Евгений МОСКВИН. На поэтическом биеннале
Фрагмент из романа «Лечение водой» / Илл.: Художник Эдвард Хоппер
Костя пребывает в таком неимоверно возбужденном состоянии последние полторы– две недели… В результате он почти перестал общаться с кем-либо еще, кроме Оли. <…> Все случившееся… как перестроило ему сознание. <…> Механически нездоровые, воспаленные змеи. Гонговый удар в голове – остановился.
И сегодня весь день. С самого утра.
«…Да, да, и у Оли тоже, у нее тоже нет времени общаться с кем-либо еще, кроме меня…»
Или все-таки… она с Меркаловым?
«Но ведь она ругалась с ним по телефону. И вообще если все соединить воедино… в лаборатории она освобождается вечером… и конечно, сразу идет домой и звонит мне. Она так <…> и сказала, когда я спросил, как дела – ничего нового, днем – в институте, вечером в лабе! Да, это подтверждает.
А впрочем, какая разница, мы просто друзья…»
Но Костя все время теперь думает об отношениях Оли и Игоря Меркалова.
<…>
«Чурбан, мусульманин… <…> Издевался над ней, сделал из нее… рабыню – а она будущий ученый! Как он… как это во–об–ще–мо–жет–быть?
Да нет, у него это генетически заложено…» <…> И Левашов вдруг чувствует эту вспыхнувшую ксенофобию. «Поразительно, я ведь никогда таким не был!»
<…>
Он представляет себе… как Меркалов – когда уже заманил ее к себе… Все. Теперь она его собственность, должна только стоять у плиты, либо мыть полы. И Меркалов начинает тупо клевать башкой – от ее несогласия и позывов, что ей надо идти в институт. У него просто что-то отключилось в мозгах – все, она теперь на его территории – зачем учиться?..
«Это нелепо, это невообразимо <…>… как он мог?!»
И тем не менее.
«Да, он так себя вел, точно… Раз она приехала к нему домой – она на его территории. Куда ей может быть нужно? Это не дозволено по традициям. Таковы мусульмане.
Нет, я не должен так говорить…»
<…>
Костя прекрасно понимает, что все эти мысли вызваны лишь завлечением <…> – из Олиной настоятельной интонации, с которой она сказала: «У меня есть молодой человек!»
«Все мои мысли как струйки потекли из ее блокировок... Она врет так, чтобы я чувствовал ее вранье».
«У меня есть молодой человек!» – обрубает Оля.
И начинаешь балансировать на канате…
<…>
Потом его сознание расправляется в оберегающей, мягкой теплоте, исходящей от Оли. Левашов чувствует это прямо каждой клеточкой <…> «А когда мы разговариваем… как это прикольно, замечательно – говорить ей все. Просто по–дружески – болтать, совещаться до бесконечности… <…> И именно в тяжкую минуту я нашел себе поддержку – а не когда-то еще! <…> Это что-то волшебное… тонуть в теплой неге – так задушевно...
Просто дружить с Олей <…>. Удивительно, почему у меня нет к ней ничего большего…»
<…>
«Оля специально хотела, чтоб я услышал ее ругань с Игорем?.. Может, после нашего разговора в кафе она подумала, что я отдалюсь – раз она говорит, что у нее есть молодой человек… поэтому решила притянуть меня! Да, вероятнее всего!.. <…>
Но что если она вообще изобразила эту ругань? <…> Но с другой стороны… да, конечно, он мог позвонить ей во время нашего разговора, и она… но абсолютно точно, что она хотела, чтоб я это услышал. <…>
*
– Знаешь, я же, на самом деле, мало с кем дружу в нашей студии. <…> Слушай, на всякий случай хотел напомнить… никому не говори, что мы с тобой общаемся.
– Разумеется. Это будет нашей тайной.
– Господи, как же удивительно, что я нашел тебя. Ты такая особенная!
– Ну… спасибо, – отвечает Оля в трубке открыто и просто.
– Как странно, что я тебя знаю уже долго, а мы не общались раньше, – он лежит на подушке; весь размяк от теплоты в свете бра. – Ведь ты все время была рядом.
– Так часто бывает, что родственные души, обитая рядом, совсем не замечают друг друга. До поры до времени.
– Согласен, – вторит Костя завороженно…
*
<…>
«Олин голос, когда мы беседовали по телефону. <…> Он был таким <…> баюкающим, лилейным, будто ласкал меня перед сном. Казалось, вот сейчас мы перейдем на любовное перешептывание».
Сознание Кости как растворялось в этом голосе… волшебно проникающем в самые глубины души… и приятно <…> до жути.
«Я Оле нравлюсь, я!<…>»
В голове у него все играет– дирижирует. Как всегда эти горячие всхлипы мозга… пальцы, пальцы касаются извилин – искрами!
<…>
*
– Ты и правда мою боль залечиваешь – своей теплотой, – озаренно произносит он <…> вечером в пятницу; в их следующий созвон. – Гораздо проще бороться с этой возней, мерзостью, мелочностью. Главное, что ты действительно понимаешь меня! Я это чувствую, по-настоящему.
– Да, Кость, конечно.
Он лежит на кровати и в глазах – призрачные отблески; от далекой лампы над столом, но он сам так размяк, что кажется, теплый, задушевный свет растворил взгляд.
– Ни одна девушка до этого не понимала меня. Все только хотели заставить бросить литературу… А я ведь просто хочу зарабатывать своим делом. Разве виноват я, что это ничего не приносит? Но это, может, скоро изменится – я говорю тебе. Все равно все это неважно.
– Кость, я не похожа на других, я знаю, конечно. Но я прекрасно вижу, что за человек передо мной, поэтому... Ты видишь в жизни то, чего не видят другие. И у тебя есть цель, для тебя это важно – и что тут непонятного…
– Вот–вот, деточка, я и говорю, как же можно тебя за это не люби–ить, понимаешь? – Костя говоря, даже восторженно выставляет вперед руку. Он чуть–чуть специально ввернул в разговор эти слова? – Слушай! – вдруг как резко «пробуждается», но лежит в той же позе. – Ну мы встречаемся в это воскресенье?
– Конечно, как и планировали. Будем всегда теперь встречаться по выходным.
– Вот и отлично, – он произносит уже вальяжным, дружеским тоном. «Это прикольно и классно – именно им говорить».
– Слушай, а может, завтра встретимся? Тебе приходило письмо от Уртицкого?
– Приглашение?
– Да. На поэтическое биеннале – завтра в субботу.
– Приходило.
– Сходим? – предлагает Костя; и вдруг ехидно рассмеивается. – Чтобы он еще разок меня полил! Хотя он вряд ли станет теперь уж… Никакого резона. Да ему и не до того будет… на свои критические статейки набираться впечатлений – вот что он будет делать. Собирать их в мешок, как монеты.
– Что? Статейки или впечатления? – озорно спрашивает Оля.
– Да и то и другое, Господи, Боже мой!
Они оба заливисто смеются.
– Ну что? Идем?
– Нет-нет, я завтра никак не смогу. В воскресенье встречаемся, завтра – точно нет. Уйма дел, Кость. Отчеты надо писать в лабу.
– У меня такое впечатление, что ты сидишь в лаборатории с утра до вечера…
– Так и есть.
– Да, я знаю, в принципе… – говоря, он чувствует тайную, радостную смешинку от ее ответа. – Ну что ты, даже ради меня не бросишь отчеты?
– Нет– нет, их я не брошу ни– за– что! – нараспев произносит Оля. – Но и не больно-то мне хочется идти к Уртицкому.
