Светлана ЛЕОНТЬЕВА. Из цикла «Непокорённая страна»
Под музыку рифм Валентина Васильевича
На илл.: Памятник Александру Герцену на Тверском бульваре в Москве. Открыт в 1959 году у здания Литературного института им. А.М. Горького (Дом Герцена). Скульптор – М.О. Мильбергер, архитектор – К.М. Сапегин
***
Мне помнить прошлый век вовек дано,
мой прошлый век – из тополиных веток,
«Артека», комбината, из кино,
из санок, горок, у крыльца – соседок.
Я в первый раз курила с голытьбой
там, у сараев и была счастливой,
о, как меня любили, Боже мой,
и как сама я тех людей любила!
Любила – в смысле «и сейчас люблю»!
Там каша с маслом и блины там тоже с маслом
и на дрожжах! Со всеми двадцатью
ингредиентами – кефиром, солью, мясом!
Мне помнится: сметаною намазан
лежит вот этот блин и пахнет Пасхой
на маленькой тарелочке. Жую
и запиваю из стакана квасом!
Полезно всё! И курица, и мёд,
говядина, свинина, рыба, яйца,
кефир и творог, борщ и бутерброд
из докторской,
из краковской,
финляндской!
Над Волгою моей летает чайка
и песню распевает сладко чайник.
И мы не погибаем. Не кончаемся.
Мы начинаемся!
Мне мама платье шьёт
из шёлка настоящего! В ладонь
его возьмёшь, он – бабочкины крылья,
стрекозья ладанка и шея лебединая,
пчела, что в чашечке цветка – такой же он!
И всё, что было, нам во благо всё!
Любое крошево, морковь, картофель, гречка,
пломбир, шарлотка и томатный сок,
любое слово – свет,
любая встреча!
Все яблоки полезны! Сорт любой,
полезен хлеб – ржаной, батон в сметане,
какао, кофе, чай: всё есмь любовь!
«А ну-ка отними!» конфет названье.
Я так светла, что помню прошлый век,
я так полуночна, что помню сон прошедший,
ушедший, потаённый, нас нашедший
и до сих пор нас ищущий, Ковчег!
2.
Я кланяюсь тебе, СССР,
Я присягал твоим знамёнам красным!
Валентин СОРОКИН
…Я там схоронила отца, в той стране, коей нету.
Там в школу ходила советскую. Нет такой школы.
Страну нашу с карты изъяли и сжили со свету
и флаг наш попрятали, красного цвета, который.
Мне стыдно, что так обошлись с дорогим и любимым,
до боли любимым, до боли нас любящим тоже!
Мы сами виновны, что мы отреклись, вдруг покинув
страну нашу ту, что вросла в нашу детскую кожу.
Но я до сих пор всей имперской культурой от века
советскою чую строкой, этим пламенем чую:
осталась широким, общественным я человеком
из БАМ-а, из ГРЭСС, покорения космоса, чуда!
И мне там тепло, я храню пионерский мой галстук,
значки, сувениры и книги в тугих переплётах,
и нет государства, но я в том живу государстве
с царём в голове
и с вождём в голове,
и с народом!
И в сердце с огромной Божественной, папиной верой,
пусть ватница – я, колорадо и орк, и пускай тычут пальцем.
Но лучше отваги и мужества нету примера,
пошла на Голгофу страна, чтобы нам с ней остаться.
Кричали – распни её – те же, кто Богу кричали:
разбойники и проститутки, и воры, и звери.
Но свет её звёзд, что погасли, свет звёзд её алых
меня греют более, чем обещание будущей эры.
А было такое – стреляли, рубили ножами,
топтали, раскалывали, крали нефть, газ и пашни,
сожженную в пепел страну вновь сжигали в пожарах.
Но даже от мёртвой, но ввек неубитой, им страшно!
3.
…осенённый огнём революций
В.В. СОРОКИН
Сто раз читала то, что Ленин жив.
Он жив, когда он мёртв, он жив всегда.
Лежит он кубиком, лежит он грудой льда,
лелея свой непокорённый миф.
Конечно, жив. Не мумия, нет, нет.
А если мумия, то вам тогда зачем?
Звезда упала, но её сияет свет
всех революций, войн, ГКЧП.
Лежит, лежит и пусть себе лежит.
А я могу, коль некому, его
купать, лелеять маслом древа «ши»
и выковыривать из мяса червяков.
Огромный лысый череп, хрящ и кость
с формальдегидным уксусом смола,
с хрусталиками золота взять в горсть,
я бы смогла. Конечно же, смогла.
Конечно, ошибался: грех и страх,
кто без греха,
кто без иных преград?
Особенно мне жалко Храмы: так,
что я сама хотела б закопать
его в могилу иль в Кремлёвскую стену,
вот в эти красные, что небо, кирпичи!
Но это значит, что предать свою страну,
предать родителей, что верили ему.
Нет.
Не могу.
Хоть вой, а хоть кричи!
Я не предатель. Не двурушница. Не блудь.
Не падла, не подстилка и не зверь.
Пускай живут, пускай себе живут
весь пантеон, не трогайте теперь.
Ты – моя святость, Гегель-скиф, Лакан,
святой страды Господней малый круг!
История рассудит, кто тиран,
а кто ей настоящий верный друг!
4.
Подсолнухи искрятся и цветут,
От них заросший золотится пруд.
В. В. Сорокин
Я так хотела поступить на ВЛК-а!
Что на Тверской, дом двадцать пять, где площадь!
Где памятник поэту на века
такой звенящий, искренний, хороший.
Склонил он голову кудрявую чуть-чуть,
чтоб видеть нас: мужчин, детишек, женщин.
