Артём ПОПОВ. Рассказы «Капли жизни», «Ласточкина дорога», «Облачко»

Илл.: Художник Николай Соломин

Капли жизни

Всегда приезжал в этот лесной санаторий, чтобы уединиться, поработать – что-то дописать, подредактировать, а может что-то новое родить. А в этот раз пустота: не писалось. Вот и последний день, пора уезжать.

На аллее у санатория холодным светом мерцали фонари. Маршрутка в город задерживалась, или расписание обманывало. На остановке под навесом шелестел ворох ярких жёлтых листьев, каким-то чудом уцелевших среди январских сугробов. Который день морозило не по-детски.

Пара пассажиров топталась на месте, чтобы согреться. Рядом со мной оказался высокий мужчина, прямой, как гвоздь, в вязаной чёрной шапочке, джинсах с заплатами, которые, видно, не ради моды, а по большой необходимости были сделаны.

Подошла тётка, работавшая в санатории то ли кассиром, то ли администратором, наверное, ещё с советских времён. Странно, что её оставили: обычно на этих местах сидят раскрашенные девицы со сладкими голосами. Но советская женщина оказалась незаменимой.

Поскрипывая тормозами, подоспела маршрутка, раздолбанная разъездной жизнью. В салон залезла ещё пара отдыхавших со мной, из окна они делали на телефон прощальные снимки санатория и тут же выкладывали в соцсеть.

Маршрутка, дребезжа, медленно набирала скорость. Мужик с заплатками на джинсах и тетка-администратор сели рядом.

– Ты куда собралась, Петровна? – вяло поинтересовался он.

– За «лентяйкой» к телевизору, не кажет, – ответила, усаживаясь поудобнее.

Они оказались знакомы. Мужчина работал то ли плотником, то ли электриком в санатории.

– Так батарейку-то замени, – коротко хохотнул плотник-электрик. – А я давно отказался от телика. Ну его, всё врёт. Вот тут правда.

И он показал на смартфон, экран которого был в мелких трещинах: как на нём можно вообще что-то разглядеть. Маршрутка тем временем вырулила на трассу.

– Как у тебя Митриха? – через паузу спросила Петровна.

– Худо дела. Не встаёт второй месяц.

– Может, в больницу её, а? Подлечат.

– Так не берут – пробовал устроить через фельдшерицу. Боятся, наверное, что не так сделают – помрёт. Кому же хочется статистику портить. Да и кто лучше меня присмотрит за бабушкой. Вот все отпускные отдал – новую кровать с матрасом купил, чтобы пролежней не было.

В маршрутке стало душно. Водитель включил какую-то глупую песню по радио: пела то ли Клава Кока, то ли Клава Куку.

– Бабушка же у тебя ветеран войны. Должны взять в больнице, – не унималась собеседница.

– Медаль от самого Будённого в шкатулке хранится, – с гордостью сказал мужчина и отвернулся в окно. По обочинам мелькали чёрные ёлки. – Да сама бабушка не поедет в больницу. Всё ждёт апреля.

– А что в апреле-то? – посмотрела удивлённо.

– Берёзовый сок пойдет в апреле. Попьёт его и на ноги встанет. Так мне заявила. Берёзовым соком себя в партизанах вылечила. Мало она про войну рассказывала, слова из неё не вытащишь. Вспоминала, что по весне собирали прошлогоднюю клюкву, листики брусники заваривали в чай. Жили в шалашах. Белок стреляли – супы из них варили... Кстати, белки – самый экологически чистый зверёк. По вкусу мясо почти такое же, как кролик, и даже лучше. Я тоже не верил, пока не прочитал об этом в интернете, – и он показал на свой видавший виды телефон. Кажется, к истории прислушались все немногочисленные пассажиры маршрутки.

