно-о-о-о-о?
Я столько в это вложил! Роман суперский, высший класс! А они…! Опять ничего не дадут! Опять только козни, муть, издевательство».
Сознание гудит, погружаясь в безнадежную мглу.
Или… Молдунов как раз знает от и до – что Уртицкий так нагло раскачивает Костю? («Ублюдок, бездарь вонючий...»).
Нет, непохоже на это. Маэстро затеял свою игру, за спиной…
Перед Молдуновым он только… размышляет? Как и в литературной студии часто – с интонацией «мудрого знатока человеческих душ».
*
Костя лежит на кровати с широко открытыми глазами. Мысли-мысли-мысли роятся в голове очень гулко, гулко и теплые механические змеи. Не в силах не в силах их контролировать и остановить <…>
Тут вдруг что-то слабо провисает в груди – идея!
«Левченко!! Надо позвонить Юре Левченко и все ему рассказать!..
Но может не стоит?!<…>»
Нет, Костя уже покатился как с горы, и даже если у него позыв – стоп, – потом – о! Слабое провисание в груди: как же не рассказать о таком!
И он как катится по льду вниз – в плечах оживление испарина в теле бесчувственная, от которой даже весело! Страшное перевозбуждение!
Катится, катится с горы. Надо позвонить Левченко секундное облегчение что он не может остановиться скользит ему хорошо
изжаренная змейка в голове роится пока набирает номер…
Левченко просто знакомый… но очень приятный.
Левашов возбужденно пересказывает Юре всю историю. Тараторит от начала до конца.
– Представляешь, я столько работаю! А надо мной так издеваются!
Левченко вообще очень удивился этому звонку, а потом с присущей ему доброжелательностью говорит, что не может поверить: Владимир Михайлович затеял такую игру?
– Я, наверное, наивный человек. Всегда думаю, что все рассматривается по справедливости, – растерянно говорит: – Видно, я ошибался…
– Ну что ты, Юра! Я и звоню тебе, потому что знаю: ты ни в коем случае не можешь быть замешан в этой игре… Ты мне всегда очень нравился! – Костя прибавляет от всего сердца. И испытывает страшное облегчение.
– Что ты Костя, ты мне тоже! – ответно вызывается тот.
– Уртицкий ничего не говорил тебе обо мне?
– Нет.
– Я верю… верю.
– Если хочешь, я, конечно, могу спросить у него…
– Нет-нет, ни в коем случае! Ни слова ему не говори! Ни слова… хорошо?
– Хорошо… ладно, чтоб ты не сомневался… я просто клянусь, что не скажу! – Левченко сипит от всей души. – Но что я тогда могу сделать? Чем тебе помочь?
– Ничего не надо пока ничего… – тараторит Костя. – Может, еще все устроится как-нибудь само…
– Ну пока тогда. Рад был слышать тебя.
– Хорошо, пока.
Левченко – еще один поэт, которого Уртицкий тоже продвигает; время от времени возит по областям и на конкурсы.
Первая мысль у Левашова после разговора: «А что если Юра тоже связан со сговором? Нет, не может такого быть. Он тут ни при чем вообще». Кроме того, такая искренняя клятва… уверяет, что дальше этот разговор не пойдет.
На минуту Костя успокаивается……………………………………
*
Потом…
Продолжает вспоминать, что происходит в литературной тусовке все эти годы. Главное ее свойство – полная местечковость и отсутствие связей с широким читателем. В сочетании с немереным пафосом «маститых литераторов»… отживших, еле шевелящихся «классиков» – которых сразу забудут, чуть только их не станет. (Да и сейчас их помнит две сотни… не читателей, писателей-друзей помоложе). Печатаются они в вековых журналах, у которых упали тиражи. (Вроде того, в котором работает Молдунов).
Только теперь все это держит никчемность, которая не смогла пробиться в советское время.
Как же так могло получиться?....................................................
Двигать куда бы то ни было (за пределы человек десяти-двадцати) тебя никто не хочет – все, от кого в этой кучке что-то зависит, только кидают понты и виляют.
И чем менее востребована литература, тем больше гонора. (Ведь широкая публика оценить настоящее все равно не сможет; «да это и не нужно – ведь понятия «общество», «народ» здесь отрицаются в принципе). Все, впрочем, говорят, что нужно выбираться из вакуума – но никто ничего не предпринимает, – все неизбежно тонет в конъюнктуре.
И мышление – только в пределах того, что уже есть.
Уйти от них? Но ведь именно здесь и нужно быть, ежели хочешь сделать что-то стоящее. Что-то серьезное написать! Это – самый высокий уровень, какой есть.
«Их бы никто и близко не подпустил, если б не рухнул советский режим!» – посмеивается Костя, когда у него бывает настроение поёрничать. И что они ловко воспользовались разрухой, залепили артерии, заняли место…
А ежели кому-то удается подняться с этого подвала, так только не таланту, – здесь уж Уртицкий пошустрит и выдаст премию какой-нибудь прозе «косенькой-нестандартной», и обязательно – малой формы, – в результате все это потом куда-то утонет и денется; до издателя вообще не дойдет.
Либо же надо впихнуться в коммерческое море – но таких здесь справедливо презирают.
Зато! В огромной чести в этой маленькой кучке… великий, выдающийся, лауреат полсотни премий шестидесятилетний поэт Ливстратов! Литературная общественность приравнивает его теперь чуть не к Пушкину! Как-то раз Уртицкий, плотоядно и важно растягивая губы, рассказывал, что лет сорок назад один поэт, будущий нобелевский лауреат, старался, мол, к Ливстратову примазаться – восхвалял его стихи, на некоем литературном вечере, когда обоим было еще по двадцать. (Уртицкий не уточнил, зачем примазаться и почему, а только хотел этой историей показать: Ливстратов гораздо выше всемирно известного классика. Когда же спросили о писателях, получающих Нобелевскую, Уртицкий кисло наморщился, махнул рукой и ответил, что «ее дают по критерию всемирной известности, а никак не писателям, которые действительно что-то представляют из себя»).
Сегодня Ливстратов пишет по одному стихотворению в год – ведь «все настоящие поэты вынашивают долго и трудно»…
И за каждый годовой стих получает премию лучшего поэта и место во всех жюри других больших премий. (Ведь это так и делается – деньги просто (но всегда по-честному) раздаются друг другу…) «Главное – до чего стихи безликие, – часто негодует Костя. – Усталая, бесцветная… «лирика»? Это можно ею назвать? В стихах Ливстратова столько же сока и энергетики, как в скрученной, зажеванной бумаге». Но сколько ж ее жуют-смакуют московские ценители! Все они, между тем, умильно уверяют, что в «бесцветности Ливстратова и есть настоящая мода. Это отвечает духу времени. Кроме того, «Ливстратова печатают наши солидные издания, которые и есть законодатели мод».
«Но я-то должен выбраться из этого! Все одолеть! – крутит и крутит себе Костя. – Я-то как раз порушу эти «схемы». Я должен получить премию, победить, а то потом все – время будет упущено! Должен взлететь по-настоящему!»
Ему даже страшно подумать, что когда-то он может стать таким, как Ливстратов. Бывает, Костя даже отшатывается душой, как от прокаженного. «Нет, никогда! Я не должен допустить! Погибнуть в этом ничтожестве?..... ………………»
«Прокатили, прокатили – все изрубили в клочья, уничтожили-и-и-и-и! Издеваются, твари!» – на момент – опять этот пронзительный холод до страху и крику!!
