Анатолий КАЗАКОВ. Ясли жизни
Рассказ / Илл.: Художник Николалай Ульянов
Иногда человек часто болеет в детстве, а потом укрепится, и вроде уже не так хворь разная одолевает. Сколько себя помню маленьким, ух и часто же я болел! Досталось маме. Сибирь. Строительство молодого Братска! Морозы!
Ясли работали, и мама отдала меня в ясли совсем маленьким. Я там жил. А как иначе? Надо было работать мамочке, производство было мощным, соответственно, и требования неслабые. Зарплаты по тем временам были хорошие, а если сидеть дома с ребёнком, то и без денег будешь.
Многие дети плакали, да что там плакали, орали, привыкая к новому месту жизни. Порою до хрипоты орали. Кому-то легко давалось, а кому-то тяжело жизнь ясельная. И уж глядишь, орущего ясельника таскают нянечки на руках, прибаутками успокаивают. Чего только не услышишь от них в такие минуты жизни! Что-то такое древнее вроде: «Обдудонил, дитятко, няню ты свою. Не реви, сердешный, нову тряпку постелю».
Ходят нянечки, а мы какое-то время не спим, уговаривают нас нежно. В садике тепло, а в нашем бараке, где мы жили с мамочкой, всегда холодно. Только возле печки тепло, но не будешь же, в самом деле, как истукан стоять возле печки всё время?! Охота и к окну подойти, там уж Дедушка Мороз давно разрисовал окна, и вроде как ждёт, чтобы я дал ему свою оценку. Ну, конечно, поставлю пятёрку, он же волшебник, Дедушка Мороз, человек так не нарисует. Это я, когда подрос, думал – и про истукана, и про печку, и про барак. А когда ты сильно маленький, ты об этом не думаешь, а просто живёшь, дышишь, ешь, спишь, и главное, если улыбаешься, то просто так, а не для того, чтобы угодить кому-то.
Нянечки ходят серьёзные: ответственность огромная за детей, на такую работу далеко не каждый в молодом нашем городе Братске согласие даст. А если и даст, то поработав и хлебнув досыта недосыпу, многие просто сбегали.
Мама иногда меня забирала в барак. Я тихий был, и мама не понимала: плохо мне в яслях или хорошо.
Раннее сибирское утро. Сегодня я ночевал в бараке. Вчера у меня был день рождения, двадцать девятого января, угораздило же в такие морозы родиться! Сорок градусов у нас в январе, а когда и больше. А сегодня утро, на улице – мама говорит – холодина. Мамочка давно включила красную спиральку, от которой идёт тепло, и она одевает меня в садик. Быстро всё делает мама Настя, не унывает, некогда унывать, торопится на работу. Хорошо, что садик рядышком.
И вот я снова в тёплом садике, батареи греют. А у нас в бараке нет батарей, там только печка, ох и много дров надо! Мама колуном всё машет, устаёт. Эх, скорей бы подрасти! Но мужики наши бараковские всегда помогают маме пару чурок расколоть.
Суп с сухариками мне нравился, гороховый суп тоже любил. Запеканку картофельную, творожную, любую запеканку любил, компот, кисель – всё было вкусно.
Однажды повариха тётя Нина сказала нам:
– Кто не наелся на ужине, могу налить горохового супа. Ешьте, соколики! Вам расти надо.
И мы ели с аппетитом. А повариха Нина говорила:
– А мне бы уже меньше надо есть, вон какая булочка сдобная стала.
Улыбнётся широко добрая, молодая женщина и нам – радостно. От слов её, что она булочка сдобная. Тётя Нина в белом-пребелом халате, красивая.
Пройдёт много лет, и мы с тётей Ниной Колбосовой будем петь в народном хоре «Русское поле». Но это будет потом! И воспитательницу Галину Пискунову помню хорошо, а спустя примерно лет сорок в хоре все и встретились.
Молоко, творог, сметану, мясо – всё из местных колхозов привозили нам, оттого, крепкими мы и были. Раз я, шестидесятилетний мужик, не помер до сих пор, значит, ни хороших продуктах нас растили…
***
Многие не верят, что я такой маленький был, и всё помню. Но вот я становлюсь повзрослей. Штанишки, рубашонка в цветочках, рубашонка в полоску. Мамка работает, старается меня одевать, и я это понимаю своей маленькой башечкой. Так мама говорит, когда обнимает меня: «Башечка ты моя», и гладит меня по голове, и мне очень хорошо от этого.
Да и не только мне хорошо, всем детям, к которым приходят, хорошо! Мама гладит меня по голове, когда в ясли забегает навестить меня. Пока одна рубашонка в стирке, ты в другой, чистой, ходишь, а значит, чистенький. А вот штанишки у меня были одни. Ну это ничего, как-то получалось, что за ночь они высыхали, в садике сушилка была.