– Вот, еду второй раз уже в город специально берёзовый сок искать. Все гипермаркеты в прошлую поездку обошёл – нет нигде. Чего только не продают: суши, оленину, а простого берёзового сока нет! Раньше, помню, в трёхлитровых банках продавали, никто тогда не брал. В одном магазине навязали купить мультифруктовый сок: вдруг да понравится? Привёз, даю бабушке попробовать. А она расшумелась: «Что ты мне привёз! Это крашеная сладкая водица». Но где же я возьму настоящий берёзовый сок? Зимой!

С первого сидения обернулась пожилая женщина, седая, с детскими голубыми глазами:

– Мужчина, у меня есть берёзовый сок. Муж в прошлом году собирал на даче, закрученная банка в холодильнике до сих пор стоит. Я вашей бабушке отдам.

– Да? Берёзовый? Точно? – он, кажется, не верил случайной удаче.

– Запишите мой телефон. Зовут меня Надежда…

Маршрутка долго стояла на светофоре при въезде в вечерний город, где разливались разноцветные огни высоток, почти в каждой на первых этажах манили рекламой магазины. Люди спешили по своим делам, ставили перед собой большие и маленькие цели. А у бабушки Митрихи было одно единственное желание – дожить: до весны, до берёзового сока, до первой травки… Силу для жизни даёт земля: корни голых берёз и под толщей снега питаются из земли, чтобы потом подарить свои живительные капли тому, кто нуждается.

Митриха лежала на новой кровати с открытыми глазами, смотрела в потолок и шелестела губами молитву Пресвятой Богородице. Для тепла внук перед отъездом в город обернул её старой шалью поверх байкового одеяла. На подоконнике горела лампа.

Ласточкина дорога

Из школьных уроков труда я запомнил мрачный тёмно-синий халат с дурацким беретом, которые надо было не забыть взять из дома и каждый раз надевать, да ещё крепёж для навесных шкафов – серебристые металлические пластинки, мы их сначала обтачивали, а потом сверлили. Кажется, я сделал столько крепежа, что можно было перевесить все шкафчики и полочки в школе, а если собрать всё сделанное мной и одноклассниками за годы учёбы – то и во всех школах города. Но я как-то не осмеливался спросить у молодого учителя труда Андрея Алексеевича Протасова – зачем столько...

Удивительные переплетения в жизни! Лишь спустя лет двадцать я случайно узнал, что Андрей Протасов родом из тех же самых мест, что и мои родители. Более того, тётя моего учителя труда Капитолина Алексеевна, когда работала секретарём сельсовета, регистрировала их брак. Родители до сих пор вспоминают, как пришли к ней подавать заявление:

– На какой день записать свадьбу? – участливо спросила Капитолина Алексеевна.

– На любой… – засмущались молодые.

– Нет, как это на любой? Надо, чтобы запомнилось! На всю жизнь!

И сама назначила день свадьбы на десятое августа, поскольку знала, что в этот день совершается память Смоленской иконы Божией Матери, именуемой Одигитрия, что значит – Путеводительница. Хороший день для создания новой семьи! Старые иконы с помутневшими от времени ликами стояли на полочке в избе Капитолины Протасовой даже в те атеистические годы. Украли их, когда хозяйки уже не было на этой грешной земле.

Теперь при каждой встрече в городе мы разговариваем с Андреем Алексеевичем о нашей малой родине, а недавно я побывал в доме его тёти в деревне Чернышево. Там Андрей Протасов проводил все лета. Тётя потом заболела, но в город перебираться ни за что не хотела и как-то упросила приехать родных. Оказалось, чтобы попрощаться... Незадолго до этого заготовила несколько поленниц берёзовых дров: только ездите в деревню. И Андрей Алексеевич каждый год приезжает, присматривает за домом. А дом огромный, как Ноев ковчег: всё в нём предусмотрено для долгой, независимой от внешнего мира жизни большой семьи. На повить могла спокойно зайти лошадь с возом сена, а чулан был размером с баню.

В избу попадаешь как в прошлый век. Некрашеные потолок и полы. Лавка у окна такая широкая, что можно спать, не боясь упасть. Русская печь, занимающая полдома. В

передней печной стене сделана вьюшка* для самовара. Андрей Алексеевич в отпуске пьёт из него чай, но боится оставить самовар здесь зимовать: украдут, как иконы. А вода из него живая, вкусная, несравнимая с мёртвой из электрочайника.