<…>
– Хорошо. Но мне придется… Чтобы быть на виду до… вручения премии.
– Да, это разумно. <…>
После она прибавляет: «Пока тогда. До встречи в воскресенье».
Они прощаются, Левашов кладет трубку.
«Воскресенье, да… нужно дождаться воскресенья».
Тут вдруг он видит, что дисплей мобильного засветился – Оля написала ему смс.
Открывает сообщение…
«Эх, Игорь говорит, что будет завтра читать стихи на биеннале, так что мне все-таки придется туда прийти. Я никогда не пропускаю, когда он выступает. Так что все же увидимся».
У Кости все испуганно екает, обиженно сжимаясь, затаивается внутри… Не то даже слово, ка–а–ак!!. Игорь Меркалов!
…но он буднично отвечает Оле: «Хорошо! Я и сам буду рад услышать его…» – так, будто ничего особенного не случилось. И представляет себе, как это же бормочет в телефонную трубку. Буднично, сухо.
А в душе…
«Вот как! Вот тебе и раз… Меркалов с ней, они встречаются! А я-то думал, ты только с мышами возишься в лаборатории… Но ты же никуда не ходишь вроде… Ты только приходишь домой и со мной разговариваешь… А вот, значит, что на самом деле… Конечно, Меркалов существует. А я сомневался! И с чего я думал иначе?.. Но ведь она изображала и… – он осекает себя. – Ладно, больше это не имеет никакого значения………………………………………………………………….
Все плохо, черт дери. Везде одни тяготы и боль! В премии тоже ничего не сложится и в журнале отказ на роман напишут… сколько черноты разом навалилось отовсюду! – почему, почему?»
<…>
Потом уже ночью Костя еще раз прочитывает ее смс. Она никогда не пропускает… когда Игорь читает стихи.
За ее словами чувствуется оттенок… намеренно показного, ложного пафоса. А еще точнее – фальшивый гонор. Да, эти нотки улавливаются. Оля «чрезвычайно почитает своего молодого человека, поклоняется ему. Он для нее – всё».
«Она «специально создает мужчинам ложные почести» – так выходит?»
*
Биеннале проходит в одном из московских литературных кафе, довольно внушительном, двухэтажном. В широком зале расставлен солидный фуршет, и все забито литературной общественностью.
Этот серый пасмурный свет, льющийся в верхние квадратные форточки… но блюда сияют очень привлекательно – у Кости, как только пришел, сразу появляется аппетит, почти против воли…
Он понимает: Уртицкий так настойчиво звал всех студийцев именно из–за фуршета. (Фуршеты – слабость маэстро, – в нем всегда просыпается «солидарно голодающий писатель»). Левашов пока не видит никого из студийцев, вообще только несколько знакомых лиц и… Уртицкого. В одной из группок (тарелки на весу тоже притиснуты друг к другу).
Костя не ошибся, говоря Оле, что Уртицкий попритихнет по отношению к нему. Так и есть. Ведет себя совершенно как всегда, кивнул Косте… И скулы как всегда чуть окислены улыбочкой – ничего необычного. Он что-то рассказывает – видно перетирает косточки знакомым писателям. Манерно крутит в воздухе указательным пальцем, а потом слышен его пронзительный, шкодливый, почти детский смех.
Меркалов не выступает в тот вечер. Костя пришел, когда чтения уже кончились, но Меркалов в них не участвовал, он появится еще позже, а Оля, наоборот, пришла почти в одно время с Костей. Она подошла со спины и игриво ущипнула Левашова за локоть, когда он накладывал себе еды.
Он улыбается и коротко здоровается – «привет». Внутри у него все напряжено, но он чувствует, что опять поставил стену внутри себя – на сей раз, по поводу Оли. И… перекидывается с ней фразами.
Об Уртицком вообще почти не думает.
– Как дела? – говорит Оля. Она стоит рядом и высматривает жульены и персиковый сок. На ней однотонная синяя кофта и светлые джинсы.
– Да все хорошо, – отвечает Костя. Как ни в чем не бывало.
– Давай потом поговорим, – тотчас просит Оля. – Я сейчас буду занята.
Занята… Ага! Меркалов. «Я должен вести себя будто ничего не случилось… буднично». Ледяной, онемелый холод внутри – это все какая-то игра. Обиженная, холодная игра, опустошение. Но ему даже чуть забавно внутри… или наоборот снаружи? – эта непроницаемая улыбка, которую он держит на лице – а что еще остается? Словно вчерашнее Олино смс вообще ни на чем не отразилось.
Оля уходит.
«Что еще остается? Я больше ничего не могу».
………………………………………………………………………………………………
«Я больше ни о чем не хочу говорить, – гнобил и гнобил себя он, пока ехал сюда на поезде. – Меня обидели… нет, я не обижен. Я просто устал и мне очень плохо». А когда он подходил к кафе – «что же там будет? Что же будет?.. Все, теперь все… откуда ж появился Меркалов?.. Как откуда? Оля сказала, что встречается с ним – и вот он появился. У меня есть молодой человек! Мы до сих пор встречаемся.
Но ведь она говорила это с оттенком…
Нет. Раз она действительно с ним, теперь все. Теперь точно все… – Костя произносит это про себя с какой-то смешливой, разочарованной неизбежностью. – Но почему же так вышло? Они просто помирились?.. А я что? Я, выходит, ничего не стою?»
Но здесь, в кафе он запрятал все это глубоко внутрь.
Точного момента, когда появился Меркалов, Костя не заметил. Он видит его только когда спускается в подвальный зал. (Там столики и громадные книжные шкафы). Меркалов сидит за одним из столиков. Оля рядом.
«Я слишком пошел на сближение. Я сказал ей…»
Деточка, как же можно тебя не любить…
«…и вот появился Меркалов. Так, выходит, она из-за этого… Нет, теперь все. Ничего больше не будет. Все – это же очевидно. Он ведь здесь».
Они разговаривают с еще одним парнем – армянином. Левашов видел его до этого всего один раз или два, но знает, что это друг Меркалова. Зовут его, кажется, Вартан.
Костя не сразу проходит к ним, медлит… «Нет уж. Раз я тут, то пойду до конца. Сяду вместе с ними… А ведь это даже прикольно».
Так он и делает.
В какую-то секунду он ощущает себя человеком, который хотел что-то стянуть, но его накрыли – вот пришел хозяин. «Но ведь меня совершенно не влечет к Оле физически… она мне приятна как друг… что же происходит?» Сейчас ему неприятно, зыбко, нервно, холодно внутри.
В следующие полчаса… говорит только друг Меркалова. Его просто не остановить! Левашов слушает микс–рассуждения: буддийская философия, современная российская политика и древняя астрология… и, разумеется, поэзия – и все это друг с другом очень тесно взаимосвязано. «Меня это все очень интересует», – непрестанно повторяет армянин с характерным акцентом, и потом прилепляет новые фразы. А Меркалов на каждое излияние только кивает и еще произносит иногда одно и то же: «Да. Ты верно говоришь».
– Но послушай! Я вот только не понял… – вступает Костя в один момент, обращаясь к армянину.
– Не–не, подожди… – тотчас обрывает Меркалов. – Продолжай. Ты очень интересно говоришь.
И друг Меркалова продолжает.
Оля сидит рядом с Игорем и просто слушает. Ни разу ни слова не проронила.
«За руку они не держатся. И даже не прикоснулись друг к другу», – отмечает про себя Костя несколько раз. Будто это что-то меняет.