Нестерпимая боль осознания!
Унизили, уничтожили – семь лет работы! Расклинивающий душу холод!
А на поверхности:
– Привет, Ира! Как дела?
– Привет. Все нормально, – у Иры глубокий, низкий голос. Очень зрелый, она на три года старше Кости.
– Ты с работы пришла, да?
– Ага, с радио.
– Я тебе звонил вчера на мобильный – ты почему-то не ответила, – Левашов говорит вежливо и с усмешкой.
– Кость, хотела тебе сказать, что если я не отвечаю, это не значит, что не хочу общаться. Ты поменьше там анализируй, хорошо? У меня просто работы сейчас очень много – там иногда когда запись на радио, я вообще не могу от микрофона оторваться.
Поменьше анализируй... Совершенно очевидно, что Ире рассказали, какой он мнительный, и «все у него в голове сюжеты».
Потом он вдруг вспоминает, как Ира уже два раза настояла, чтоб они не разговаривали долго – минут по десять, этого достаточно…
Тут вдруг всколыхивается: «Я же обмолвился Лобову как-то!.. Когда мы были в студии – год назад! Что у меня так бывает – пустая трепотня с бабами, никаких отношений!»
Костя уже и не помнит, почему рассказал это Лобову… «А Уртицкий? Уртицкий тоже тогда это слышал? Какая разница – Лобов все равно мог передать ему!.. Она все время настаивает, что разговоры должны быть короткими это они ей посоветовали чтоб много лишних разговоров не было а то за ними дело и кончится. Побыстрее посадить в клетку двух попугайчиков чтоб они совокуплялись. И потом уж конечно не смогу ее отшить!
Он ощущает и животное влечение и… «Они мне еще указывать будут, уроды, с кем я должен!..»
<…>
Все <…> вертится <…> по кругу в голове. Иногда он начинает просто кричать и рыдать от несправедливости. Реже всего ему приходит в голову, что Ира действительно что-то испытывает к нему. Что она так и не нашла себе человека, и теперь очень жалеет, что когда-то оттолкнула Костю… Что теперь поняла, что любит его. Мысли об охаянном творчестве, уязвленное самолюбие и игра затравили все. Только чернота и корысть – ничего другого Левашов не видит.
Лобов сказал ему: Забудем, давай, что ты стер ее номер… он у тебя был и ладно, хорошо? Позвони… может, она тебя… любит!
«Забудем, что я стер, забудем, что стер… – Костя все ходит, ходит туда-сюда по комнате. – «забудем» – так он сказал! Это означает они не могли понять почему я ей не звоню… он и Уртицкий наверняка разговаривали обо мне. Да-да это точно так, но о чем конкретно?»
И он представляет (в душе как нервная леска натягивается), что Владимир Михайлович, сидя где-то в кафе, говорит Лобову:
– Ждем еще два дня. Он не звонил ей?.. Через два дня занятия в студии.
– А если он не придет?
– Ну не придет – он же понимает, мы сделаем выводы из этого. В журнале сразу начнем сворачивать…
Сворачивать, сворачивать – Костя ходит по комнате, ледяные шестеренки в мозгу. «Им меня не жалко, не жалко!!» – свинцовый лед в голове. На секунду ему удивительно… поймали в ловушку – такая наглость – как вообще это возможно?!.. «Меня как схватили и сжали!..»
Но тут он вдруг чувствует: вот, сейчас! Перешагнуть, переступить через всю свою гордость и боль! Просто назначить Ире свидание, слиться с ней – вдруг она тебя любит! – манящий, манящий жар и ласка! Она любит, любит!
«Если только переступлю!..
Сразу все завертится завертится Уртицкий сразу даст ход все публикации будет везде двигать и книги начнут выходить! Он все сделает будет работать только на меня! Все завертится, завертится!» – ходит, ходит. Туда-сюда по комнате.
И вдруг останавливается: «Но как же… если я встречусь с Ирой, он скажет в редакции, давайте потихонечку ставить роман в номер журнала. Когда мы встретимся второй раз и поедем к ней домой он опять пойдет в журнал и будет четко спрашивать – когда, в какие конкретно номера поставлен роман… а если я потом откажусь к ней ехать – в какой-то раз… Ему сразу передадут, и он позвонит в журнал и наоборот скажет притормозить, притормозить – а-а-а-а-а, а-а-а-а-а-а!»
Господи! Невыносимо мерзко! Весь мозг трескается, трескается – в осколки, в осколки – это любовь?
Горло сдавило.
И тут еще вдруг мелькает в мозгу… насколько долгими, тя-же-лы-ми-и-и-и-и!.. Могут быть процессы напечатания. Рукописи в журналах лежат годами. (И сам Уртицкий говорил как-то… совершенно искренне и жеманно проблемно: «да никому все это не нужно – что они публикуют. Закрывать пора эти редакции-журналы»).
<…>
Вдруг в Косте просыпается безумный гомерический хохот: «Вот ловкач, вот урод! До чего весело жить. Что ни день, то история! <…>»
Костя ходит, ходит по комнате, смеется, тихонько смеется, с ним почти истерика, беззвучная.
<…>
Он катится по леске… к публикации в журнале и премии «Феномен». «Но получу ли я все это?» Он не знает, что будет в конце – зыбкий страх… И Уртицкий (с хитрой, омерзительной улыбочкой) тихонько протянул свою, «параллельную» леску – чтобы Костя одновременно скатывался и к Ире. К отношениям с ней…………
Потом Левашов все так и продолжая ходить…
«Нет, Молдунов, наверное, не знает ничего! Значит, я должен позвонить ему, рассказать!
Но нет, теперь уж поздно. Тот как бы сложил с себя «полномочия» своей фразой: посмотрим, что вы скажете, когда вам причинят боль литературные критики… Но это же значит, будет публикация, все будет! И премию «Феномен» получу! Просочится как-нибудь, пройдет! – всколыхивается Левашов болевой надеждой. – Да а кстати вот эта обмолвка эта обмолвка посмотрим что вы скажете она говорит об этом да – но я не могу за нее зацепиться! Позвонить Молдунову и сказать – вы же будете печатать раз так сказали? Нет, не могу зацепиться за эту фразу! Она говорящая, но не могу-у-у-у! В самой большой неискренности правда проскальзывает именно так – волоском-змейкой! И ее все-таки не может не быть!..»
Он продолжает метаться по комнате.
«Все будет хорошо, я получу премию!.. Роман пройдет, он же хороший! И в жюри все сплошь друзья Уртицкого и он замолвил за меня слово он влиятельный критик рецензент…» Вообще Костя слышал, что «жюри в этом году здравомыслящее и податливое»… «Значит, они присудят кому-то, кто действительно старается, хочет стать писателем!.......................»
Получить «Феномен» – что может быть притягательней! Центральная премия – ее престиж, это так заманчиво! Все годы это разгоняло Костины амбиции! Пусть деньги небольшие (тут Гамсонов прав), зато слава!
Огромная зала, подиум, речи финалистов транслируются на огромном экране над сценой. В фиолетовых и желтых лучах мелькает изменчивое море анимации...