Вторая половина избы использовалась раньше под деревенский магазин. Потому на окнах ставни, а внутри на стенах до сих пор сохранились агитационные плакаты шестидесятых годов. Один особенно забавный: как вредны зубастые бобры, они подгрызают деревья и строят запруды…

Недавно к Андрею Алексеевичу пристал какой-то мужик:

– Продай дом за пять тысяч, а?

Наверное, на дрова хотел пустить этот Ноев ковчег. Хозяин назвал сумму, которую покупатель точно не готов был выложить. Тепло родного дома не измерить никакими деньгами…

– Поедем по старой дороге? – предложил мне Андрей Алексеевич этим летом. Он решил выступить проводником. Крутая идея! Не думал, что так дорога ему эта дорога. Она петляет по деревням, удалённым от новой трассы на километры.

Никогда не ездил по старой дороге, но много слышал о ней. Вероятно, начало ей было положено в те времена, когда основали деревни. Сколько же веков назад? По этому тракту ездили на лошадях и ходили босиком, в лаптях и валенках. Останавливались в деревнях по пути в город. Продуктовые обозы снаряжали в монастыри, везли товары на рынок, мобилизованных отправляли на фронт.

Итак, едем! Японский внедорожник, эмблема которого похожа на морду быка, сначала шустро шуршит по гравийке, открываются золотые поля, окружённые чёрным лесом. Не думал, что здесь до сих пор сеют. Поле на угоре сливается с голубым небом, под самым солнцем дозревают, набирают силу колоски. Домик у самого поля, из окна – левитановский пейзаж. Лепота!

Первая деревня – Биричëво.

– Здесь был клуб, – показывает Андрей Алексеевич место, а я вижу только малиновое озерцо иван-чая.

Рядом деревня Верхнее Алешково. Значит, где-то было и Нижнее Алешково... Смотрю вдаль на лесные угоры, внизу неслышно протекает река Шарденьга.

Дорога всё хуже, ямы заполнены водой. Одни лужи мутные, со светло-коричневой жижей, другие – прозрачные, и в них отражаются облака. Дождя не было давно, жара, сушь, а вода всё равно стоит в глиняной колее, словно в тарелке.

Надо же, дороги нет, а Интернет есть – почти все «палочки» показывает мобильник. Если что, можно вызвать подмогу. Интернет знает и названия населённых пунктов впереди.

Забираемся на ещё один угор. Деревня Большой Двор. «Большой» – теперь совсем маленький, пара домов. Я смотрю на не обшитые пятистенки, на эти огромные брёвна, которые могли поднять одни великаны, а обычные люди только с помощью лошадей. Через дырявую крышу виднеется небо. Замечаю: во фронтоне выпилено сердечко – наверное, для ласточек. Эти птицы то и дело попадаются нам в пути, стремительно проносятся перед капотом машины. Ласточкина дорога!

Деревня Исаково. Снова огромная яма преграждает путь, не объехать, и пугающая глубокая колея. Выходим на разведку, палкой измеряем глубину: не хочется застрять, надежды на «японца» почему-то нет – куда ему против вологодского бездорожья. Яма оказывается неглубокой.

Кажется, в эту крутую гору не заберётся ни одна машина, но пятиться назад не хочется, да и некуда – обочины заросли. И тут, как чудо: среди невысокой травы замечаем камни, которыми выложен весь подъëм. Мы знали, что в самых вязких местах старая дорога вымощена булыжниками. Да ещё так аккуратно, камешек к камешку чëтко подогнан, поверхность ровная, будто брусчатка Красной площади в Москве, а не вологодская глушь. Были же люди, строили на века! Не то что сейчас, каждые пять лет кладут асфальт, кладут в карман деньги. 

