Давид МКРТЧЯН. Под водой
Рассказ / Илл.: Художник Валентина Тарасова
В конце мая над водохранилищем всегда стояли долгие, белесые вечера, пахнущие сухой полынью, речной тиной и нагретым за день бетоном дамбы. Солнце уходило за плоские степные горизонты медленно, неохотно, оставляя на тусклой, маслянистой глади узкий багровый след, похожий на незаживающую рану. На шлюзах было пусто. Громадные, покрытые бурой ржавчиной железные створы молчали, и только изредка глухой, утробный гул проносился под бетонными сводами – поток глубоко внизу жил своей темной, невидимой жизнью.
Павел сидел на самом краю волнореза, опустив ноги к неподвижной воде. Рядом на серой, потрескавшейся от жары плите лежала старая бамбуковая удочка, но он не смотрел на поплавок. Его взгляд был прикован к едва заметным, темным ветвям, которые сиротливо торчали из глубин в сотне метров от берега. Это были верхушки старых грушевых деревьев – всё, что осталось от затопленной сорок лет назад деревни. Стихия поглотила избы, сады и дороги, но эти мертвые, просоленные коряги упрямо цеплялись за дно, каждую весну напоминая о том, что когда-то здесь кипела чужая, навсегда ушедшая жизнь.
Сзади послышался тяжелый, шаркающий шаг. По гравию дамбы, опираясь на сучковатую палку, шел дед Иван Лукич – последний из тех, кто помнил этот берег сухим. На нем был заношенный, выцветший пиджак, а из-под старой кепки выбивались жесткие, как конский волос, седые пряди. Старик остановился у волнореза, долго и тяжело вглядывался в багровый закат, а потом тихо, почти беззвучно обронил, указывая палкой на торчащие деревья:
– Цветут... Каждую весну мне кажется, Пашка, что они там под толщей всё еще цветут белым цветом. Земля-то под водой осталась живая, её не обманешь бетоном.
Павел шевельнул пальцами ног, чувствуя, как от водохранилища уже тянет вечерней, сырой прохладой.
– Да ну, Лукич, скажешь тоже – цветут, – негромко отозвался он, стараясь, чтобы голос звучал буднично, без этой дедовской тоски. – Сорок лет в глуши под илом лежат. Там живого места не осталось. Рыбы одни да раки.
Иван Лукич ничего не ответил на это. Он тяжело, с натужным вздохом опустился рядом на остывающий бетон, положив сучковатую палку на колени. Его старые, скрюченные пальцы, покрытые пигментными пятнами, мелко дрожали. Старик аккуратно подтянул полы заношенного пиджака и уставился на багровеющую воду, словно видел сквозь её маслянистую толщу то, что Пашке со своим молодым зрением никогда бы разглядеть не удалось.
– Не скажи, паря, – тихо, качнув головой, прошелестел дед. – Рыба – она чужая тут. А груши те мы с отцом еще сажали, аккурат перед войной. Помню, девкой еще мать твоя покойная бегала под ними, подол задравши... Земля, Пашка, она всё помнит. Бетон этот сотрется, дамбу размоет, а Ключи наши всё равно там стоять будут. Под водой, а стоять.
Солнце окончательно упало за край степи, и багровый след на воде мгновенно затянулся глухой, синеватой чернотой. На шлюзах, мигнув, загорелся первый сигнальный огонь – ядовито-желтый, холодный, чужой для этого засыпающего берега.
Павел промолчал. Ему вдруг стало не по себе от этих дедовских слов, от мысли, что прямо под его ногами, под этой бездонной черной толщей, покоится целая вселенная, в которой когда-то смеялись, любили и сажали сады. Он посмотрел на свои руки – чистые, не знавшие тяжелого крестьянского труда, – и впервые в жизни почувствовал себя чужаком на этой огромной дамбе. Дед Лукич, сидевший рядом в ветхом пиджаке, казался последним живым оплотом, удерживающим уходящую русскую Атлантиду, в то время как они, молодые, уже плыли по течению, не помня ни корней, ни имен.
Иван Лукич тяжело вздохнул, оперся на палку и медленно, с трудом поднялся на ноги. Суставы его глухо хрустнули в наступившей ночной тишине.
– Ладно, паря, засиделись, – негромко бросил старик, кутаясь от набежавшего ветра. – Бабка, небось, чайник уже согрела. Пошли к дому.
Павел смотал леску, подхватил старое бамбуковое удилище и поднялся вслед за дедом. Поплавок так ни разу и не дернулся – рыба в этот вечер ушла глубоко на дно, туда, где в темноте и иле безмолвно стояли Верхние Ключи.
Они молча зашагали по гравийной насыпи. Две одинокие фигуры – старая и молодая – медленно растворялись в наступающих синих сумерках. А позади них, над засыпающим водохранилищем, ядовито-желтый сигнальный огонь шлюза продолжал ровно и равнодушно мигать, отражаясь в воде, которая надежно хранила чужие, навсегда ушедшие жизни.