Казалось, от метро недальний путь
до института. Но такой путь вещий.
Стремительный! О, как на нас смотрел
сам Александр Сергеевич, спешащих,
вдоль магазинов и контор, повдоль «Самвел»,
«Макдональдса», призывами звучащих.
Ах, ВЛКашники мои! И вы, и вы,
любившие пронзительные строки,
здесь шли! Я помню время нулевых.
А мы сейчас живёт на цифровых –
о них предупреждал поэт Сорокин!
Не просто говорил он – душу рвал,
что мы пригрели эти цифры ненароком,
вот также змеи жалят наповал
в подсолнухах, пригретые Ван Гогом!
5.
Москва, соборов золотые главы…
В.В. Сорокин
…и вся Москва моя – Тверской бульвар,
троллейбус. Житие на Добролюбова,
тогда студенты пили «Солнцедар»
из тоненькой бутылки в виде тюбика.
Все башенки Кремля, все витражи
и здание огромное Правительства.
Хотелось так печататься неистово,
неистовее, чем так просто жить.
Тогда вовсю распался СССР,
на части раскололся, став республикой,
и наливной в колосьях сникнул серп,
и молот потускнел с высотки Кудринской.
А нерезиновая полнилась Москва
резиновыми девками в стрип-шопе;
была одна задача – выживать
наперекор надменнейшей Европе.
И вся Москва моя: ждать – иль не ждать
на остановке транспорт у подъезда?
Повдоль домов во все три этажа
идти пешком до Дмитровского съезда?
Моя Москва, люблю твоё кольцо:
спираль внематочную, как дитя плаценту.
Для вас Москва – бульварное крыльцо,
а для меня порез её зубцов,
но даже эта боль во мне бесценна!
6.
Всё равно оглянусь я, хоть Ветхий Завет запретил.
Всё равно оглянусь я на время моё в СССР,
теперь осуждать нам любого вождя нету сил.
Да будешь теперь не судим, не поруган, не сер!
И высек на камне мудрец то, что это пройдёт,
имея в виду и беду, и тоску, и печаль.
А я оглянулась, хоть мне запретил гневно Лот,
жену потерявший. Мне Лота безумнейше жаль.
И в русских народных поветриях есть ритуал,
в шаманских потребах и в музыке там, где Орфей,
но помню я школу свою, помню парту, пенал,
и помню я годы учёбы в моей первоклассной Москве!
Оглядываюсь
каждый раз, без того не живу,
имперских амбиций своих неизбывно полна.
Не жаль, превращусь коли в столп соляной наяву.
Уже солонеет под платьем прямая спина!
7.
ДИАЛОГИ С СОРОКИНЫМ В. В.
В. В. говорит: Ивашла. Ива шла… ива шла.
(смотрите его интервью на рутьюбе и здесь!).
С. Л. – то есть я. Ну, пустая моя голова,
так мало ему я звонила и нощно, и днесь!
Так мало звонила. А время сквозь пальцы текло.
В. В. говорит: Что Урал – водопады, тайга,
озёра, просторы, дубы. А в том дубе – дупло
большое такое. Там селит птенцов пустельга.
В. В. говорит: Что Ивашла – неведомый край,
там люди живут: там татары, чуваши, мордва,
и речка Чувашинка, Южный роскошный Урал,
и северный есть от Коссинского камня Тура.
В. В. говорит:
Десять тысяч призвали на фронт,
вернулись две тысячи, и никого, кто в плену.
Башкиры смелейшие люди, крепки испокон,
особенно наш, сталеваров, отважный район,
я сам металлургом работал, я близок огню.
С. Л. то есть я, вопрошаю: А, как вам Ока?
(Мы в Болдино были тогда, в этом крае Большом!).
Река, как река. Не сравнится с моей Ивашлой,
такие там песни звучали во все берега!
Вы знаете, Лермонтов не городской, из села?
Вы знаете, то что наш Пушкин в деревне возрос,
в селе подмосковном Захарово юность прошла?
А я из Ивашлы. Её в своём сердце принёс!
И вам – на ладони.
Шла ива.
Шла ива.
Шла.
Шла.
И вам прямо в руки. Держите её, как дитя.
А нынче на хуторе пусто. Лишь ко-ло-кола
незримые в небе звучат. И звучат. И звучат.
О чём эта песня?
Да Бог её знает, о чём.
На Кана-Никольском заводе оплавилась медь.
В Башкиро-Бурзянском трава по угорьям течёт
с Ногайского тракта поныне, и в прошлом, и впредь.
А ныне пустынно. Кресты полусгнили мои.
Не все мы могилы отпели, оплакали там.
С. Л. говорит: Там из древности богатыри,
я слышала, были, водились, воссев по буграм!
А ныне крапива, бурьян да краснеют репьи.
В. В. отвечает: Вовек не сбегу, не предам.
(Я помню концерт в ЦДЛ!
ВЛКашные дни!
И песни В. В. про бугристую реченьку Кан!)
Фонемы башкирские, эти звучащие «ша».
В. В. отвечает мне: Словно бы Ивушка шла!
А как ей с горы-то. А как ей с горы-то шагать?
Корнями вцепилась она в эту стылую гать,
и, словно с обрыва девицей вся в лентах и снах
склоняется ниже, целуя землицу в уста.
А если про власть? То, кого же вы знали, В. В?
О чём вы жалеете, право?
Не надо жалеть!
Ещё вспоминаю, как крестит вдогонку рука,
как он по-отцовски
глядит. Сколько много тепла!
…Учиться хотелось божественно на ВЛК!
Помог мне В. В.
Я училась.
И я там была.
