Сергей ЛУЦЕНКО. Три рассказа

Илл.: Художник Анна Садворс

Черепаха

(стихотворение в прозе)

К нашему дачному домику однажды пришла черепаха.

Потёртая, вся в пыли, она обречённо возилась в винограде.

Я взял в ладони это заблудившееся существо – и на меня пахнуло седой древностью, миллионолетиями.

Так пахнуло, что сердце моё сжалось от смирения и жалости.

Что она, древняя, может ныне?

И что делать мне?

В сумку положить, домой увезти? А вдруг ты погибнешь?

Искать хозяина? Вряд ли кто отыщется скоро…

Скорее всего, ты не домашний питомец. Тобою просто побаловались. Поймали – поиграли – посадили в какой-нибудь ящик, откуда ты выбралась ловко и пропутешествовала к нашему винограду…

Что же мне делать с тобою, моё древнее добродушное чудо?

В нашей маленькой Осерёде черепахи мне не встречались. Да, они любят стоячую воду, прогретую.

Вспоминаю: на сосновые опушки, на песчаные придонские бугры выходили черепахи, и там откладывали яйца…

Не оттуда ли ты? Нет, уж очень далёко – ты сама бы не доползла, а везти бы тебя не стали…

Хотя…

Постой, дай подумать немного.

Есть возле дач заросшее камышами озеро – оттуда когда-то качалась вода для полива.

Может, ты оттуда?

А если и нет, то это место не хуже, чем в пойме, поверь.

Собирайся, пошли!

Полкилометра несу тебя, и вспоминаю, как лет тридцать назад с дедушкой мы ловили здесь карасей. Тридцать лет! Не верится даже …

А вот и озеро, верней – уже болото. Здесь и вода потеплей, и тины побольше, чем в Осерёде. Здесь тебе будет получше.

К воде так просто не подберёшься – камыш поднялся до небес. А тебя надо сразу – в воду: вдруг опять занесёт не туда.

Вокруг толпятся дачи…

Постой, погоди! Вот зачем-то прокопана канавка. Неглубокая, вся заросшая травой, а водица всё же плещется, блестит. 

Давай тебя поглажу на прощанье – и ступай.

Шлёп, шлёп, шлёп, – сначала вперевалку, неуклюже, а когда водицы прибавилось, вдруг опустилась на дно – и пошла, пошла! Только травка колышется…

И всё постепенно замерло…

Прощай! Надеюсь, за это чудесное бабье лето ты успеешь приспособиться к новой своей обстановке, как-нибудь прокормишься, а на зиму зароешься в тёмный, тёплый ил. И тебя закроет, словно ещё один панцирь, могучий лёд, и над тобой будут и лететь и лететь, завывая, полночные вьюги, а ты будешь сладко спать и тебе будут сниться древние, колдовские сны…

А весной, если посчастливится, ты встретишь другую черепаху…

Говорят, черепахи живут очень долго. Я желаю тебе долгой и счастливой жизни. И, быть может, как на мгновение ты увлекла меня в допотопные дни, так и в будущее увлечёшь…

Живи! – и когда-нибудь, лет через сто, в такой же тёплый августовский день вспомни обо мне…

Лесной камень

(плавный  рассказ с неожиданной концовкой)

Опомнившись от затяжного дождя и знобящего ветра, утро занималось на удивление светлое, славное. Ночью прихватил морозец, а теперь солнышко восходило всё выше, выше – и поднимался лёгкий парок, и тихонько блуждал он по лесу, и, не успев сгуститься, незаметно таял. Сказочно стало в мире: выступившие из ночной сумятицы деревья украсились, не скупясь. То там, то здесь засверкали хрустали, а поглядишь чуть иначе – уже не хрустали это, а несметной цены алмазы, рубины, изумруды…

Тропинка вела сначала через сосновый лес, а после сломя голову кинулась вниз, к левобережной пойме, и, становясь всё более песчаной, стала рассыпаться под ногами. И вдруг – зачернела, затвердела, и первые дубы, словно добрые братья, протянули свои узловатые, могучие руки. Тонкий запах чуть подтаявшего дубового листа лился окрест, бодря и зазывая…

Вдруг прорезался клёкот – то два ястреба понеслись друг за дружкой, почти цепляя крыльями вершины деревьев. Ястребы скрылись, и Путник, наблюдавший их стремительный лёт, отправился дальше. За многие годы путь его был выверен до шага. Вот нарубленные ветки – небольшая гать, а вот, за ними – три ольховых брёвнышка, положенные вдоль тропы, чтобы миновать хлебнувшее лишку осеннее болото.