«Если выиграю – сразу куча поклонников, статьи в прессе… Ну и что, что многие победители не становятся известными – это не мой случай, я столько классных вещей написал! А пото-о-ом! На всей волне я смогу найти любовь, наконец!..
И вот мы гуляем с ней под внимание литературной общественности! Мы счастливы! Вот только надо, чтоб все сошлось! Именно в этом году, именно теперь, когда я написал роман, это пи-и-и-и-и-ик!»
В момент всё в нем взлетает нещадным болевым порывом – это как два окончания соедини-и-и-ить!..
«…Ну а что, если жюри все же захочется кого-то другого, кого-то своего протянуть? – горло Левашову стискивает страх, страх!!.. – Или специально не согласиться с Уртицким – раз тот просит за меня? Для того, чтобы как бы «сыграть в справедливость»… Мозг словно о два противоречивых борта ударился… опять
Ходить, ходить по комнате, ходить…
«А маэстро правда попросил за меня? Когда он это сделал? В самом начале – когда жюри стало рассматривать работы? Да, логично… Но дальше-то… он уже им ничего не говорил, не отменял. А ведь повод был – я ведь Ире не сразу стал звонить…
Да, наверное».
Но снова этот страх – все заклинилось надеждой. Или… «Неужели не получится? Не может этого быть!» Но Костю как придавил огромный, многотонный механизм, который он должен одолеть – чтоб пробиться к славе, взойти на Олимп…
«И Уртицкий плетет, плетет…»
<…>
…Потом Костя продолжает вертеть в уме фразу: «Посмотрим, что вы скажете… но это же значит Молдунов обо всем предупрежден у него договоренность с Уртицким что он ничего не должен говорить напрямую – он и не сказал.
Но как именно Молдунов и Уртицкий договорились? Что именно маэстро сказал ему?..»
Костя останавливается возле серванта. Что Уртицкий сказал Молдунову?
Тотчас в ошпаренном мозге вдруг разом складывается новый вариант (как два влажно клейких пика сошло-о-ось!) Он представляет: Уртицкий пришел домой к Молдунову, с коньячком, морщится, жеманится (это его стиль), потихоньку услужливо говорит: «Вот, у меня есть один студиец, все-таки свой человек, можно ли напечатать его роман?»
«И это так разозлило Молдунова…
роман? Печатать?! В нашем журнале – такого молодого автора?!
поэтому он так натужно посапывал. Его, конечно, умаслили но все равно он не может не озвучить свои… претензии. (Молдунов надувается, выставляет вперед пузо). Он же сам в этом понимает, посмотрите на него!..
Бездарь, бездарь, старая бездарь, которая просто занимает место…………………………………...»
Костя идет на кухню – готовить себе чай.
<…>
Он <…> смотрит на греющийся чайник – «Нет, наверное, было как-то еще! Уртицкий просто пришел в редакцию журнала и сказал, что надо печатать это его студиец талантливый – такой роман написал! – «если вы не хотите брать, беру я, я буду продвигать его!»
Поэтому Молдунов говорил из такого потесненного положения! Договорились с теми, кто выше него в журнале.
Да, и получается, он не знает об игре, которую втихаря затеял Уртицкий».
Опять у Кости мысль – позвонить Молдунову и все рассказать. Тот не в курсе всей игры – это очевидно.
И Левашов тотчас представляет, как Молдунов (после, на какой-то литературной сходке) отводит в сторонку Уртицкого… и своим басистым уверенным голосом говорит: «Так, у нас с вами будет разговор Владимир Михайлович».
«И тогда мой роман просочится! Напечатают как бы в наказание Уртицкому – за его козни».
Нет, не получится. Опять у Левашова этот страх – и что Уртицкий так уверенно и нагло все контролирует. Мы там готовили один текст к публикации, который так и не вышел, – он слишком уверенно и нагло это сказал. Все нервы у Кости натянулись в душе-е-е-е!..
<…>
Он понимает, что не может переступить через эту черту. Лучше сидеть в неизвестности. Барьеры намеков сковали намертво.
Уртицкий все так ловко сделал, все высчитал…
Ты должен. Встречаться с Ирой. Вот так просто – раз и все. Ты должен ее полюбить. Должен.
«Да ведь и еще все может сложиться – чего я так нервничаю!!......................»
Он уже вернулся в свою комнату, сидит за столом, отхлебывает душный, горячий чай.
«…А с другой стороны если они все в сговоре Молдунов если я ему расскажу только скажет Уртицкому что я ему звонил а для меня – изобразит удивление» – мысли, мысли – ты поменьше там анализируй! «Ира так сказала! Она обо всем предупреждена!..
И Молдунов тоже! Что если Молдунов изобразит удивление – а все передаст Уртицкому? Все тогда накроется – что если так – тогда они заметут все?..»
«Уртицкий все контролирует он все контролирует и Молдунов обо всем предупрежден. Уртицкий все ему рассказал и что хочет ко мне прицепиться – тоже. Но почему тогда Молдунов говорил как из потесненного положения? Этого-то он точно не мог изобразить…
(Да, да, во всей этой лживости, есть правда – как интересно. Что-то все равно нельзя изобразить!)
Все равно здесь нет ничего искреннего, ничего искреннего!»
Это горе и страх. Огромная боль!.. <…>
Вот какова современная литература!..............
Потом, спустя три минуты Костя вскакивает, опять ходит, ходит по комнате – опять смех, истерический смех – новая волна – в душе, сквозь боль – «Уртицкий – как же он ловок! Вы посмотрите – как он изворотлив – ха-ха. Даже Молдунов – начальник в журнале, что-то решает – а Уртицкий все равно влиятельнее, вывернется… <…>
*
…Он возвращается на кухню, налить еще чаю… Но отставляет пустую чашку и встает у окна, в темноте, и смотрит на сияющие окна домов напротив. Темный, вечерний двор. И далекие вспышки-огни на черном горизонте.
Он чувствует в душе эту струнку – уступить? В эту секунду кажется, это так просто сделать – Ира его любит.
В какой-то момент он представляет, будто она стоит у него за спиной, ждет, чтобы он обернулся, смотрит на него. Обернуться – и обнять жарко, страстно, соединиться с ней – не взирая ни на какие преграды. «Как мы любим друг друга!.. Целовать, целовать, она любит, она ждет, никакой борьбы!..»
Жаркие уколы возбуждения – на несколько секунд. Обернуться – усладить страсть, влечение.
Позывной трепет…
«И все публикации пойдут от этого, от этого. Я буду печататься везде, во всех больших изданиях, где Уртицкий…»
Поддаться, соединиться с Ирой!..
И навсегда.
А потом, лет в пятьдесят Левашов будет говорить начинающим писателям: «Конечно, я всем известен сейчас. Знаменит. И Лобов тоже. Это все Уртицкий для нас сделал. Это он нам все оставил после себя. Все издания. Он наш благодетель. Он оставил нам это после себя, талантливым людям. Он наш благодетель…»
*
Левашов совершенно случайно позвонил Оле Назаровой. В этот же вечер…
У него вдруг вспыхнуло (среди всех кручений в мозге): Оля!
Но он же едва знает ее… «Ну а почему бы не позвонить ей? Она же…»
Ее тихая приветливая улыбка. Она тоже из студии, но появляется там через раз. Она пишет короткие рассказы… еще, кажется, повести иногда.