Проезжаем деревни Пантусово, Буслаево. Нигде не встретили живой души, только в Пантусове старая собака лежала посреди дороги. Разморённая жарой, она даже не залаяла. Рядом, около дома, который ей лень охранять, и трава скошена: верный признак – живут. В других избах батожок в кольцо двери вставлен: нет хозяев. Уехали навсегда в город? Ушли на тот свет? Мой провожатый вспоминает, кто здесь жил в прежнее время.

Окно выставлено, печная металлическая труба с крыши снята – зияет круглая дыра в шифере. Как в лихие девяностые, снова шастают по деревням воры, собирают то, что не взяли раньше. Опять стали бедно жить... А жили ли хорошо?..

Шумная трасса более полувека назад обошла стороной эти, тогда ещё населённые пункты. Но не потому они спустя годы оказались заброшенными: и вдоль асфальтированных шоссе стоит полно мёртвых деревень.

Мы оставили машину у пятистенка Капитолины Алексеевны, Андрей Протасов взял мачете – длинный широкий нож, и пошёл рубить сосенки, выросшие посерёдке дороги, маленькие ёлочки, как сорняки, вырывал с корнем. Оказывается, он следит не только за домом, но и за старым трактом. Зачем? Казалось бы, бессмысленный труд. Когда-то здесь шли наши предки, набивали на ногах мозоли, а нынче над дорогой только ласточки рассекают, да плывут, как прежде, облака, отражённые в лужах… Пусть хотя бы при нашей жизни не зарастёт колкими будничными сосёнками человеческая память. И сегодня это главный урок от учителя труда.

*Вьюшка – специальное отверстие в печи для трубы самовара.

Облачко

Кота Стёпы уже год нет на белом свете, а я до сих пор не могу смотреть фотографии с ним: больно, в глазах быстро мутнеет от слёз. Снимков осталось много-много. Любил фотографировать, как он спит, уткнув нос в кончик чёрного хвоста, или лежит на спине, блаженно оттянув задние лапки…

Каким он был? Обычной, казалось бы, серой дворовой раскраски. Таких миллион, да где миллион – больше. Но для меня Стёпа – единственный. Чёрные полоски на его спинке аккуратные, как будто нарисованные искусным художником, на животе – чёрные пятнышки почти в шахматном порядке. Похож, похож на своих дальних прародителей – тигров полосатых. Сосед, впервые увидев Стёпу, сказал: «Ну и камышовый кот!» Красивое определение – и точное. Взгляд у Стёпы был умный и немного грустный, как будто он знал больше, чем мы, о своей судьбе.

Имя коту придумывал, когда он ещё не появился на свет. Нет, только не Мурзик, пусть будет Стёпа. Как человек. Никогда не называл его кошак, котище. Именовал ещё Барином – так уважительно относился. Он был полжизни со мной, это часть меня. Думал, что так будет всегда…

Наверное, Стёпе исполнилось месяца полтора-два, когда я забрал его от мамы-кошки. Он спал на диване среди своих сестёр и братьев, такой полосатый комок. Понял в одну секунду: вот тот самый красивый – мой Стёпа. Так сонным и отобрал, за пазуху спрятал, к сердцу прижимая. Степаша помещался в ладони. Домой привёз на такси. Первый день поили молоком. Ну, как поили? Давали полизать с пальчика.

И началась другая жизнь! Всё было подчинено желаниям Стёпы. Кушать – в любое время. Где-то в год он, как наркоман, подсел на покупной кошачий корм. «Не хочешь этот пакетик?» Открывался второй, третий… Ночью кот с подоконника прыгал на кровать, прямо мне на голову, копошился в волосах тонкими острыми коготками, словно искал что-то.

Стёпа с первых дней всегда рвался на улицу, ревел у дверей. Выпускали… Сколько ему, как настоящему мальчишке, пришлось выдержать! На даче подрала кошка: левое ушко было прокушено, шрам остался до конца дней. Но шрамы ведь только украшают мужчину. Правда, кота, как пришло время, кастрировали… Чтобы дольше радовал. Шестнадцать лет прожил.