Понять, что ты немножечко взрослеешь, можно так. Пришёл однажды к нам в группу главный воспитатель и сказал, что нас из ясельной группы переводят дальше.
Музыкальный дядя поёт и играет на пианино, на аккордеоне, а мы подпеваем песенку. Музыкальный учитель в садике был уже немолодой, очень задумчивый и серьёзный, но когда распевался, то начинал улыбаться. Мы усаживались на стульчики и пели: «Ручейки весенние зазвенели весело, потому что мамочке мы запели песенку». Сидишь, поёшь, солнышко светит, хорошо… И дальше: «За окном воробушки закружились весело, потому что мамочке мы запели песенку». А воробушки словно знают, что про них песенку поют, за окном вон сколько их! Ух, шустрые какие. А я вот не шустрый, заболел…
***
Сибирская зима. Мы с мамой сидим в детской больнице, только это не та больница, где люди лежат в палатах, а та, где врач принимает, взвешивает тебя на детских весах. Одноэтажное здание барачного типа, при входе большой портрет ребёнка нарисован. Красивый рисунок, и ребёнок здоровый, а автобусная остановка совсем рядом.
В коридорах стоят деревянные столы. На них кладут маленьких лялек, укутывают их в тёплые одеяльца, санок полно в коридоре. А меня уже не укутывают, я большой, меня уже из ясельной группы перевели.
Врач смотрит на меня, грустно вздыхает. Те, кто жил в домах, где были отопительные батареи, болели намного меньше нас, бараковских детей, и врач это понимала.
На стене в больнице портрет маленького Ленина. Он, оказывается, тоже был маленьким. Мама меня водила к логопеду, но букву «Р» я так и не научился выговаривать. Меня успокаивал врач, говорил, что дедушка Ленин тоже не выговаривал букву «Р», от этого легче мне на душе становилось.
Воспаления лёгких меня преследовали, болел часто, мама расстраивалась, называла меня «чахлым». Я лежу в больнице, медсёстры ночью делают уколы, лекарство называется «пенициллин», и говорят меж собою о том, что раньше люди от моей болезни умирали, и что очень хорошо, что изобрели такое спасительное лекарство. Мама носит еду, сначала я ничего не ем. Но вот и аппетит пришёл, и я уже ем – котлетку, винегретик – мама повеселела и почему-то заплакала. «Не плачь, мама, я же живой!..» А ведь ей, родной моей мамочке, бежать сейчас на работу, ехать на служебном автобусе, работать бетонщицей. Очень тяжелая работа, я видел, мама брала с собою меня, когда в первую смену работала.
Когда из больницы приходили в холодный барак, мамочка быстро затапливала печку, разогревала болгарские консервы – перцы. А ещё было и мясо, и рис, пельмени, голубцы – вкусная еда. Наш Братск для страны имел громадное значение, и снабжение продуктами было отменным.
Тётя Маша, родная мамина сестра, приехала из деревни, чтобы водиться со мною. Я долго восстанавливался после воспаления лёгких, вот мама и попросила сестру приехать. А когда мне стало легче, и я снова стал ходить в садик, тётя Маша быстро выучилась на медсестру и стала работать в большой больнице. И тут же замуж вышла за дядю Гену, он из Белоруссии в Братск приехал.
Свадьбу гуляли в шестнадцатой столовой, народу много, все весёлые. И почему-то тётя Зина, жена моего дяди Серёжи, маминого родного брата, пошла со мною к себе домой. Плохо ей стало. Они жили в двухэтажных деревянных домах, у них в комнатах стояли горячие чугунные батареи, был туалет, а вскоре им и ванну установили. Тепло у них было всегда, не то, что у нас в бараке. Тут мы с тётей Зиной и заснули на диване, не увидели конца свадьбы.
***
Однажды в садик пришёл мой друг Эдик, он был младше меня на год. Эдик говорит воспитателю:
– Я пришёл забрать в наш барак друга Толика. Мы там живём. Даже отсюда видно, что мы там живём. Там нас все знают. Отдайте мне Толю, я его передам родителям.
Помню, как воспитатели долго смеялись. Перед ними стоял маленький человечек в шортиках, но смелый, настоящий братчанин. Детский садик наш стоял совсем рядом с нашими бараками, а рядом с Эдиком стояла тётя Нина, мама моего друга. Моя мама попросила её забрать меня из садика.