Костя знает: Оля ему тихо, молчаливо симпатизирует; очень.
«Позвонить ей? Зачем?»
Но он уже чувствует – опять словно катится в испарине по жарко-ледяному катку вниз! Не устоять! Можно и Оле рассказать!
Он подскакивает как ужаленный, бросается к телефону.
Оля, конечно, удивлена его звонку. Костя перевозбужден.
– Ты не представляешь, во что я влип… Это касается Уртицкого!
– А что такое? Ты же вроде с ним в таких хороших отношениях, Кость.
– О-о, да! Конечно!! Я тебе такое расскажу!
Он произносит тоном, будто она друг, с которым он общается уже много лет.
«Забавно! Откуда этот тон? Но это прикольно – так произнести».
Может, это от всей игры, которая вертится вокруг него.
Он хочет начать рассказывать, как вдруг Оля предлагает встретиться.
– Э-э… встречи слишком долго ждать, – говорит Костя.
Оля отвечает, что она действительно сейчас целыми днями занята, и завтра у нее лекции в институте с утра – в своем биологическом…
– …Но вечером, если хочешь, я могу отпроситься из лаборатории.
– Ну хорошо, ладно… слушай, это очень серьезно! Ты не представляешь, что случилось!
– Я понимаю.
– Слушай… а чё ты там такое делаешь в лаборатории?
– Ну, у нас там разная работа.
– Лаборатория не в институте? Отдельная?
– Да, отдельная. В основном, научные эксперименты… опыты. Как в любой лаборатории в общем-то. Вожусь с мышами…
– А-а… ну ладно, потом расскажешь.
«Чего это она вдруг так резко захотела со мной встретиться? – усмехается он про себя; после разговора. – А-а… чё-то ж такое было, по-моему…» – он посмеивается, вспоминая…
Прошедшим летом он устраивал сходку у себя дома; когда мать уехала на дачу. И пригласил Олю, но просто до кучи, потому что пара человек отказалось. Костя написал ей письмо, где просил еще и подругу прихватить – Юлю. С которой Оля как-то появлялась в студии. Юля Левашову нравилась; он подумал: «а что, если позаигрывать с ней?..»
И тут вдруг получает от Оли резкий отказ и приписку по поводу Юли – «ее ящик я тебе не дам, потому что знаю, она не поедет. Она не ездит к малознакомым людям».
Письмо Костю тогда удивило, но он быстро о нем забыл. Только сделал себе отметку, что надо при случае поизбегать Олю, пообижаться. «Что-то тут не то! Она же не спроста так ответила. Может, это совсем не нежелание контактировать?»
Но почему тогда Оля не приехала одна, без подруги?
Когда он на следующий день едет в Москву… все думает об Оле… Да, Костя знает, что нравится ей. Она такая скромная и тихая. Но она его тайная поклонница, он чувствует. И… «Только позвонил, сразу захотела встретиться!»
Но в то же время сам он не ощущает никакого влечения… Он вспоминает… «Какие странные у нее черты лица… как если надеть на красивое лицо блеклую маску… смотреть на лицо сквозь прозрачную бумагу?.. На красивое лицо… а у Оли – выцветшая красота».
Белокурые волосы.
Когда она приходила в студию, то садилась всегда неподалеку от Кости… И всегда улыбалась, когда он смотрел на нее.
В Оле есть что-то очень притягательное. Ее грация и какая-то детскость… Косте все время хочется называть ее «деточкой». «Она возится с мышами в лаборатории? Она и сама похожа на стильную белую мышь».
И никакой косметики – он не помнит, чтобы Оля ею пользовалась хоть раз.
Теперь у него невольный азарт… и даже спонтанные капли насмешливой власти над ней; легкое удовольствие.
Но это очень добрая «власть». Он тоже симпатизирует Оле, как и она ему.
Он все раздумывает, но как только у него уже готово появиться влечение… тут же будто затухает и гаснет – он так и не может ощутить никакого трепета. Даже несмотря на свое дикое перевозбужденное состояние. Очень странно. Абсолютная непроницаемость. И в Олином виде тоже – эта ее строгая серая или белая одежда… или светло-коричневая. <…>
Когда они встречаются и идут по улице, он не сразу говорит об Уртицком. Поначалу – только об обстановке в литературной среде и о своих целях. Как он работает изо дня в день, как всегда раскачивается, если не может писать, и все равно усаживается рано или поздно…
Рассказывает он не для того, чтобы показать, как плохо с ним поступают – Костя вообще любит делиться своими «метаниями» и говорить, что серьезно занимается творчеством (даже и людям не из литературной тусовки; но те ведь его не поймут, он испытает отчужденность… очень хорошо!)
Но все же сейчас он делает это просто по привычке – Оля, в принципе, знает его достаточно.
– И ты понимаешь, Оль… во всех этих больших литературных премиях… в них же сидит одна бездарь, понимаешь? Они же ничего не добились! Но никого не пускают вперед себя… Я ведь говорил это уже неоднократно. Это просто наполнитель. Не прославившийся по-настоящему.
– Да, понимаю.
– Нужно всегда это помнить. А молодежные премии… Те, кто их получают, тоже ни фига не прославляются. Сказать тебе, как составляется список претендентов на премию «Феномен»? Я знаю, что он делается таким образом, что там виден победитель, – Костя произносит отчетливо, почти по складам. – Ну и жюри, которое его читает, управляемо таким способом, конечно.
Он еще ни разу не говорил этого никому. С ним кое-кто пооткровенничал – где-то год назад. Сейчас он просто выговаривается. Когда он рассказывает Оле, все время опасливо ждет, что та задаст очевидный вопрос: «А если б тебе дали эту премию, ты молчал бы?»…
– Да Бог с ними с премиями, – говорит Оля. – Дефолт какой-нибудь будет, и все эти премии посыплются, Господи…
«Нет, не Бог с ними…» – подавленно думает Костя.
– Да, конечно. В каком-то смысле, я согласен. Важно только то, как ты сам относишься к своему делу. И только само твое произведение. В долгосрочном периоде, так сказать. Но все же…
Уже почти темно и прохладно. Они идут мимо сияющих бутиков и праймов с длинноногими стульями и красными и белыми диванами. И пар, поднимающийся от чашек, облизывает чистые стекла. Он замечает за одним из столиков знакомую девушку, которую не видел уже года два. С еще одной, сидящей спиной. Он продолжает рассказывать Оле – о том, как пишет. С самого начала их встречи он чувствует внутри себя какой-то странный итог – что они встретились и разговаривают, как друзья; что они вышли к этой встрече, – долгими недомолвками. Все к ней шло… Но Костя как-то и внутренне борется с Олей – чувствуя ее симпатию. Почему-то ему хочется сохранять обособленность – рядом с ней… и говорить по-приятельски, но независимо. Не так, как говорят с девушками – и ему слегка азартно от этой «прохлады»…
Но все же – сближение, доверие.
– Именно поэтому нужно все время работать и совершенствоваться, – потом он начинает подробно описывать ей все свои метания.
Они идут рядом. И тут улица резко выходит на мост. Последний дом будто срезается – угол засвечен и затерт отражением от неоновых ламп под козырьком. Как мельхиоровый скол – и из него выходит низкий парапет с гранеными «подставками», на которых застыли внушительные каменные шары.