Только однажды Оля чуть наклонилась к Меркалову поближе, и распущенные белокурые волосы задели его плечо.
Левашов вдруг думает:
«Эта черная кожаная куртка Меркалова… он так свободен в ней. И у него с собой ни пакета, ни сумки. Это как ни одной привязанности. Но он владеет Олей… и как ему, наверное, хорошо быть таким свободным в этой черной куртке. И у него есть девушка». И давит, давит эта секундная обреченность: насколько же Меркалов взрослее, увереннее… «А я просто подросток. Общаюсь с его девушкой».
«И я все время только отягощен творческой… Но нет, это-то так и должно быть».
Когда Меркалов достает из кармана дорогой айфон, Левашов вдруг вспоминает: «Меркалов же работать пошел. Как закончил Литинститут, так пошел…»
В какой-то момент Костя смотрит на Олю… как любовно очарованным взглядом: словно чуть–чуть не видя ее. «Какой же на ней прелестный синий свитерок… Да, я смотрю на нее этим взглядом… так, словно ничего не произошло. Но я не могу… не посмотреть им. Как же мне хорошо общаться с ней… было. Как же мне хорошо с ней! Какая она хорошая!»
Постепенно от «рассуждений» Меркаловского друга… У Кости и так ежеминутно гудит голова все месяцы. Он встает и, подавленный, поднимается в фуршетный зал. Людей уже стало поменьше. И еды. Он подходит к столу, чтобы взять персикового сока… и тут вдруг видит… Левченко. Тот стоит посреди зала один, с полупустой тарелкой.
Левченко поднимает взгляд, замечает Костю… и тотчас по–доброму и насмешливо расплывается улыбкой – в сторону.
И Левашов толи из–за ревности, которая грызет его весь вечер, толи из–за… «Там ведь ничего неизвестно, Бог мой! Они все контролируют!» – эта мысль на секунду напрочь заменила все–е–е… и Костя быстро трусит к Левченко. Униженность и покорность. И на одном шаге у него дергается икра.
Он подходит к Левченко, но не говорит ни слова. Юра смотрит на него, не убирая улыбки.
– Привет, Костя… ты чё не здороваешься со мной?
У Кости все слабо и просяще ноет внутри… вот он и не здоровается.
– Слушай… по поводу прошлой субботы… – выдавливает.
– Если ты эгоист, то мне мозги-то не парь, ладно? – тотчас произносит Левченко и опять поворачивается в сторону. Улыбаясь по–доброму – и Левашов сразу чувствует интонацию… переводится она так: «ты прощен и, если неизменим в своем эгоизме, то… что уж тут поделать, ей–богу?»
И вдруг Левченко спрашивает:
– Тебе ведь звонили с премии, так?
Костя обомлевает, уставляется на него.
– Да.
– Ну… вот.
– Но ведь там… жюри, еще неизвестно.
– Слушай, не парь мне… лучше принеси мне вина вон того, а? – Левченко кивает ему за плечо.
Костя оборачивается. Метрах в трех позади – бокалов пятьдесят красного вина на столе. Он идет и слышит, как где-то сбоку Уртицкий в кучке литераторов говорит о поэзии Есенина и Маяковского. Плотоядно скривив губы, насмешливо растягивая слова и ерничая.
– Это же закон советских времен такой. Раз поэт все же совершил самоубийство… или его убили… значит, он себя оправдал. Значит, в нем есть какая-то маленькая трагедия и смысл. Раз его советская власть раздавила, которую он всю жизнь облизывал… значит, он все же знак эпохи. Маяковский как бы так и оправдался – что не полностью бездарен.
– А Есенин?
– Есенин безусловно талантливее, – тотчас замечает Уртицкий; и серьезно– степенно поднимает вверх палец. – Хотя, конечно, сегодня мы прекрасно понимаем, что ни то, ни другое уже совершенно не поэзия. Да и кто их всех помнит.
Костя с бокалом вина возвращается к Левченко.
– Спасибо, – тот берет бокал у него из рук, поворачивается и отходит на диваны у дальней стены – там распласталось и курит еще несколько литераторов.
«Он знает, он все знает о премии – Боже мой!.. Что мне звонили. Они все контролируют – я так и знал, так и знал! Оля… все, теперь все загублено! Ничего больше не будет. Все убито. Я больше ничего не хочу».
Чуть позже Костя замечает, что Оля тоже поднялась в зал. Одна. Завидев его, подняла руку и подмигнула. «Надо подойти и поговорить… этот тип армянин… как его зовут? Да уж, надо напоследок показать Оле, что наши разговоры имели гораздо больше смысла».
Он подходит.
– Слушай, я тебе хотел сказать. Этот тип… – и вдруг он чувствует – почти против воли – что надо наморщиться и изобразить слишком манерно. – Я уже его видел как-то – у меня от него голова болит, честно. Я просто хотел тебе сказать, что все, что он говорит… – Костя по–актерски разводит руки. – Это совершенно не в кассу. Это все не об искусстве, Оль.
Вроде как если он какой–нибудь оценщик или критик, да. Вывести негативную оценку произведению или высказыванию.
– Слушай, давай до завтра, оке?
– Как… мы завтра встречаемся?
– Как договорились. Мы по воскресеньям вроде всегда. Я свободна весь день.
– Э–э… хорошо, конечно.
Оля смотрит на него серебристыми глазами. Снизу вверх. Только сейчас он вдруг понимает, какие они серебристые.
Через час они выходят из клуба, вчетвером – Костя, Левченко, Оля и Меркалов. (А друг Меркалова куда-то исчез). Оля уцепляется за Игоря – Левашов видит боковым зрением, хотя идет впереди, вместе с Левченко.
– Послушай… – осторожно, вполголоса обращается Костя к Юре. – Еще… по поводу журнала. Ну, публикации-то. Я ведь обсуждался у Молдунова, на выездном семинаре…
– Ну что?
– Я думаю… – еще понижает голос; и опять ощущает этот щенячий ной внутри и подмывание. – Надо вроде, наверное, как… позвонить недели через две, может, в журнал.
– Ну вот и позвони через две.
Да, действительно. Зачем спрашивать про сроки? Он ведь и так прекрасно знает, надо позвонить, если хочешь выяснить… так всегда и делается. Однако зависимое положение, которое он чует… как бы провисает в его душе – и Левашов сам выставляет себя дураком. Понимая, что не может иначе – не задавать этих вопросов… Дураком, который…
«У нас очень солидный журнал, в нем печатались классики, – опять возникают в голове слова Молдунова. – А вам, Костя, еще только двадцать четыре…»
Зеленым дурачком. Которому еще рано в литературу.
– Позвони, позвони через две. Но только не раньше… – произносит Левченко.
– Почему? – спрашивает Костя.
Хотя прекрасно уловил интонацию Юры: «а то ты уж, мол, не утерпишь».
Потом Левашов слегка оборачивается.
Меркалов и Оля идут под руку. Игорь смотрит на Костю очень серьезно и многозначительно. Взгляд уверенный и, что называется, говорящий. А еще точнее, удостоверяющий.
Костя поворачивается к Левченко.
– Я и не собирался…
Страх и придавленность в душе. Левашов вдруг думает: «А чем-то даже приятно быть таким униженным перед всеми. Такая безысходность, да… Я должен спросить, что в журнале происходит. Я должен поговорить о премии и об Ур…»
Но он опять понимает, что не в силах вымолвить ни слова – больше того, что спросил. Потому что Уртицкий «ничем помочь не может». «Нигде не имеет влияния».