И вот легла под ноги Поляна – первая, не самая любимая. Стороны её сходились как-то уж очень прямолинейно, и не было в ней той соразмерности, которая отвечала бы настрою его души. Хотя, по весне, в апреле, когда просыхали старые травы и начинала выглядывать первая зелень, было здесь как-то особенно хорошо, уютно. Но – не сегодня… И Путник отправился ко второй, дальней, самой любимой Поляне. Всё правее забирала дорога; вот и подъём из овражка, и снова она пошла вправо, теперь ещё круче. Он остановился, тихо ахнув – в лицо смотрело набирающее высоту солнце, и узкая лесная тропинка вся сверкала и переливалась. Вдруг ему страстно захотелось стать птицей, стать хотя бы на день, чтобы не знать мучительных раздумий и забот, и летать над этими осенними просторами, и клевать хрустальные ягоды, и пить с дубовых листьев серебряную росу… Как мало надо для счастья! И как много…

Всё играло многоцветно, и солнце уже не на шутку слепило глаза, и не было в мире ничего огромней, величественней солнца. Но дорога чуть повернула, по одной ей известной прихоти, – и всё утихло, умягчилось…

Слева глубокий сырой овраг не отклонялся от дороги, справа овраги, словно годы, бежали прочь, в лесные дебри. Да, ещё один год за плечами…

Минувшая бессонная ночь давала о себе знать, но Путник, не обращая внимания на такие мелочи, шёл и шёл вперёд. Он как ребёнок радовался встрече с родными тропинками, деревьями, птицами… Из года в год бывая здесь, он возвращался домой полный сил и свежести, с новыми задумками... И вновь, из года в год, удивлялся этому чуду.

Его Поляна, никогда не зараставшая лесным быльём, почти круглая, опушённая зарослями терновника, а сегодня озарённая лучами редкого декабрьского солнца, родная Поляна ждала его. Она то гостеприимно предлагала для отдыха старинные дубовые брёвна, то протягивала подвяленные и подмороженные ягодки терновника, то по старой памяти, забывшись, приглашала для танца муравьёв. Но те спали глубоко-глубоко, и им снились летние сны… Наконец, не зная, чем угодить другу, и боясь, что он быстро уйдёт, она протянула – Нечто. Это был то ли слиток неведомой смолы, опалённой древней молнией, то ли окаменевшая кость какого-то допотопного животного, то ли какой-то доисторический минерал. А может, даже Камень, слетевший с какой-то космической орбиты. Был он бурый, почти свекольного цвета, лёгкий, но прочный, с ладонь величиной, прихотливо огранённый. Камень Путнику понравился. Он вертел его так и сяк, всматриваясь в причудливые изломы, а после обтёр заиндевевшей травой, и Камень ещё больше засветился изнутри. С такими хлопотами дело дошло до полудня.

И вот настало время – и Путник засобирался домой. Поляна опечалилась, помрачнела, даже рассердилась немного. Она старалась удержать его, то протягивая терновые и дубовые ветки, то подкладывая уютные брёвнышки, то заводя разговоры о любимых им грибах и озёрах… Даже запутать пыталась, увести в сторону, чтобы после вернуть назад, к себе, и дать насладиться передышкой, и от души порадоваться самой. Но он, решив идти бесповоротно, поклонился на прощание – и Поляне пришлось его отпустить. Она тихонько вздохнула… Или это ветер коснулся вершин? И улыбнулась загадочно. А может, это лучик коснулся его лица…

От Камня Путник всё-таки не отказался. Для кармана дар Поляны был великоват, и поэтому он нёс его в руке, и наслаждался шелковистой поверхностью.

– Кто ты? – еле слышно спрашивал он. – Ты чудо, которое мне встретилось впервые.

– А ты угадай, – глубинно шелестело в ответ. – У нас есть время. Много времени. Тебе ведь хорошо со мной?..

Дорога была та же, и, вроде, не та. Куда-то исчезли привычные старые вырубки, и овраг стал круче, и когда-то успели упасть огромные деревья, и дебри заградили пути. Но, отдавшись созерцанию Камня, человек шёл и шел, по привычке надеясь на память. Ведь он знал этот огромный лес много десятков лет, знал, как свои пять пальцев…

Он шёл домой – и ему слышались то шёпоты древнего моря, то музыка небесных сфер… Он шёл домой, но две тысячи лет пронеслись над его головой и скрылись вдали. Он шёл – и что его ждало в мире?