Тротуар узкий, и Оля выходит вперед. Костя говорит:
– Иногда, когда я раскачиваюсь, чтоб писать… мне, знаешь, иногда кажется, я клонюсь к полу, а у меня на спине высвечивается… что-то, я даже не знаю, что… я будто на коленях себя вижу… посреди комнаты. Потом я начинаю ходить туда-сюда, все так вертится. Знаешь, это просто…
– Ну извини, я не живу с тобой и не вижу всего этого, – Оля поднимает свою ладошку; будто резко ставит блок.
– Э-э… да. Но я думаю, ты хотя бы немного можешь представить, о чем я говорю. Я не работаю… я имею в виду, не зарабатываю – мое дело не приносит мне денег, а то, как все это устроено…
– Да если б меня любили, я б на две работы пошла, – с пронзительной расстановкой произносит Оля.
– Ты что, с кем-то встречалась, и тебя не полюбили?
– Да. Но я не хочу об этом говорить.
Костя говорит Оле, что не любил девушек, с которыми встречался. Ни одну из них.
– Нет, Костя, а вот это обязательное условие, – произносит Оля; строго и настойчиво.
– Любил я тех, с которыми у меня как раз не было отношений, – завершает он.
Они идут и молчат – некоторое время. Почему-то ему хочется отложить эту тему… чтобы продолжать чувствовать эту обособленность от Оли? Возможно. Но уже где-то у него внутри тихий, нетерпеливый… почти восторг. Он знал, он знал!..
Теперь они идут чуть медленнее и иногда останавливаются посреди моста. Из-за низкого парапета у Левашова начинает слегка кружиться голова – даже когда он не смотрит на темную воду внизу.
– Вообще-то я хотел поговорить об Уртицком.
– Хорошо. Что такое случилось?
– Не знаю вообще, зачем хочу тебе это рассказать… мы ведь с тобой едва знакомы… но мне теперь…
– Неважно.
Костя опять принимается рассказывать «историю шантажа». Оля на все это просто опешила – «у меня сейчас нервный смех начнется!»
Она всегда очень спокойна. Спокойствие ей и на сей раз не изменяет, но ее маленький нос розовеет, а в светло-серых глазах мелькает пораженный, нервный огонек.
– Какое право этот человек имеет вмешиваться в личную жизнь!
– Вот и я о том же.
– Боже мой! Нет, это просто немыслимо… личная жизнь неприкосновенна!
Потом Оля говорит, что Уртицкий ей тоже не слишком нравится, она не согласна с его вкусами – собственно, поэтому и появляется в студии редко.
Костя сообщает, что отправил на премию «Феномен» в этом году.
– Свой роман? Уртицкий ею заведует, да?
– В членах жюри пара его друзей. И я уверен, там многое зависит от него, да. Во всяком случае, сам Уртицкий все время пытается создать такое впечатление. И когда Лобов позвонил мне, он ведь сказал про премию…
Левашов хочет прибавить: «Чтобы я чувствовал себя под колпаком», – но так глупо и неестественно… говорить это о себе самом.
– …но сказал Лобов, что у них все по-честному, – с сарказмом заканчивает Оля.
– Вот-вот. И все эти интриги про Иру… теперь понимаешь, в чем вся фишка, да?
Пауза.
– Словом, ты повелся на все это.
– Пойми, я не мог иначе. Они меня заманили – я уже не мог обрубить. Кроме того, ты ведь понимаешь, я делаю это не для…
Он осекается и думает: как стоило бы сказать? – чтобы выиграть в Олиных глазах. «Не для того, чтобы встречаться с Ирой?» Эти мысли возникают интуитивно, против воли – из-за Олиных намеков.
– Неважно для чего, – она подытоживает совершенно без осуждения. – И ты звонишь Ире, врешь, что хочешь отношений, а на самом деле…
– Я уже и не звоню ей. Последний раз – четыре дня назад. Наверное, больше и не буду звонить.
– Имеешь мозги… Да, сколько же я сама мозгов… переимела. Только наоборот, что не хочу отношений.
– Н-да? А зачем?
Оля не отвечает.
– Я стараюсь держаться и не звонить, – говорит Костя.
– Ну вот. Держись.
Они уже перешли мост. Костя смотрит на Олю и вдруг думает – как хорошо, что они теперь встретились. Она в кремовом плаще и белой беретке; за ее ухом – звездочкой сияет далекий фонарь – возле темной воды, на протяженной набережной. «Я как будто всегда откладывал на потом отношения с ней, но теперь уже больше не буду откладывать. Теперь нет никаких странных преград».
– Пойдем обратно? – предлагает вдруг Оля.
– Куда?
– Просто обратно. По мосту.
Они идут назад, уже медленно, и Костя продолжает – тоже слегка замедленным голосом:
– То, что Уртицкий лезет в личную жизнь… У него это явный пунктик, Оль. Ты в курсе, что его жена была поначалу не с ним?
– В смысле? И что? А с кем?
Левашов начинает рассказывать, что она была замужем за другим, а потом развелась и вышла за Уртицкого. У него ведь три ребенка, но старший – от первого брака жены. Но она с Уртицким была и раньше знакома…
– …Еще, может, по институту, этого я не знаю точно.
Уртицкий один раз на семинаре лукаво отвел глаза в сторону и произнес: «Когда моя жена была еще не со мной…» – и любовно покраснел. Она его, мол, поначалу не любила, а он ее – всегда. И теперь они вместе двадцать лет. И он же это, мол, знал, что так будет, просто провидцем оказался!
– Если б ты видела, какой у него был самодовольный вид.
Костя поворачивает к тому, что Уртицкий, обретя взаимность, казалось, из совершенно безнадежного положения…
– Это имело очень большой отпечаток на его личности, Оль. На мой взгляд. А также придало железобетонности… всем его установкам.
– Да, я понимаю.
Они начинают обсуждать Костину публикацию в журнале, и что это могло бы принести.
– По сути дела, это тоже не дает ничего… Боже мой, как все это бессмысленно! Но, с другой стороны, вот эта премия. Все же деньги, как-никак. Впрочем, деньги для меня совсем не главное, ты ведь знаешь.
– Да.
– А только престиж. Вот за престиж я боролся всегда – это я совершенно точно могу сказать. И я смог бы отыскать людей, которые двинут меня в издательство.
– Да все понятно.
– С другой стороны, куда теперь, раз Молдунов раскритиковал роман. И понятно, что сам он ничего делать не будет в любом случае; чтобы куда-то дальше двигать. Даже если роман и напечатают.
«И все же надо, чтоб напечатали, – давит Костя себе внутри. – И чтобы премию дали». И после этого чувствует режущее сомнение – в том, что это произойдет. Вся эта игра… она слишком наглая и уверенная, чтобы ему просочиться и выйти победителем. Но может, он все-таки просочится?..
Костя, в конце концов, произносит, качая головой:
– Какой же все-таки мерзавец Уртицкий…
– Может, отнести в другой журнал?
– Где-то, где я публиковался… я мог бы, наверное… в периферийный какой-то… Но это будет уже не то, ты ведь понимаешь. А здесь… здесь кормятся те, кто влез уже. И можно вести вот такие игры. Но главное, Оль… разве те, кто тут сидит… разве они известны? Разве они чего-то добились? Опять тебе это говорю… Ничего они не добились. Просто место занимают… Кому нужно все, что они пишут? Пишут они туфту. Вторичный реализм, бессмысленный и кондовый.