И вдруг Левченко говорит:
– Просто позвони через две недели – все, – как-то делано–устало. Костя, мол, совсем ему мозг затуманил.
– Через две?
– Ну ты сам сказал, разве нет?
*
«Когда я на биеннале подошел к Оле и, играя, наморщился… как имитировал критика, оценщика. Да–да, я изображал, делал слишком манерно, – мысленно отмечает Костя потом. – Будто я и правда хотел только выразить недовольство – тому, что говорил этот армянин Вартан. Ничего больше. Будто дело совсем не в Меркалове. Будто я не чувствовал никакой ревности и дрожи от его появления, а просто мне не понравились все эти рассуждения про политику и астрологию. Я изображал, вел себя как ни в чем не бывало… как друг».
Никогда еще с Костей такого не было. Чтобы он изображал и как бы даже верил в то, что ничего не происходит. Но в тот момент, когда подошел к Оле… ничего не мог с собой поделать. Только изобразить. У него само собой получилось.
Еще потом… он снова вспоминает, как Оля ругалась с Меркаловым по телефону.
А потом…
– Деточка, как же можно тебя не любить… – фраза чуть выбилась из общего дружеского трепа…
Дерганый взмах белокурых волос. – Вроде подскакивания со стула. – Оля идет с Меркаловым под ручку. Деточка.
Притаившись смотрит Косте в спину.
Чик–дерг.
Подкорректировала.
*
На следующий день, когда он встречается с Олей… вышли из метро и идут по улице, Костя так и продолжает… опять то же чувство, как неделю назад, когда они встретились, а потом сидели в кофейне…
– Что я тебе еще хотел сказа–а–ать… – нервический спазм. Горло перехватило. Он старается выйти из страшной скованности… – по поводу этого армянина, который… говорил вчера о… он же нес просто ахинею! – его поднятая рука нервно дрожит. Специально поднятая – покачивает ладонью.
– Ты о Вартане? – спрашивает Оля. Идет рядом с ним. На шаг позади.
– Да–да, его так зовут? Все эти его рассуждения о связи буддизма и поэзии… Господи, да это же немыслимый бред… он говорил. Пойми, то, что говорит этот человек, не имеет никакого отношения… ну я не знаю, как объяснить тебе. И дело не в том, что это не связано…
– Я согласна, ты в чем-то прав, да.
– Согласна?
– Но все-таки это любопытные вещи.
– И чем же они любопытные? Что он умеет приклеивать фразы одну к другой?.. Поверь мне, Оль… – Они идут по улице, Костя все старается выговорить что-то содержательное, но у него не получается. – Ну понимаешь… это все не литература.
Он не смотрит на Олю.
Вчерашнее появление Игоря Меркалова – оно будто сковало его ударом, теперь. Полное онемение, страх, парализация…
Деточка, как же можно тебя не люби– и– ить… – сказал Костя. – ЧИК! Меркалов появился.
«Подкорректировала меня».
– Ты о чем-то задумался?
– Да так, немного… ты что-то сказала?
– Да. Я сказала: главное, как этот человек пишет.
– А– а… – усмехается Костя. – Так он еще и пишет! Этот армянин – я имею в виду…
– Не знаю.
– А ты, кстати, часто его видишь, Оль?
«А как часто она видится с Меркаловым?»
– Нет, не очень… Слушай, давай не будем о нем. Я тут знаю одно отличное местечко.
– Ха! Ты и в прошлый раз знала… и мы ничего особо не нашли.
– Нет, что ты. «Новокузнецкая» – мои любимые места. Когда–нибудь был в «Граблях»?
«Грабли»… это удивительное место. Никогда еще Костя не видел такой колоритной, оживленной искусственности в таком тесном просторе.
Просто поразительно!
Они с Олей стоят на дне высоченной полукапсулы, выложенной салатовой и желтой плиткой, с двумя широкими балконами по периметру. На балконах – деревянные столы и одежные вешалки. Костя будто оказался в просторе зеленой искусственности! Восковые травы и папоротники спускаются с перил; потрескавшиеся деревянные полуставни на окнах и обширный выбор разноцветной еды, которая разносится по этажам на пластмассовых подносах.
Три этажа. Он едва видит своды далекого потолка, за наслоениями листовых гирлянд с прикрепленной цветочной бутафорией. На купольной крыше, кажется, изображен зеленый ромб внутри желтой окружности, а третий этаж «Граблей» плотно закован в лиловый гранит. Он смотрит туда, высоко запрокинув голову… кажется, там, на третьем этаже на несколько часов позже, а люди за столами замедлены в какой-то обособленной улыбчивости. И все очень счастливы…
Очень свежо, но до слуха все время доносится шипение раскаленного масла – тяжелое, постоянное, яркое. Кажется, это жарятся блестки в глиттерных лампах.
Здесь, на первом этаже в широком зальном овале – теснота неимоверная. Между рядами шведского стола и двумя вживленными кассами тянется огромная очередь. Мимо нее протискиваются официанты в соломенных шляпах и запятнанных фартуках. Самые настоящие фермеры!
Костя просто-таки заворожен тем, что видит. Он уже блуждает взглядом – примерно как всегда с ним происходит, если в голову пришел новый сюжет… но сейчас это… просто так? Нет. Он только поражен, что именно от искусственности «Граблей» на него вдруг нашло такое озарение.
Он смотрит наверх… Третий этаж. «Да! Там позже, позже на несколько часов!» – у него это мелькает как светозарная догадка.
И вдруг… снова представляет людей, лежащих в воздухе над солнечным лугом. Отдыхают на невидимых постелях. В просторных белых одеждах. Улыбаются… Заливной луг, солнечный свет и бесконечность. Но где это находится? В некоем верхнем мире, где только восхитительная зелень, и никуда не хочется торопиться…………………………………………………………………………...
– Здесь еще дешевле, чем в «Му–Му», – сообщает Оля и заботливо берет Костю за локоть. – Можешь навалить себе всего–всего, а заплатишь чуть больше стольника… могу тебе даже дать стольник, хочешь?
– Нет, спасибо, я сам справлюсь, – произносит Костя – сухо от неожиданности.
«Это еще что значит? Она собралась платить за меня?»
– Здесь есть чай?
– Конечно, – отвечает Оля. – Он стоит двадцатку. В отдельном углу – вон там, – она указывает на небольшой столик с огромным электросамоваром и столпившимися грубыми чашками.
Они садятся за столик на втором этаже. Оля теперь сидит против Кости. Выпрямив спину и смотрит на него.
– Никогда не видел такого места! – он все таращит глаза по сторонам.
– Мне тоже нравится. Мое любимое.
– Знаешь, они, кажется, все там так счастливы!
– Кто?
У Кости горят глаза.
– На третьем этаже! Там что-то… счастливое… – медленно прозревает он. И все украдкой посматривает наверх. – Это с первого этажа особенно чувствуется. Но даже когда мы ближе, на втором… не уходит.
– Даже когда мы ближе? – повторяет Оля. И улыбается едва заметно. Бледное, сфинксовое лицо.
На Костю и впрямь нашла завороженность… «Или я делаю это специально? Немного искусственно, да... Чтобы заинтересовать Олю, больше ей понравиться и тогда…»
– Ты вчера разговаривал с Левченко…
Костя вскидывается.
– О чем? – заканчивает Оля.
Серебристые глаза.
– Ну… – он отводит взгляд. – Не о том же, о чем раньше, хотя косвенно… в общем, мы говорили о… – спотыкается и умолкает.