Ночные глаза

(из найденной  старой рукописи)

Вот уже тридцать лет меня преследует страх. Я снова и снова просыпаюсь в полнолунье, и события той давней ночи переходят в явь, и сердце моё сжимается и болит. Мне кажется тогда, что моя маленькая уютная комнатка – это лесная чаща, а мой письменный стол – это гранитный валун с плоско срезанной вершиной. За окнами же – не городская улица, а глубокая холодная чёрная река. И вот-вот в комнате закружатся тени, и раздастся волчий вой…

Много лет молчание сковывало меня – даже страшно было подумать, чтобы нарушить его; но сегодня молчать я уже не могу. Я человек одинокий, и потому бумага – моё крайнее, спасительное средство. Да и кому устно расскажешь такое? – Могут счесть понятно за кого. Так пусть эти листочки, вобравшие мой ужас, мирно спят в ящике моего стола, среди всякой ненужной всячины. Может, после моего ухода, когда на свалку будут отправляться старые вещи, тогда и попадутся кому-нибудь на глаза эти скромные записки. Всё же надеюсь, что, несмотря на все недочёты, кому-то пригодятся они, наведут на какие-то нужные мысли; авось, не пропадут они бесследно, как многое, очень многое в нашей жизни…

Что и говорить, необычный случай со мной приключился. Даже из ряда вон выходящий. Постараюсь описать всё точно, безо всяких словесных излияний – так будет лучше для всех. Зовут меня просто: Пётр Иванович. А фамилия моя… Хотя какая разница, как она звучит, ведь проверить мой рассказ всё равно уже не получится. Нет, обманывать я никого не буду – это молодые охотники пусть приукрашивают, самоутверждаются. Я же человек пожилой, степенный, даже, можно сказать, бывалый: до того, что со мною стряслось, не одну сотню вёрст отшагал со своей «тулкой». И по сибирской тайге довелось побродить, и волжские плавни повидать, и вологодские болота пощупать. Всякое было, а вот с такой силой никогда сталкиваться не приходилось. И потому, слушая разные страшилки, раньше только в усы себе посмеивался. Всю-то жизнь – на инженерной должности, как-никак. Ни Бога, ни чёрта не боялся, только в механику верил... До поры…

Ну, ближе к делу. Автобус по моей просьбе приостановился на повороте лесной просёлочной дороги, и уже без меня отправился по своему маршруту. Я же остался один среди огромных лиственных лесов. Неспеша надвигался тихий, ясный августовский вечер. До ближайшей деревеньки было километров тридцать, и меня это вполне устраивало. Мне хотелось несколько дней побыть одному, отдохнуть от городской суеты, а главное – поохотиться. Уже не в первый раз меня приманили эти места, богатые разнообразной дичью, в частности, волками. А в последнее время волки и вовсе потеряли всякий страх: местные жители то и дело рассказывали самые невероятные истории об их кровожадности и смекалке. Ну, это меня и раззадорило. Да и помочь хотелось немного…

Я направился на запад и, пройдя наугад несколько километров по невероятной чащобе, вдруг очутился на большой поляне. Трава на ней была необычного цвета, какая-то изжелта-зелёная, – и очень низкорослая, словно вытоптанная тысячами ног. Зато дубы, окружавшие поляну, были просто гигантские. Наверно, им было много сотен лет. А самое главное – ближе к северному краю поляны возвышался невесть откуда здесь взявшийся гранитный валун. Вершина его была ровно срезана – словно бритвой. Самый старый, самый могучий дуб протянул свою ветку к этому валуну, и почти положил её на гранитную макушку. А на противоположной стороне примостился другой камень, гораздо меньший – и весь изборождённый, как бы обветренный. Сразу оценив преимущества такого места, я, не откладывая, взобрался на большой валун. Он оказался тёплый и совсем гладкий; ружьё и рюкзак были со мной. Вокруг стояла необыкновенная тишина, только птички посвистывали, а воздух разливался чистый и живой. Чего ещё желать? Костёр я решил отложить на раннее утро, когда малость прозябну. Поев хлеба и сала, глотнув чаю из термоса, я и вовсе разомлел от такого уюта. Лёжа на спине, всё любовался на белое и пушистое облачко, плывущее по краю неба. Ружьё, в одном стволе которого была картечь, а в другом – пуля, лежало под рукой. О чём тогда думалось, уже не помню. Но, видно, пришло на ум что-то хорошее, если и час, и другой промелькнули, как одно мгновение. Может, и вздремнулось тогда немножечко, не знаю…