У кого только я не ночевал! То тётя Маша к себе заберёт, то дядя Серёжа, тепло у них в сибирские морозы. А наша бараковская комната с каждым годом становилась мне всё роднее. Накидаю полешек в печку, жду тепла, жду маму с работы, чёрно-белый телевизор «Берёзка» показывает интересные передачи.
И вот уже комната наша барачная нагрелась, веселее на душе стало. Перед сносом бараков мы бегали по родному бараку, играли. Пятнадцатилетним я смотрел на свою пустую комнату, осиротела она! Грустно, вроде радоваться надо, новенькая малометражка с ванной, туалетом нас ждёт. И радовался, конечно, но глядя на комнату нашу барачную, вспоминал, сколько было в ней радостных встреч. А садик наш к тому времени уже снесли, он деревянный был. Теперь рядом строился новый, современный, другим малышам в него ходить.
***
Каждый раз, сойдя с автобуса, гляжу на старый частный дом через дорогу. Надо же, многие дома переделывают, а этот как был, так и остался, словно знает, что я напишу о нём. Дом – ориентир, по нему угадываю, где стоял наш барак, где садик, где магазин «Берёзка». Сколько всего вкусного покупали там! Голубцы, котлеты, пельмени были всегда, сок только трёхлитровыми банками покупали. В то время никому бы в голову не пришло химию разную в продукты добавлять! Не только от сильных деревенских корней люди тогда крепкими были, но и от хорошего питания.
Колонка, из которой мы набирали воду и таскали в барак с Эдиком, до сих пор стоит. И нарисованные на ведре красивые грибочки – помню. За ночь вода в ведре покрывалась ледяной коркой. Условия жизни – тяжёлые, а вспоминать радостно, потому что люди кругом были добрые.
Братск строился такими высокими темпами, что кто хочешь бы удивился и позавидовал. Только на нашем правом берегу Ангары – четыре кинотеатра, один из которых детский. Детский билет стоил десять копеек, зал был всегда полон. Иногда билеты заканчивались на киносеанс, и кому-то из ребят не хватало билета, а у его друга билет был. И тогда работники кинотеатра предлагали, чтобы друг посидел на коленках у своего товарища. Как же радовались дети этому! И фильм увидишь, и десять копеек платить не надо!
Первостроители въезжали семьями в новенькие дома. И вот уже Эдик живёт в двухкомнатной квартире на втором этаже, дом девятиэтажный, красивый, буквой «Г». Я бегаю к нему домой каждый день. Ничего, скоро и нам с мамой дадут квартиру! Ведь всем дают! К тому времени мне уже было пятнадцать лет.
Пятнадцать лет жизни в холодном бараке. Какие люди добрые меня окружали! А теперь все они лежат на погосте, но все – в памяти, пока я жив.
Перебрались мы с мамочкой в малометражку, я получил паспорт. Потом ГПТУ, профессия сварщика, армия, жена Ирина, дети, они у нас – инженеры-строители. Работают по северным вахтам, а мы их ждём, переживаем, жизнь идёт…
***
Теперь мне шестьдесят. Рядом с той колонкой, где мы с Эдиком таскали воду домой, новый магазин, там моя двоюродная сестра Лена работает, это тёти Машина дочка. Тётя Маша совсем старенькая, брата и двух сестёр уже нет в живых.
Всё проходит! Когда у меня плохое настроение, а это, в основном, из-за болезней, я пою песенки, которые пел в нашем детском садике: про маму, ручейки, воробушек, ракиту.
Это своего рода «эликсир исцеления». Нет, болезни остаются, а настроение всё же становится лучше.
Вспоминаю, как в детстве я любил запеканки, прошу жену Ирину, чтобы сделала. Всё варим – и гороховый суп, который я так любил, и суп с сухариками.
Мама лежит на погосте. Погост, хочешь не хочешь, заставляет думать о вечном. Хожу по родному посёлку «Гидростроитель». Бегают дети, меряют лужи, всё продолжается вновь и вновь в нашем сибирском мире.
Гляжу, два первоклассника из школы идут, на спинах современные сумки, раньше ранцы были. Идут они, а рядышком детский садик, ребята играют, писки, крики. А эти два мальчика вдруг подошли к железному забору и поздоровались, видимо, со своей воспитательницей. Лица у мальчишек заметно погрустнели.
Не грустите, мальчишки, вам ли расстраиваться?! У вас всё впереди. Но ведь в этой грусти начинается взросление первоклашек. Они смотрят на воспитательницу и понимают, что им больше уже не вернуться туда, в родной их детский садик. Это они так думают.
Нет, братцы мои несмышлёныши! Вернётесь, когда детей своих в садик поведёте, потом внуков, и будете смотреть, как я теперь, на первоклашек с воспитателем. Только прошу, продолжайтесь… Ясли жизни…