– Ты что, завел с ним разговор после всего, что было? – резко спрашивает Оля; но не слишком удивленно.
– Я… – он вспоминает, что всю дорогу, пока ехал сюда, думал, что нужно держать себя с Олей прохладно. И многого ей не поверять. «Я должен уважать себя!» Но теперь ему хочется рассказать ей все от и до. И он слышит свой голос: – Знаешь, я соврал бы тебе… но у нас с тобой такие искренние, доверительные отношения… я не буду врать.
И думает:
«Лучше уж я наоборот преувеличу».
– Понимаешь, я зарекался, что ни в коем случае не буду общаться с Левченко. Но увидев его… ну… да, пошел с ним разговаривать. Но понимаешь… вот неделю назад ты мне сказала, мол… что «не думала, что я такой слабый».
– Да, я этого не люблю, – признает Оля и качает головой.
– Ты тогда о другом говорила, но… я почувствовал, ты этого не приемлешь во всем. Но… то, что я так обещал себе и не выполнил… не думаю, что все-таки дело в какой-то слабости. И в общем-то я Левченко ничего и не сказал. И не стал бы после всего, что ты! Но он сам заговорил о премии. Представляешь, он знает, что мне звонили оттуда! Они все знают. Ну а потом… да, я сказал ему, что волнуюсь. И о публикации в журнале стал говорить.
– В самом деле? Это плохо. Что ты так прокололся.
Костя облизывает губы.
– Да знаю я, знаю… они, может, и сами что-то хотели выведать. Но, может, они вообще все знают.
– Ладно, теперь уже поздно, – говорит Оля. – Что он тебе сказал?
Левашов пересказывает и еще приплюсовывает, что вертелось у него в голове этой ночью: с одной стороны, раз Левченко все знает, это означает, что они все контролируют и теперь прокатят его. А с другой, Левченко ведь вел себя так дружелюбно – будто все уже хорошо и все будет; и чтобы Костя не парился. Так может… ну а вдруг это искренне? А вдруг? Может, действительно проснулась у них совесть, и они решили помочь?
– Но зачем им создавать эту видимость?
– Ну… наверное, чтобы потом, когда придет положительный результат, я чувствовал благодарность и помирился со всеми ними… Но ты только не подумай, что я к нему хорошо отношусь, ладно? – говорит Костя. – И к Уртицкому. Или как-то сблизился. Конечно, нет! Пойми, я это только к тому… нужно, чтобы меня пропустили, понимаешь? Чтобы они мне помогли. Ну… заслуженно. Не притесняли. А плохо или хорошо я к ним отношусь – это не имеет никакого значения, – Костя молчит некоторое время, а потом прибавляет. – Я, на самом деле, к ним никак не отношусь. У меня с Уртицким были всегда отношения чисто деловые – я говорил тебе это. А вот они хотят других… но может, теперь и не хотят уже, – благоразумно отмечает. – Хорошо, если так.
– В общем-то ты прав…
– В чем я прав?
– Что они контролировали это. Или контролируют. Но это до конца непонятно. Остается только ждать… слушай, ты уже допил чай? – она подается вперед и смотрит в его чашку.
– Нет, я почти не пил, а что?
– Принеси мне тоже, я забыла себе взять.
Он спускается вниз, к самовару…
«Откуда она узнала о Левченко? Так мы же уходили все вчетвером! Я шел с Левченко, а она позади…
С Меркаловым.
Я говорю ей по телефону: «деточка, как же можно тебя не лю…»
Удостоверяющий взгляд Меркалова. «Я с ней встречаюсь Кость».
«Оля это как-то специально сделала.
Деточка, как же можно тебя не лю…» – Меркалов появился.
«Корректировка – чтоб я ни на толику не переступал черту. Подкорректировала».
Костя начинает набирать воду из самовара в чашку. Душой – он абсолютно обездвижен… как жертва скорпиона – ему вдруг приходит такая аналогия. Резкий удар: у меня есть молодой человек. Будто отрубили за спиной. И теперь в его руки, ноги проникает холодное, немеющее серебро.
Олиных глаз.
Он действительно ощущает полную парализацию.
«Обездвиженная жертва…
Меркалов лишь средство…
Как он смотрел на меня, когда я обернулся вчера? – опять думает Костя. – Когда шел с ней под ручку… Это была опаска? Что я покусился на… нет не опаска. Уверенность и… удостоверение. Удостоверяющий взгляд. Это, мол, моя собственность – ты сомневался?
Деточка как же можно тебя не любить – прикоснуться пойти на сближение прикоснуться к Оле
– «Вот я появился. Я с ней встречаюсь, Кость».
Как же ювелирно она сделала!»
Он медленно идет с чаем и становится в очередь.
Холодное серебро – словно проникло в руки и ноги. «Подкорректировала – чтобы я общался с ней только по–дружески, не сближался...
Возможно, она сказала ему нечто, вроде…» Во что бы мог поверить Меркалов, который считает Костю ребенком?
Костя Левашов притягивается ко мне. Я ему нравлюсь – ты же знаешь, он такой глупенький и несчастный. Совсем мальчик. Но ни в коем случае не надо ему звонить и вообще как-то разговаривать с ним – ему и так сейчас тяжело. Он так расстроен, что его роман накрыли. Мне его так жалко, я хочу его поддержать. Мне просто нужно, Игорь, чтобы он понял, что мы с тобой действительно встречаемся и никаких других отношений, кроме дружбы у него и у меня быть не может…
«Да, да, она могла сказать так Меркалову! Но не потому, что так считает. А чтобы это отвечало его мнению насчет меня – и тогда он сразу же прибежит показывать, что он с ней. Тогда он поверит...»
Левченко.
Левашов стоит в очереди – вертятся мысли – инерция – он не может остановить.
«…А может, она видела нас с Левченко, когда мы были в зале… ты вчера говорил с Левченко… о чем? Наверное, если бы она видела нас только на улице она бы так не спросила! Она действительно не знала о чем мы говорили только догадывалась. А на улице мы шли совсем близко – так что она могла и слышать. Так что этот ее вопрос – о разговоре в зале! Когда я только его увидел! И точно она сказала так будто увидела, что я с Левченко тогда, когда я думал ее нет поблизости… А может действительно она видела нас только на улице? И все слышала. Тогда она может хочет проверить скажу ли я всю правду.
Тогда это хорошо – я ей все выложил она поняла, что я говорю правду…
Но если она увидела, как я на цырлах потрусил к Левченко в зале…………………………………..»
Наконец, Костя расплачивается с «фермером» на кассе. Идет по лестнице на второй этаж.
«На Оле ведь сегодня другой свитер! Светло–коричневый! Значит, она была дома! Значит, она не поехала к Меркалову… после того, как вчера шла с ним под ручку! Ага! Значит, не поехала! Сейчас слишком рано, чтобы она уже сегодня успела заехать домой, переодеться и приехать сюда!»
Усталое, воспаленное сознание Кости по инерции анализирует все наблюдения.
Он садится к Оле за стол.
– Я тут принесла тебе одну книжицу… – говорит она, роясь в сумочке. – Взяла сегодня из дома… у мамы одолжила.
«Из дома!..» – у него все проклинивается внутри.
– А–а, это Роб–Грийе… – Костя берет книгу. – Уртицкий так кисло морщился, когда о нем вспоминал. Говорит, это не удовлетворяет его критериям хорошего произведения.
– И что же это за критерии? – с заводной насмешкой спрашивает Оля. И ее глаза на бледном лице превращаются в курьезные ромбики – уж хихикать над Уртицким она превосходно готова.
