Виктор БОЧЕНКОВ. Сестринский корпус
Исторические перекрёстки одного из зданий Шамординского монастыря
Как недавно сообщило на своей страничке ВКонтакте Управление по охране объектов культурного наследия (ОКН) Калужской области, в июле обрел предмет охраны так называемый западный сестринский корпус (ранее жилой дом) в составе ансамбля Шамординского монастыря. Понятие «предмет охраны» включает архитектурно-художественные особенности, историческое использование, мемориальные аспекты, разные другие характеристики, которые не подлежат изменениям. Корпус был построен в конце XIX – начале XX веков.
Святыня и комбайн
Шамординский монастырь, наверное, в особом представлении не нуждается. Эта обитель на берегу реки Серены в 15 километрах от Козельска была основана оптинским старцем Амвросием. Свое поместье пожертвовала помещица Александра Ключарёва (в иночестве Амвросия). Господский дом был обращен в домовую церковь, освященную в 1884 году. Под покровительством Ключарёвой находилось несколько сирот и бедные вдовы.
Дальше, вплоть до революционных потрясений, шло постепенное развитие монастыря. Сам комплекс сложился в конце XIX – начале XX веков. Основные строения были выполнены из красного кирпича в едином псевдорусском стиле, что было для того времени характерно. Для строительства основали кирпичный завод. Деньги пожертвовал торговец чаем Сергей Васильевич Перлов. На его же (и его жены Анны Яковлевны) средства строилась большая часть зданий.
8 июля 1901 года, на праздник Казанской Божией Матери, шамординская община получила статус общежительного монастыря и стала именоваться Казанской Амвросиевской женской пустынью. В том же году было завершено строительство каменного собора (архитектор Сергей Шервуд). Он мог вместить до пяти тысяч человек.
При обители были богадельня и больница, водонапорная башня. К югу от собора расположились два жилых дома – корпуса сестринских келий. В монастырском хозяйстве была типография, иконописная, обувная, швейная, ткацкая, гончарная мастерские. В Шамординской обители прожила 21 год сестра Льва Толстого Мария Николаевна. Писатель неоднократно бывал у нее.
После закрытия в 1918 году монахиням и послушницам разрешили остаться, если они организуют сельскохозяйственную артель. Обычный по тем временам ход. Так продолжалось недолго. Потом…
В Казанском соборе разместился сельскохозяйственный техникум. Росписи были уничтожены, здание разделено на два многокомнатных этажа. Большую их часть использовали под учебные классы. В алтаре поставили комбайн – наглядное учебное пособие. А сестринский корпус стал использоваться как жилой дом. В 1950 году здесь поселился приехавший из Тбилиси в Козельский район учительствовать Булат Окуджава. Он провел здесь почти год.
Наличники бывают разные
Из-за неровностей рельефа сестринский корпус имеет разную высотность, и сохранение высотных отметок должно при взятии на охрану остаться прежним. Таково одно из условий. Северный его фасад – одноэтажный, южный – двухэтажный. Дом выстроен в виде уголка.
Те слова, к которым мы привыкли в повседневном обиходе, в архитектуре имеют совсем другое значение и звучат необычно. У сестринского корпуса есть, например, лопатки. Это вертикальный плоский и узкий выступ на стене здания. Лопатка слабо выделяется из плоскости стены на всю ее высоту.
Окна обрамляют каменные наличники, и тут они не простые, а с ушами. Так называют симметрично расположенные выступы в их верхней части. У некоторых ушей бывают даже серьги, но сестринский корпус – не тот случай.
Архитектор отметит дентикулы (они же «зубчики», они же «сухарики») – ряд небольших прямоугольных выступов, которые выстраивают в горизонтальный пояс под карнизом. Это тоже особый декор. Отметит сандрики, кронштейны, филенки, многое, что требует отдельных определений и пояснений. Но главное: дом – часть единого ансамбля, имеющий в том числе мемориальную ценность.
Окуджава: pro et contra
Есть, если можно так выразиться, два Окуджавы.
Один известен как автор трогательных лирических песен, участник бардовского движения, так называемой «эстрадной поэзии», собиравшей когда-то огромные залы, даже стадионы, как ни трудно в это поверить сейчас. Отчасти то была «плакатная» поэзия, посвященная великим социальным сдвигам в обществе, его успехам, с демонстративной социальной значимостью и декларативной гражданственностью. Параллельно возникло другое течение, «тихая лирика» с размышлениями об истоках, о нравственной сущности человека, о своих корнях и малой, но милой, «неприметной» родине…
Это – в самых общих, предельно условных, чертах.