Меж тем стемнело. Я, довольный, освежённый, притаился на валуне в ожидании добычи. Поляна лежала как на ладони. Облаков почти не было, луна светила вовсю, и чёрная стена леса казалась оттого ещё чернее. Я всматривался до того прилежно, что у меня заныли глаза. Теперь время тянулось, как черная резина. Вдруг, ближе к полуночи, какая-то тень мелькнула на противоположной стороне поляны. Нет, это не обман зрения! Я сразу насторожился. То, действительно, оказался волк. Я медленно, чтобы не спугнуть его, поднимаю ружьё, целюсь – и вдруг… Нет, никто не поверит! Волосы зашевелились у меня под фуражкой, и сердце похолодело от ужаса. Раздался резкий свист – и тот странный камень на противоположной стороне словно распался, исчез, и  на его месте оказался огромный, весь седой старик в сером плаще. Я не мог поверить своим глазам! И тогда я впервые в жизни перекрестился. Волк вдруг завыл и приблизился к старику, и тот положил руку ему на голову. И сразу же со всех сторон на поляну вышли волки – десятки волков! Они обступили старика и ластились к нему, и скулили, как щенята.

Представьте моё состояние, когда, немного поиграв с волками, старик направился к моему валуну. От ужаса потеряв голову, я схватился руками за ветку древнего дуба и полез по ней всё выше. И тут волки увидели меня! Они завыли, защёлкали зубами, стали прыгать на мой валун. Они допрыгивали почти до самой его вершины, и несдобровать бы мне, если бы не ветка! Старик же, не обращая на меня никакого внимания, тихо засмеялся, и произнёс что-то непонятное, певучее. И разъярённые звери, секунду назад пытавшиеся меня схватить, вдруг присмирели. А после они все пошли след в след вокруг камня…

Я очень боялся смотреть на старика, особенно меня страшили его глаза. Нет, это не передать! Мне казалось, что они бездонны, черны как могильная ночь, и что если я взгляну, то уже никогда не вырвусь оттуда. Ночные глаза… От этих мыслей в голове у меня потемнело, внезапно пронёсся странный, небывалый ветер, всё закружилось, и я, чувствуя в сердце ледяные клыки страха и боясь вот-вот сорваться с ветки, крепко зажмурился. Какое-то замогильное ощущение охватило меня… Не помню, что шептал тогда, наверное: «Господи, помилуй! Господи, спаси и сохрани!» Сколько времени прошло, не знаю – может, минута, может, час…

Когда я пришёл в себя, волки были уже на краю поляны. А впереди стаи двигался огромный седой волк. Ужасный седой волк! «Ужасный… – но злой ли?» – думаю часто теперь. Ведь тот старик мог запросто мне отомстить за своих подопечных, которых я раньше перестрелял немало, запросто мог добраться до меня и сбросить с ветки. Но он почему-то не сделал этого. Почему? Не знаю, лишь догадываюсь…

Как только небо просветлело, я тихонько спустился на мой валун, а оттуда, не медля, направился в ближайшую деревню. Попал туда к вечеру, благополучно отшагав приречными лесными дорогами несколько десятков километров. Даже перекусить не останавливался – есть мне совсем не хотелось. А вот жажда мучила ужасно.

В деревне я никому ни о чём не рассказывал, но, видно, лицо у меня было такое, что люди удивлённо рассматривали меня. Только в автобусе немножко и отпустило. Именно тогда понял я, что ружьё никогда больше не будет мною руководить. Понял, что отнимать жизни – больше не смогу. Так моя охота сошла на нет…

Да, что и говорить, необычный случай со мною приключился. Всего словами не выразишь, особенно с непривычки. Это ведь только малая тень того, что со мной стряслось. Да не в этом и дело – пугать кого-то мне не нужно; самому бы от страха избавиться! Не в дебри суеверные завлечь хочу того, кто строчки мои прочтёт, а предостеречь от излишней самонадеянности. Многое в мире от нас до поры закрыто бывает, а когда откроется – тут или на пользу обернётся, если человек рассудит правильно, или бесполезно исчезнет, сгинет. А то и, чего хуже: заплутает душа человеческая, сердце надорвётся… Меня-то вот, например, эта история на такую дорогу вывела, о которой в молодые годы и помышлять-то не мог. На молитвенную дорогу…