Костя улыбается.
– Главный из них – «доставляет ли мне радость это произведение», – Левашов старается копировать Уртицкого, но получается, скорее, фальшиво…
Оля покатывается со смеху.
Костя тоже смеется – слегка.
А Оля все не унимается, ее зубки сверкают. Потом говорит:
– Нет, мне на самом деле реально интересно узнать, что ты об этом думаешь. Здесь нет такой страсти, которая бушует в тебе. Никакого субъективизма. Но зато…
– С чего ты взяла, что во мне страсть?
– К литературе.
– А–а…
– Ты же только и прокручиваешь в голове, что нужно работать, творить, наступать, а то время потеряешь…
– Ну… – медленно произносит Костя. – В том, как я занимаюсь своим делом… в этом же нет фанатизма – это совершенно точно. Кроме того, возможно, скоро все изменится.
– Возможно, – признает Оля.
Снова он понимает, что совершенно не может приблизиться к ней. А ведь она сидит так близко. За столиком против него. В простом светло– коричневом свитере. Прикоснуться? Резкий обрубающий удар – как за спиной. Парализация. «Мое тело как в анестезии».
И только в душе все время мучительные прокруты, волнение…
– Так вот, насчет Роб–Грийе… – продолжает Оля. – Ты «Ревность» не читал?
– Нет.
– Вот, почитай. Мне очень любопытно, что ты скажешь.
– Хорошо.
Пауза.
– Ты… так мало рассказываешь о себе, Оль, – он вдруг понимает… что повторяет фразу недельной давности.
– Ну… так бывает. Что ты хочешь услышать?
– Ну не знаю… у тебя есть подруги?
– Да. У меня есть лучшая подруга.
– Расскажи.
– Ну… ничего там такого особенного. Это моя бывшая одноклассница. Живет рядом со мной. В доме через дорогу.
– Как ее зовут?
– Аня.
Костя думает, думает, что бы спросить у Оли про Аню… и тут вдруг Оля говорит:
– Она сейчас замуж собирается.
– Кто? Аня?
– Да, да… моя подруга.
– А–а… ну ты знаешь, я честно тебе скажу… Раньше я не хотел жениться. Но сейчас… я стал как-то иначе смотреть на это на все…
«Наверное, потому что у меня все разваливалось, и теперь, чтоб было крепко… мне, наверное, надо жениться», – Костя готов даже прибавить и эту потаенную мысль… но не прибавляет.
– Я, по–моему, говорил тебе. А может, нет. Я уже не помню…
– Ну, до определенного момента это было невозможно.
– Почему?
– У нее денег не было. А она хочет содержать своего молодого человека.
– Она не работала?
– Она работает, но… примерно так, как я. Тоже стажируется. Сейчас она стала получать деньги.
– Понятно… а ее молодой человек… он что, не может работать?.. – и тут у Кости скользит внутри невольная, противоестественная смешинка. – Я, знаешь, могу понять, если человек занимается чем-то важным, серьезным – почему он не может работать. А если…
– Угу, – произносит Оля. Как-то отстраненно… отвела взгляд. Но он чувствует необыкновенную твердость, которая стоит за ее словами. Это твердость очень сильной женщины, которая хочет быть главной в отношениях. И которая будет всегда любить и поддерживать своего супруга несмотря ни на что.
– Ну… ты со мной не согласна, что ли? – говорит Костя.
– Нет–нет, согласна, согласна, конечно.
– Так чем он занимается? Жених твоей подруги…
– Да я не знаю точно, – наморщивается Оля. – По–моему, там… – будто старается припомнить, – не знаю, не буду врать. Она мне не говорила точно.
– Знаешь, я почему-то представляю себе, как вы сидите на ее кухне и обсуждаете мужиков.
– Ну, мы с Аней действительно часто сидим на моей кухне. Но обсуждаем… все подряд.
Снова пауза. Костя хочет спросить: «Но зачем ей это нужно – содержать мужа?» – но не решается. Уколы страха. «Что если я узнаю что-то… противоречащее… тому, что речь идет обо…» Он не решается закончить эту фразу даже мысленно. «А подруга – это просто выдумка…»
В то же время ощущает себя так, будто чрезмерными вопросами покусится на Олины взаимоотношения с подругой… и его остановят.
– Понимаешь… мне главное тоже, чтоб меня любили. Помнишь, что ты тогда на мосту говорила?
– Да.
– Ну вот. Мне тоже главное, чтоб меня любили. А все остальное… – Костя махает рукой. – Чем человек зрелее, тем он, наверное, больше может понять и простить. Вообще начинаешь вглядываться в отношения.
– В чужие?
– Скорее, в собственные… но и в чужие тоже, конечно. Возвращаясь… к тому, что ты говорила… что я кручу себе мозги… это ведь все потому, что я один со своими мыслями.
– Ты всегда будешь одинок, – говорит вдруг Оля.
Костя резко бросает взгляд.
– …Любовница, жена – ты все равно будешь одинок, – поясняет Оля; поведя рукой.
Серебристые глаза. Он не может долго смотреть. Отводит взгляд в сторону.
Снова у него всплывает в памяти Меркалов. Опаска во взгляде Игоря? Притаившаяся? Твердость и уверенность. Игорь идет, смотрит на Костю и стискивает Олину руку. А у нее тогда было в глазах… притаившееся посверкивание.
«Да. Она и Меркалов остались друзьями после лета, – опять думает Костя. – И на этой неделе, как только я пошел на сближение… Она вдруг ему позвонила, польстила, чарующе поговорила… и сказала, что я к ней клеюсь. Стало быть, он снова почувствовал, что у него есть шанс вернуть ее. И прибежал на биеннале. Клюнул, что называется. Но она к нему вчера не поехала, как он ожидал».
– Человек всегда одинок… Я сама… не смогла бы посвятить себя этому всецело… Работа в лабе. Я научилась многим вещам.
Костя поворачивается. Теперь Оля смотрит на него очень серьезно. Опять сфинксовость – в ее лице. Но он уже не чувствует такого сильного серебра глаз. О чем она говорит? Он слышит, но обрывочно.
– …контроль, да. Я хотела бы это контролировать – в самом деле. И поняла, что это может случиться в любой момент.
– Что именно?
– Я могу умереть, – просто говорит Оля. – Смерть – тоже наше несовершенство.
– Знаешь, поразительно, что ты об этом заговорила, – улыбается Костя. Цепляясь за фразу. – Ведь свое… «Представление жизни»… Ну, я про сошедшиеся половины – от отсутствия времени. То, что я рассказывал, когда ты приехала.
– Да, да, я поняла.
– До этого… я ведь тоже много думал о смерти.
– О том, что происходит с нами? Да? Какие-то подробности?
– Ну–у… не совсем. Хотя об этом я тоже думал. Да–да…
*
Дня через два Костя едет в поезде – возвращается из Москвы – и вдруг получает смс с незнакомого номера. Открыв, видит, что это Оля ему написала.
«Это мой новый мобильный. Точнее, не новый. Я иногда меняю номер, когда у меня настроение не общаться с большим кол–вом народа. Так что вот=)»
Костя весь нервно замирает… когда видит этот смайл в конце. Он все боялся, что Оля начнет отдаляться, а тут вдруг…
Тотчас нервно набирает ей.
– Оль, что-то… случилось?
– Ох–ох–ох, неужто это ты, Костечка! – заигрывает она на том конце. – то, что я написала, то и случилось. Ты еще не дома? Я позвоню через час, оке?