– Игорь тоже носил стихи, – говорит вдруг Оля. – В журналы, в газеты. Не очень активно, но носил – и ничего не взяли.
– Игорь… Меркалов?
– Да. Или, кажется, в одном каком-то журнале взяли, небольшом… не помню уже, – доканчивает она.
– Ты общаешься с Игорем?
– Да. Уже больше года.
– Ну… Знаешь, он ведь особо никаких себе целей не ставит. Даже если и говорит обратное – в моем понимании, не ставит.
Тут Костя начинает объяснять – как же можно не стараться пробиться? А он знает – Меркалов посмеивается над его амбициями.
– Да. Ты, наверное, прав, – соглашается Оля.
– В чем я прав? Что мы с ним разные?
– И это. И то, что ты говоришь – что пробиться нужно.
– Я очень рад, что ты так думаешь. Но у нас с ним действительно разные взгляды вообще на все, Оль, считай…
– Но он, кстати, как-то обращался к Уртицкому.
– Ага! Слушай! Мне что-то известно об этом, – реагирует Левашов насмешливо-радостно. – Уртицкий тоже начал какую-то…? ну… у него, конечно, к каждому свой подход… ты не в курсе, чё там было?
Костя, на самом-то деле, даже и не допытывается – просто так спрашивает, – но Оля вдруг очень серьезно отвечает, что ничего не будет рассказывать, потому что свои разговоры с Игорем она никому не поверяет. И говорит Оля это так, словно специально дает знать.
– …Так же, как все, о чем мы говорим… останется между нами, Кость.
«Что-то здесь не то… Значит, у них очень близкие отношения… коли она так... Но с другой стороны, она и со мной хочет таких же… это выходит?» – тараторится в голове – уже просто по инерции, от всех кручений.
Испарина. Усталость. Он вдруг разом опять все это чувствует. И когда щурит глаза… «я концентрирую во взгляде всю свою изможденность». И еще он кое-что уловил… в Олиной интонации.
Они продолжают разговаривать.
– Ты еще кому-нибудь говорил об этом?
Костя отвечает: да, Левченко, если она имеет в виду кого-то из студии. Хотел выяснить: может, он в курсе чего-либо.
– А впрочем… я даже не знаю, зачем ему позвонил. Но он поклялся, что ничего не расскажет Уртицкому.
– Смотри, Кость. Он ведь в близких с ним отношениях.
Теперь позади Оли виднеется здание офисного центра – на той стороне улицы, до которой они уже доходили, но в отдалении; Левашов только сейчас обращает внимание на эту небольшую пирамиду, опрокинутую набок и сияющую каждым окошком. Фиолетовые и розовые квадратики, примкнутые друг к другу; розовых чуть меньше.
Одна из вершин пирамиды – на фоне темного, холодного неба.
У Оли звонит телефон.
– Слушай, можно я отвечу? А то уже третий раз звонят.
– Конечно.
– Давай тогда лучше попрощаемся.
– Прямо сейчас? – удивляется Костя.
Оля достает телефон, и он видит, что четыре кнопки, окольцовывающие маленький джойстик, тоже горят фиолетовым и розовым; чередуясь.
Как окна в офисном центре – забавное совпадение.
– Да, давай прямо сейчас… пока.
Она махает ему и отвечает по телефону, повернувшись уже спиной. Но ему кажется, что он услышал голос в динамике, совсем неотчетливый, но резкий – будто маленькая железная пружинка с треском распрямилась.
Костя разворачивается и идет по дороге, сквозь ощутимый ветер; и думает о том, как странно и внезапно они расстались. Он даже с толку сбит. Оглядывается один раз. Оля так и стоит на середине моста; она отошла чуть влево и разговаривает по телефону. И Левашов теперь может видеть подъездную площадку возле офисного центра далеко и стеклянный вход, который светится заваркой. Машины проезжают мимо так медленно, что, кажется, огоньки фар потихоньку оседают, прилипают к входу.
«Как внезапно мы разошлись…» – опять повторяет он мысленно.
*
«Мы как будто вели официальные переговоры о возможности отношений, – думает Костя, пока едет домой. – А теперь сделали перерыв».
Официальные переговоры… о возможности отношений. «Но я не хочу с ней отношений!»
Ну извини, я не живу с тобой и не вижу всего этого!
Он едет в поезде, и мысли крутятся в голове, как азартный, инерционный клубок. Веселые искорки – в жарко-воспаленном сознании; страшная, напаренная усталость уже приятна – он чувствует некоторое облегчение… Эта Олина фраза… Ну извини, я не живу с тобой и не вижу всего этого! «Это говорит, говорит! О многом говорит!..»
Костя ощущает невольные всплески – сквозь то, что его совершенно не влечет к Оле. Они гаснут и тонут.
На время все прежние давящие мысли и лихорадка, злоба и холодный раскол в душе… все отходит на второй план.
«Встреча, встреча с Олей! Любопытно, это очень любопытно!..»
Ну извини, я не живу с тобой… и не вижу всего этого! – Оля идет впереди и ставит блок рукой.
«Вот так сразу и жить… деточка!» Да, да, есть что-то детское в Олиных движениях, ее маленьких ладошках, маленьких бледных губах… Ну извини, я не живу с тобой! «Вот так сразу и жить!.. Так серьезно, по-взрослому – «жить»…» – и так это контрастирует, что у Кости начинает приятно посасывать в животе. «Деточка, деточка… да, да, всегда мне хотелось называть ее «деточкой»…»
Олино письмо, которое она написала, когда он спрашивал адрес Юли. Ее телефон я тебе не дам – она не ездит к малознакомым людям. «А сейчас…»
Ну извини, я не живу с тобой и не вижу всего этого!
«Да-да, все точно, все ясно! – довольно усмехается Костя. – Все точно, все ясно, ясно…»
И вот уже готово появиться влечение, трепет в душе… нет. Все тотчас резко затухает и гаснет. Он не может ощутить. Все сошло на нет. Его будто пригасили, накрыв полной непроницаемостью: гладкий белый плащ Оли, джинсы и рубаха… Бледное лицо, сияющие серебристые глаза, но он с трудом может вспомнить их выражение.
Он не чувствует влечения.
«Ага, да ведь и еще что-то было!» – вспоминает вдруг Костя.
Где-то год назад, когда они гуляли возле Москвы-реки. Он, Оля, еще несколько человек.
«Смотри, Кость. Мне немного нужно… Жить бы еще отдельно, конечно… Хотя это было бы барство», – Оля тогда сказала это как-то в сторону, тихо.
Теперь он припоминает, да. Он тогда на это никак не отреагировал. Отмахнулся, почти не обратил внимания.
«Да, она так говорила, точно, все точно, помню... Говорила…
Нет, мне интересно просто болтать с ней как с приятельницей. Сейчас все то же».
Жить бы еще отдельно – это она сказала, когда Костя в очередной раз принялся объяснять, почему деньги для него совершенно вторичная вещь.
Да если б меня любили, я б на две работы пошла, – всплывает в мозгу; Оля произнесла это, почти по слогам. «Да-да-да, с расстановкой, едва ли не по слогам… и пронзительно! Да, это было пронзительно! Она как не выдержала – сейчас! Делает еще большие намеки!..»