Особенный интерес к поэзии совпал с постепенным отказом от командно-мобилизационных форм управления; лирика позволяла напрямую и с особой искренностью высказать, что накипело, назрело, думалось, держалось в себе, не обретая выхода…
Прозу Окуджавы критиковали в том числе за незнание истории, и для того были основания. А фильмы остались в своем времени. «Женя, Женечка и «Катюша» по его сценарию – лента беспощадно слабая, даже глупая, как там ни старается Олег Даль.
Наши дни характеризует откровенный перекос в непомерном прославлении одних и едва ли не намеренном замалчивании других имен. Многим ли что-то скажут имена Бориса Примерова, Анатолия Жигулина, Эдуарда Балашова, Алексея Прасолова, Валентина Сорокина, Бориса Ручьева, Владимира Соколова, Василия Федорова, Николая Старшинова, кстати, тяжело раненного у нас на Гнездиловской высоте?.. Художественное качество их произведений высоко, и значимая часть их наследия – бесспорная классика. Но на слуху – Окуджава.
Оценка предстоит
Что он такого сделал?
Начинал со стихов о Ленине (в калужской газете «Молодой ленинец» в 1955 году – аккурат ко дню рождения вождя, 22 апреля). Закончил «одой» ко дню рождения Чубайса, с которым дружил. Символичная парадигма.
В 1990-е годы откровенно признавался в интервью, как «косил» от фронта, хотя сначала ушел на войну добровольцем. Окопная действительность передовой и ранение развеяли юношескую романтику. Окуджава стал добиваться перевода в запасную часть, где, впрочем, оказалось нелегче.
В «перестройку» прямо говорил, что между фашистской Германией и Советским Союзом не видит никакой разницы. «Я тоже был фашист, но только красный», – так и брякнул в одном из интервью. Но… Выходит, что и «десятый наш десантный батальон» – тоже фашистский, только красный? И «Бери шинель, пошли домой» – тоже про фашистов? Понимал ли Окуджава, что своими словами перечеркивает все что написал? Как он с таким двуличием жил?
А рассуждения о памятнике Шамилю Басаеву в программе «Поверх барьеров» на радио «Свобода» 29 июля 1995 года? Оправдывая действия террориста, Окуджава утверждал, что ему, наступит время, воздвигнут памятник, хотя все то, что Басаев совершил, конечно, трагично. Вот те и «надежды маленький оркестрик под управлением любви». Попробовал бы он сказать это в глаза женщинам, которые были захвачены басаевцами в роддоме в Буденновске в июне 1995 года, один на один!
Почему-то меня нисколько не удивляет, что биографию Окуджавы написал для книжной серии «Жизнь замечательных людей» Дмитрий Быков. Этого писателя теперь нельзя поминать всуе. Нужно оговориться, что Федеральной службой по финансовому мониторингу он внесен в перечень террористов и экстремистов, Минюстом России признан иноагентом. Имя уж наполовину забылось – рекламы не стало, а творчество таково, что без нее не живет. А в 2015 году на книжном фестивале «Красная площадь», приуроченном к 70-летию Победы, портрет этого писателя красовался на широченном экране у собора Василия Блаженного. Другая, как говорится, история. Но если мы хотим «воспитывать патриотизм», нужно определяться, с какими именами.
Окуджава – особое социокультурное явление, где качество стихов или прозы, не слишком-то выделяющихся из общего литературного потока, самих по себе, в отрыве от остальной биографии, деятельности, «раскрутки», скандалов и склок, – перестает играть значимую роль. Ни широкой гражданской тематики, ни глубинных социальных обобщений художественный мир Окуджавы не вместил. Вместе с тем «Грузинская песня» (про виноградную косточку), «Молитва Франсуа Вийона», ряд других узкоинтимных стихотворений останутся и будут помниться долго. Поэт порой живет ради одного стихотворения. Так заведено.
Сестринский корпус в Шамордине стал частью его биографии, и этого тоже не отнять. Непредвзятая оценка его личности и творчества, со всеми pro et contra, включая морально-этические аспекты, еще предстоит. Как это повлияет на коммеморативную практику, конечно, вопрос особый. Но нужный.
Источник: «Весть»