– Как скажешь. Но я могу и сам позвонить.
– Нет, давай, на домашний теперь лучше я буду звонить, ладно?
– А– а… ну хорошо, – соглашается Костя. – А что такое случилось, я не могу понять?
– Да, Кость, какой ты романтичный! – манерно замечает Оля.
– А причем тут…
– Ладно, я позвоню через час, – и прерывает связь.
«Я романтичный? Что-то новенькое… Нет, давай лучше я тебе буду звонить, ладно? Это почему?..
Что-то тут не то, что-то тут не…
Нет, я должен быть совершенно спокоен».
Романтичный… Эти завлекающие волны восторга. Которые рождаются в душе как против воли.
«И неужели… когда Оля сегодня позвонит, мы будем говорить, что давно нам пора… – сейчас Левашов осекается, не может договорить даже мысленно. Все в нем остановилось. В странной детской пристыженности… кроткой. – И Оля. Она тоже что-то тихо плетет… но что? Да, я романтичный», – на несколько секунд он в млеющей неге откидывается на спинку вагонного сиденья.
«Что же она… почему переменила телефон?»
– Да нет, просто я действительно иногда отключаю телефон, – слышит он в трубку через час. – И вставляю другую симку.
– У тебя такое настроение? И с чем же это связано? – игриво интересуется Левашов. – Ты же вроде и так мало с кем общаешься, сама говоришь… Ладно, не буду допытываться.
– Ты прочитал Роб–Грийе? – спрашивает Оля.
– Нет еще… знаешь, я, кстати, вспомнил одного парня, который восхищался этим писателем.
– Серьезно? А кто это?...................................................
Оля опять ничего не рассказывает в этот вечер, ни разу не упоминает о Меркалове, а только слушает Костины истории.
На следующий день он думает:
«Если Оля открывается, то вся сразу же… если она открывается, то сразу же. Это видно и по ней – по ее белому плащу, такому красивому, стильному… но такому строгому. Официальному. И сейчас мы – официально дружим. А потом…»
Оля закрылась… и Меркаловым. «Конечно, она как спряталась – опять. От моих слов «деточка, как же можно тебя не любить» накануне. Но она как и заранее знала – что я их произнесу – она готовилась заблаговременно… с середины прошлой недели, может.
Оля спряталась за Меркаловым, идет с ним под ручку.
Но что она сказала Игорю – что тот сразу прибежал? – несмотря на то, что они расстались.
– Костя притягивается ко мне. Я ему нравлюсь – ты же знаешь, он такой глупенький и несчастный. Но ни в коем случае не надо ему звонить, вообще как-то разговаривать с ним. Ему и так сейчас тяжело. Он так расстроен – его роман не хотят печатать. Мне просто нужно, Игорь, чтобы он понял, что мы с тобой действительно встречаемся и никаких других отношений, кроме дружбы, у него и у меня быть не может… – Да, она так сказала ему! Несмотря на то, что они уже не вместе. Очень уверенным тоном – и это возымело действие, Игорь сразу клюнул.
Они не общались, а тут вдруг Оля звонит и говорит такое… естественно, он почувствовал, что можно вернуть ее… она ведь так резко сбежала от него летом!.. (Из его общежития)».
Еще Костя понимает, что таким способом – «наврав, что я глупый мальчик» – как раз можно было бы управлять Меркаловым. «А на самом деле Оля… хочет отношений со мной? – У Левашова так и завертывается это болезненно. – только не сейчас, потом… но когда? Да если б меня любили я б на две работы пошла. Когда начнет зарабатывать деньги в лабе… через полгода».
Явная игра как будто настраивает на выверку сроков.
«Олино лицо – когда мы сидели в «Граблях»…»
Костя спросил, чем занимается жених ее подруги – раз та хочет содержать его.
Не знаю, не буду врать. Она мне не говорила точно.
«Оля наморщилась, когда это сказала?..» Он вспоминает, у Оли чуть двинулась ее маленькая бровка. Или… совсем не двинулась? – лицо как у сфинкса. Недвижные черты, чрезвычайно бледная кожа. И глаза… серебристые? Ощущал ли он в тот момент их серебристость?
Иногда во время их встреч, когда он говорил о чем–нибудь смешном, Олины глаза превращались в курьезные ромбики… Но чаще – ее лицо, в основном, бесстрастно.
Моя подруга сейчас замуж выходит. Она всегда хотела содержать своего молодого человека… Да если б меня любили, я б на две работы пошла!
Олино лицо… стершаяся красота… как сквозь калькированную бумагу.
*
Всю эту неделю они опять созваниваются каждый день.
Эти задушевные разговоры… Часто, когда он рассказывает ей что-то откровенно… чувствует, что делает это будто специально, чтобы подчеркнуть, что она его товарищ, а не потенциальная девушка. Зачем? Ей это понравится. Выходит, чтобы выиграть в ее глазах?..................
«Я просто расскажу ей все о себе!.. Мы отдаляем в прошлое то, что было на биеннале», – никакого присутствия Меркалова Костя больше не чувствует. Да, Оля как будто показала своего молодого человека – «когда это надо было сделать» – а теперь Игоря больше нет.
«Я просто хочу развивать, развивать нашу дружбу – ничего больше…
Но ведь когда испытываешь дружбу… – все равно как против воли мелькает эта мысль: – постепенно проникаешься любовью?»
И если бы речь на самом деле шла только о дружбе, тогда бы Оля никогда… так не вела себя.
«Любовь, вытекающая из дружбы… это же песенка из шестнадцати лет! Это так по– подростковому… Деточка… из окончания школы...»
Впрочем, и сейчас Левашов часто слышит нечто подобное. Да, это всегда как предлог – чтобы «защититься» от любви. Или это не всегда так?
Иногда он принимается мысленно рассуждать о «дружеской прелюдии» перед отношениями. ««Баланс» дружбы между «он»–«она» всегда перетягивается в одну или другую сторону. Кто-то рано или поздно не устоит. Либо просто прекратят общаться… наверное, чаще всего прекращают?.. Это по закону: если уж сразу нет чувств, то и не появятся?»
Нет, вот в это Левашову не хочется верить. «Но эта мысль всегда мелькает, как мгновенный страх – разве нет?.. Коль сразу не сложилось, так и не сложится. Значит, есть здесь верное зерно.
А как насчет любви? Всегда кто-то из двоих любит больше, кто-то меньше – это, пожалуй, закон». Что же, в таком случае, делает Оля? Показывая Меркалова. «Удивительно, она словно старается контролировать чувства по отношению к ней. Или их внешние проявления? Как будто и первое, и второе. И прямо, и скрыто одновременно – так, что не за что зацепиться...»
Ему, впрочем, не хочется думать, что Оля сейчас контролирует его до самых мелочей.
«Она корректирует только на «стыках» – когда я чуть– чуть переступаю черту? Это вообще модель ее поведения? Чтобы человек проникался к ней интересом – очень постепенно. Чтобы потом, когда она скажет мужчине полюбить, он стал бы любить ее». Думая об этом, Костя слегка улыбается.
«Любовь из дружбы… такое последовательно должно было бы происходить без всякой указки – как бы в идеальном случае. По естественному развитию. А своей игрой… она пытается не смоделировать, нет. Это именно корректировка. Чтобы любовь возникла тогда, когда ей надо? Это нельзя контролировать – все равно. Чтобы отношения начались – да, так вернее. Оля даст знак – и они начнутся. Не раньше, не позже – ни на один день. Она стремится быть главной… Именно поэтому она и хочет работать – содержать своего молодого человека. Это логически вытекает…
Но ведь в любви… нет логики. Не должно быть. Тогда к чему это все?»