Но почему?
<…>
У Кости как резиновые прогибания в душе, почти вынужденные, но вот…
Все захлебнулось, сошло на нет. В бесцветную пелену. Разгладилось – опять он понимает: совершенно не хочет отношений с Олей. Никакого влечения, как к девушке – ее гладкий белый плащ… он был застегнут? Ее джинсы, совершенно обычные.
«Пожалуй, вообще больше не буду ей звонить», – в эту секунду он осознает… что выполнит это. Просто бросить завязавшееся общение…
Оля…
Он чувствует себя как-то по-деловому – рядом с ней. «Толи я вообще не готов к отношениям? И сколько раз уже ничего не складывалось… Да нет, сейчас самое время для отношений – разве нет? А Оля… Дружеский разговор, узнать друг друга получше – разве не с этого начинается…»
Никакого влечения. Оля так закрыта, тиха, молчалива. Совсем закрыта, целиком.
То, что он ей сказал, что не любил девушек, с которыми встречался… Нет, Костя, а вот это обязательное условие… – Оля ставит еще один блок: «Деточка хочет любви-и-и… – он вдруг тянет в душе с какой-то игрушечной… почти ненатуральной нежностью. – Кажется, с Олей даже можно и просто поговорить о сексе, без преград… но выходит, это очень и просто для нее? Она с кем-то жила?»
Ну извини, я не живу с тобой и не вижу всего этого.
«Уртицкий тоже считает, что сейчас у меня самое время для отношений… ублюдок, ублюдок, наглая рожа!» – внезапно возвращаются давящая желчь и презрение. Теперь еще особеннее – после встречи с Олей. Мысленно, мысленно давить Уртицкого как слизня… «Он и есть слизень, слизень, бездарь...»
Костя сидит в вагоне, тепло, ни одного свободного места, но в проходе никто не стоит… «Пассажиры… они не знают, как гадко со мной поступают, как я устал… я не могу им рассказать, никогда…»
Уртицкий.
«Но может быть все-таки удастся обойти его?.. – искра надежды! вдруг, в душе! – Я всегда хотел пробиться! Стать писателем! Неужели отклонят мой роман? Есть же справедливость! Может, все еще будет хорошо!.. Напечатают, как-нибудь просочится… Ведь в серьезных журналах все профессионально, точно. Уртицкий уже выдал рекомендацию, заступился – обратной дороги нет!»
Но тотчас Левашов представляет самое начало (воображаемое) всей истории:
1. Уртицкий приходит к Молдунову в редакцию и говорит: «Вот, у меня есть один студиец. Ну что вы, я сам готов взять его под крыло, если вы с чем-то не согласны… Меня все устраивает, я беру этот роман. Это невероятно одаренный человек!..
И конец:
2. Я с ним не сошелся во мнениях. У меня тоже возникли вопросы, а он уперся, не прислушался к совету.
И дальше последует масса недостатков, которые Уртицкий «увидел» в романе. И говорить он это будет совершенно правдивым, поставленным голосом – он же профессионал и маститый критик, – и всегда все его оценки убедительны…………....»
Вдруг у Кости мысль: «У Оли же кто-то есть!»
Да, да, ему действительно так всегда казалось. Несмотря на намеки. Ему казалось, она несвободна. Почему? Как-то это чувствуется по ней. Как она уверенно держит себя… едва уловимые детали Олиной грации. И как прелестно молчаливо улыбается – у этой улыбки будто есть сильная опора…
Она с кем-то встречается – это точно.
«Взрослая деточка… да-да, несмотря на всю ее детскость», – снова в Косте легкий, затаенный трепет… «Деточка… Нет, она женщина! У нее кто-то есть…»
Ну извини, я не живу с тобой… щемяще-приятные искры – и страшно.
Но не это более всего привлекает, занимает и расслабляет его.
Да если б меня любили, я б на две работы пошла!
Такого он еще ни от кого не слышал! Ни от одной! «Да! Значит, она будет работать, а я… смогу спокойно сосредоточиться на твор…
Да, выходит, мы могли бы жить вместе… Дружба, затем любовь… серьезная дружба, весь Олин вид… Ну а потом можно…»
Костя раньше никогда не хотел жениться, даже иногда открыто заявлял об этом. Но за последние пару лет он чувствует, у него как-то взгляды переделались.
«Сколько же раз у меня не выходило серьезных отношений… все пустая трепотня, нет настоящей любви! Меня только за нос водили, использовали! Сколько раз это было… И даже те, с кем встречался…
…я не любил девушек, с которыми встречался…»
Нет, Костя, а вот это обязательное условие – серьезность, строгость Олиного голоса.
Мысли вертятся, вертятся в немом, ровном озарении, азартном интересе… которые он чувствует всю дорогу, пока едет из Москвы. «Я немного успокоился?.. Наверное, да.
Тех, что я любил… с ними ничего не было… всегда все не ладилось и разлаживалось совсем…
Теперь уж мне, наверное, надо жениться, если я хочу что-то серьезное…»
Уртицкий… у Кости вдруг снова взмывает… «Если я только попытаюсь позвонить в журнал, что-то спросить о своем романе-е-е-е…
Уртицкому сразу передадут, он даст команду, чтоб меня не печатать…» Абсолютный деспотизм и жадность… да, Костя знал об этом всегда. Но просто он думал, что может быть все-таки теперь… «Я же написал такой роман и!..»
Мы там готовили один текст к публикации, который так и не вышел, – безо всяких оговорок отсекает Уртицкий.
«А если он в журнале и в премии не все контролирует…» Нет, Костя прекрасно знает изворотливость маэстро – «…ему все сойдет с рук, а я останусь ни с чем…
Ублюдок, изворотливый гад!..»
Но нет, все же эта злоба уже не так сильна в Косте. Да, ему лучше. «Ведь я поговорил с Олей. Боже мой, какая же она хорошая!.. – в мозгу вдруг заворачивается новая струйка-кипяточек. – Она сейчас намекала, намекала мне на!..»
Да если б меня любили, я б на две работы пошла! Да если б меня любили я б на две работы пошла если б меня лю-би-ли
«Так ведь это действительно то, что мне нужно», – он уже говорит себе совершенно просто. И если он станет встречаться с Олей, она, возможно, могла бы содержать его… это ведь решит многие проблемы и облегчит жизнь его матери.
Раньше Костя почувствовал бы цинизм своих рассуждений (любовь, должна ведь быть только любовь!) – и застыдился бы, но Оля… как она это сказала. Чего здесь стыдиться, она ведь сама сказала!.. «…я б на две работы пошла…»
«Но ведь главное любовь!» – все равно всколыхивается...
И снова вспоминает белый плащ Оли, бледное лицо… стершаяся красота… Оля некрасива, но идеальная фигура… и такой приятной официальностью веет от ее движений, от однотонной одежды – Косте сразу становится хорошо. «Да, главное любовь», – он будто чувствует, как чуть-чуть переступил в душе; малюсенький порожек – в приятную сторону.
«Встречаться с Олей?..»
Нет, ничего не чувствует. Ни капли влечения. Вообще ничего – с ним никогда такого не было. И эта… обособленность самого себя… «Которую я ощущал, когда мы вышли на мост, да… это лучше любовных отношений».