Но он только опять продолжает думать об этом «неумолимом корректировании» Оли.
Деточка, как же можно тебя не люби– и– ить! – сказал он. Как выбился секущийся волос… – ЧИК! Оля идет под ручку с Меркаловым.
«Оля притащила Меркалова, а на самом деле… – и так и завертывается болезненно: – Хочет отношений со мной, только не сейчас, но потом… когда?»
Да если б меня любили я б на две работы пошла.
«Значит, когда начнет зарабатывать деньги в лабе… да, через полгода. Это как имеется в виду», – Костя чувствует этот срок – за ширмой Олиной игры.
Полгода. Все логично.
«Оля притащила Игоря… А вернее, «она пришла на его выступление», еще до этого написав мне по смс, что «никогда не пропускает, когда Игорь читает стихи». Вот, мол, как она преклоняется перед ним. Как он много значит для нее».
А в действительности… хочет просто отложить со мной, «просто как «спряталась»».
Как же можно тебя не люби–и–ить! – ЧИК!
«Она подкорректировала мой намек… даже появлением Меркалова! А не словами, как раньше… И я не могу вести себя никак иначе… только делать вид, что ничего не происходит. Что я могу сказать ей?.. Откуда появился Мер… У меня есть молодой человек. Мы до сих пор встречаемся – я же сказала.
Порвать с ней? Прекратить общаться? А как я объясню?..»
Кроме того, Костя понимает: порвать значит отказаться от поддержки и от игры…
«…Которая если я получу премию может привести к нашим отно…»
Физическое влечение. У него совсем его нет к Оле.
Но тогда тем более он не может порвать. Как он объяснит это ей?
«И здесь я блокирован… Я вообще даже никак не могу отреагировать – на ее игру. Никак!»
Только продолжать общаться дальше. «И я действительно хочу этого».
«А насчет люб…»
У меня есть молодой человек! – Олин блок – опять обрубает Костю.
«Она контролирует мои чувства?.. Она же была в ссоре с Меркаловым! Летом она жила с ним… <…> Потом Оля съехала от Меркалова – а теперь он появился. Они не общались после лета? Как же он появился на биеннале? Она же изобразила телефонную ругань с ним, изобразила… Нет, скорее всего, они, расставшись после лета, все равно общались».
Никогда не удастся выпросить у Оли что-то… пока она сама не захочет.
«Да, но так же и понятно… – к Косте опять возвращается благотворная мысль: – Оля не подпускает к себе сейчас, потому что стажируется в лаборатории. Но потом, через полгода, когда начнет получать деньги…»
Все это вытекает просто логически…
«Она просто очень серьезный человек. По–серьезному смотрит на отношения… Но в любом случае это как самый худший расклад. На деле же я должен получить премию «Феномен» и тогда… Костя опять как на батуте взлетает мечтой – «О Боже, все все-таки будет хорошо, я уверен! И чего я так нервничаю – я выиграю премию!
Буду стоять в огромной зале на сцене, в центре внимания общественности и потом, потом!.. Море поклонников – преклоняется перед моим талантом! Софиты телекамер, интервью, деньги… Я на гребне славы! И дальше – только успех! – меня станут печатать все издательства! Я столько работал, это отличный задел – сразу придет широкая известность!.....
Если это не удавалось другим, то у меня – всё сойдется!
Я в сиянии синих, фиолетовых, желтых ламп, великая медийная иллюминация – я должен, должен это получить, время пришло– о– о– о– о!!..................................................»
*
В конце недели, в воскресенье он встал довольно поздно, и когда взял мобильный, чтобы написать Оле, увидел, что ему звонил…
Меркалов.
У Кости все трусливо и испуганно затаивается внутри.
«Да. Все понятно. – Внутри все упало, сдавилось. – Она все-таки это сделала! Она рассказала ему, что я… но я ведь ничего не делал!»
Сейчас Меркалов накажет его. Сейчас будет серьезный разговор.
«Ну уж нет! Сволочь! Он издевался над ней… Я должен сказать ему… он…»
Нет. Ничего Костя не скажет. Он – самый настоящий, мягкотелый трус.
«Что же делать? Что же мне делать? Она сказала ему, попросила поговорить со мной… сейчас будет неприятный разговор, – он вдруг разом забивается неторопливой, деспотической силой Меркалова. – Я насекомое, насекомое!..
Нет–нет, сейчас я должен…»
Принимается ходить по комнате… Трусливый холод полностью сковал его, как он ни храбрится.
«Что же делать? Что делать? А может, не перезванивать? Да нет, тогда уж точно станет понятно, что я боюсь».
Это все бессмысленно, бессмысленно… ВСЕ ЭТО не имеет никакого смысла, – стучит в висках черная усталость.
«Но что она сказала ему?.. Это конец, конец всем отношениям, черт дери!»
Поговори все-таки с Костей. Он опять намекал мне, хотя я ему говорила. Я ему уже все сказала, а он все равно. – Он представляет в мозгу возможную Олину просьбу – Меркалову.
«И теперь он позвонил мне…»
Костя ходит, ходит по комнате… в голове, в груди всё пульсирует, ледяной шок. «Как же теперь вывернуться? Как же вывернуться из этой ситуации... вот произошла такая штука, что Меркалов позвонил мне!! Вот как случилось…» Как же хочется сделать так… чтобы вовсе не было этого звонка Меркалова!
«Теперь все, все! Это конец! Конечно, они, на самом деле, встречаются. Да! А теперь она наврала ему – что я к ней пристаю. Чтобы показать мне силу… Господи, да зачем она вообще мне нужна?!..
Нет, Оля нужна мне, – одергивается. – Она мой друг и союзник… Я должен сказать Меркалову, что знаю о нем все. Что знаю, как он издевался над ней! – у Кости так и вспыхивает…
Я буду говорить с интонацией гордого справедливца и укорителя!
Нет… «Я просто хочу, чтоб меня оставили в покое. Со всей моей болью – оставьте меня в покое! Я откажусь от Оли – она мне не нужна. Я так и скажу Меркалову – она мне не нужна».
Он перенабирает номер – стараясь справиться с нытьем и страшной дрожью. Сейчас его накажут.
«Я скажу ему… я скажу, что собирался прекратить с ней общаться… Нет. Я должен говорить с ним совершенно спокойно – даже если он начнет давить на меня».
Гудки в трубке.
– Алло… – он узнает мерный, суровый голос Меркалова.
– Игорь? – как-то призывно говорит Костя в трубку. Чуть испуганно и примирительно.
– Да, Кость. Я хотел спросить тебя об Оле.
– Да…
– Когда ты видел ее последний раз?
– Я… ну, неделю назад. На следующий день после биеннале.
– А, ну это далеко–о–о… – раздумчиво протягивает Меркалов.
– Ну а по телефону я с ней каждый день созваниваюсь. А что случилось?
– Да не могу ни дозвониться до нее, ничего… не понимаю, в чем дело.
– Как это? Не мо…
– Ой, Костя, мозги мне не компостируй, а… – занудно обрывает Меркалов и бросает трубку.
«Да уж, конечно. У меня ведь только глупости на уме», – мелькает у Левашова сразу после.
Странная вещь – весь смысл того, что «сообщил» Меркалов доходит до него только часа через пол после звонка. А поначалу только облегчение – все обошлось, ух!
Продолжение следует. Предыдущая публикация здесь