Оля совершенно закрыта в этом плаще и джинсах. Плащ очень гладкий, без единой складочки.
«Я не буду с ней встречаться – зачем мне это?» – опять ставит точку Костя; он действительно не хочет.
Но так приятно было общаться, все ей рассказать.
Да если б меня лю-би-ли!.. я б на две работы пошла.
«Но почему Оля так говорит? Зачем ей такие жертвы? Может, она просто хотела завлечь меня? Что-то здесь не то… она так это сказала… она будто любому могла такое сказать… стоп, как это? Что значит – «любому»?..»
«Я больше не буду звонить Ире… буду держаться…»
Ну вот, держись… – тотчас вспоминает он слова Оли. «Ага, значит, ей не все равно, буду я звонить Ире или нет!» – Левашов так восклицает мысленно… словно впервые нашел что-то указывающее на…
Гордая власть, искры свободного восторга – «я будто завоевал Олю!».…………………………........
Все это – лишь разбегающиеся мысли. Не более.
Он доезжает до своей станции, выходит из вагона… уже ночь, его овевает осенним холодом… «Так свежо!»
Спустя три минуты он идет по улице… «Оля мне нравится… Она же нравилась мне всегда!» И лишь на коротенькое мгновение… он отмечает… она была бы ему отличной и надежной женой, которая всегда бы поддерживала?..
Крутятся, крутятся мысли-клубки… такие веселые, болезненно-воспаленные…
<…>
«У Оли же кто-то есть», – <…> всплывает в мозгу.
<…> Костя идет по тротуару, замирает душой – «Она несвободна, по ней это… чувствуется». Но ему спокойно. Никакого отторжения. «Мы говорили о Меркалове… но… Игорь Меркалов… может быть, он? Игорь Меркалов!»
«Это он? Неужели? Она встречалась с ним?..»
Да если б меня любили… – пронзительные Олины слова.
И Левашов вдруг все разом понимает – конечно! Она, видимо, встречалась с Меркаловым – неудивительно, что он не оценил ее! Он же чертов утилитарист! У него отношение к женщинам как у всех этих… а что, это было бы хорошо – забрать у него девушку», – в Косте всколыхивается соблазн, пафос мужского превосходства.
«Да, да, и вот почему Оля не приехала тогда одна, этим летом, без Юли, ко мне домой! – все разом складывается в голове (но это, конечно, только догадка). – Теперь все понятно, она жила у Меркалова…
Да чушь это все, какое мне дело………………..»
*
Игорь Меркалов – тоже участник их студии. Он – поэтическое дарование с Кавказа (неосновной народности оттуда, какой-то очень редкой).
Меркалов всегда немногословный, закрытый и относится ко всем по-отечески… а уж к Левашову, который младше него на десяток лет, – тем более. Над Костиными амбициями и рвением он только посмеивается, считая его бестолковым, маленьким и глупым, и что ему писать-то не о чем, и «никаких оснований к этому близко нет». Костя для Меркалова – просто неразумный подросток.
За все годы Левашов не может вспомнить случая, когда бы перекинулся с Игорем больше, чем двумя-тремя фразами за вечер. В основном только «привет», «пока». Меркалов лишь улыбается по-восточному мягко – иногда, когда смотрит… он так улыбается почти всем. «Что, интересно, чувствуют другие?» – но Левашов от его улыбки сразу ощущает себя трехлетним ребенком, и это совершенно необоримо и неминуемо; против всякой воли. Улыбка – и у Кости украли всякую силу и уверенность в себе.
Как-то раз ему передали, что Меркалов где-то в кулуарах назвал его «мертвописцем».
Вместе с тем Костя не так-то и плохо относится к Игорю… Кроме того, тот очень даже сильный поэт. Просто душевные ритмы Меркалова совсем не пересекаются с его… и творческие – тоже. Левашов прекрасно осознает. Иногда еще вспоминает фразу Гамсонова… что «есть люди, которых считаешь хорошими, но тебе абсолютно наплевать на них».
Но нет, Костя, скорее, относится к Меркалову холодно-неплохо… холодно-нейтрально. И всегда, когда тот появляется рядом, чувствует эту стойкую, восточную, неторопливо глубокую душевную силу. Которая непонятна ему и неприятна; оттесняет душу куда-то в сторону. Или это он уперся в незыблемую стену?.. все равно.
Он чувствует себя маленьким и слабым.
*
«Меркалов утилитарист! – опять всколыхивается у Кости. – Он не оценил Олю!»
Через час, когда Левашов уже вернулся домой… сел за стол, перевел дух, для него уже совершенно очевидно, что у Оли были отношения с Меркаловым… (несмотря на то, что он даже никогда не видел их вместе, и в студии Оля и Игорь всегда вроде порознь…<…>)
«А это было бы хорошо – построить там, где Меркалову не удалось. Неудивительно, что он… он же мусульманин! Все понятно, все здесь ясно… утилитарное отношение к женщине. Но он же с образованием! Да все равно, оно ведь в них еще только усиливает…»
И снова в Косте соблазн и мужское превосходство… удвоенные!! – учитывая, как Меркалов держит себя с ним.
Но тотчас нервная струнка. «Отношение Меркалова ко мне не изменится – все равно… даже если Олю украду… да плевал я на него, – даже стыдно становится, слегка, за эту мысль… – она-то как раз и идентифицирует во мне ребенка? Меркалов никогда не признает во мне… А, плевать на него».
В то же время, Костя крайне удивлен… внезапной легкой ксенофобии в себе. И боится этого. Он никогда не испытывал неприязни к кавказцам. Никакой розни, упаси Боже. «Я не должен»………..
Потом он еще думает о душевных барьерах. Удивительно: начать общаться с человеком, если с ним так во многом расходишься, не менее сложно чем вскарабкаться на какую-нибудь высоченную ограду без подступов… «Да, точно! У души гораздо больше свободы? Нет, всегда отыщется соизмеримо недоступный человек, но главное, чаще не понимаешь, что тебя точно останавливает… что? Только междометия произносишь, не можешь охарактеризовать… хм… вся жизнь из душевных барьеров…»
Свои разговоры с Игорем я никому не поверяю… так же, как все, о чем мы говорим… останется между нами, Кость.
Это тоже барьер. Стена – Оля сказала очень спокойно и серьезно…
<…>
«У Оли и Меркалова близкие отношения… все еще? Да с чего я вообще решил, что у них отношения? Может, это вообще не так.
Или… Они встречались и расстались… но у них близкие отношения – по-прежнему? Но раз она и о нашем разговоре так говорит… значит, и со мной тоже она думает…
Я хочу с ней только дружбы, она совсем не привлекает меня».
<…>
«Интересно, что же Уртицкий сказал Меркалову, когда тот попросил его издать стихи и устроить творческий вечер? Хи!.. – опять вдруг просыпаются смешливость, ехидство, воспаленная кислота. – Какой платы Уртицкий потребовал?..»
Левашов вспомнил, как маэстро несколько раз повторял после этого в студии (конечно, в отсутствии Меркалова), что тот «компостирует мозги – это всем им свойственно».
«Не подобрал ключика? Черт! А ко мне подобрал, подобрал, ко мне подобрал меня кинули меня кинули меня тянут меня кинули меня тянут…»
Продолжение следует. Предыдущая публикация здесь