Однажды маленький Стёпа разрезал язык – нашёл на столе открытую банку сгущёнки, пока никого дома не было, стал лизать… Мало того, что язык как-то умудрился поранить, – с тех пор от сгущёнки у него расстройство желудка со всеми вытекающими. Но любить он её не перестал.

Потом в деревне, куда я увозил его на всё лето, подвернул лапу, спрыгнув с яблони. С того дня косолапил, а иногда, отлежав её, и прихрамывал.

Но больше всего Стёпа мучился, когда четырнадцать часов его везли из города в деревню. Он не ел, не пил, не выбирался из корзины. Я пытался, конечно, оттуда его достать, но он дрожал от страха в незнакомом, далёком от дома месте. Когда, наконец, приехали, он стал жадно пить из ведра, которое только что набрали из колодца. Пил и пил Стёпа, заметно убыло в ведре. А вода холоднючая! Заболел. Кот был тогда совсем молодым, на нагретой солнцем шиферной крыше лечил свои лёгкие. И выздоровел!

А осенью на Стёпу напал кашель, глухой, как у старика: сказалось то колодезное питьё. Ветеринар поставила диагноз: не жилец. А он прыгнул при ней тут же на антресоль шкафа. «Ну, как не жилец?» – возразил я. Стёпа пережил её: нестарая ещё женщина вскоре умерла от сердечного приступа… Мы же нашли другого ветеринара, каждый день в течение недели она делала внутривенные уколы, и Стёпа поправился. Это невероятно, но с тех пор он больше не пил, по крайней мере, мы ни разу этого не заметили. Может, потому, что боялся снова заболеть.

Казалось, болезни и несчастья преследовали кота.

В тот летний день Стёпы как-то непривычно долго не было дома. Я искал, кричал. Что-то случилось… Обошёл все обочины у трассы, потому что несколько раз был свидетелем, как Стёпа в нескольких сантиметрах от авто успевал перебежать дорогу.

Увидел наконец кота – идёт, еле-еле ковыляет. Дома не покушал и сразу улёгся спать. Не давал себя гладить, но крови и видимых повреждений на шерсти я не нашёл. Стёпа не ел уже вторые сутки, что было плохим знаком. «Ничего, отлежится», – успокаивали соседи. В деревне ведь с животными не церемонятся: котят топили, а один мужик, говорили, запихав животинку в мешок, ударил о столб – далеко до реки было нести…

Наш кот любил ходить в «старческий» дом, где жили ветераны. Там обитал и Каратель – так в деревне прозвали одного древнего старика. Ему было уже лет девяносто, он еле бродил с палкой. Рассказывали, что в Великую Отечественную Каратель служил в заградительном отряде: стрелял по своим же, кто решит побежать с передовой. Я, конечно, не верил в это. Но ведь в деревне просто так прозвища не дают.

Котов он почему-то яростно ненавидел. Одна из жительниц «старческого» дома, рассказывают, вынуждена была отдать своего питомца родственникам и завести кошку.

Может, Каратель уснувшего в беседке Стёпу ударил по животу или по спине? Никто уже этого не узнает. Но мне приснился сон, что Каратель замёрз в лютую зиму: выпив, упал… Я так хотел этого. А потом устыдился: вдруг наговариваю на человека? Или оправдываю этим своё бездействие? Надо было бы пойти в этот «старческий» дом, схватить за грудки: «Ты это сделал? Отвечай!»

…Стёпа мучился уже две недели. Не ел и не вставал. Я возил его на уколы к ветеринару в город, просил соседку, бывшую медсестру, делать уколы и дома. Антибиотики или обезболивающие кололи – сейчас уже не помню. УЗИ и рентген животным в райцентре не делали, поэтому точного диагноза не поставили. Кот худел на глазах, рёбра можно было пересчитывать. Каково две недели без еды?

Я нашёл другого ветеринара. Новый дал надежду: «Заливайте коту через шприц жидкую пищу. Но сердечко у него слабое…» И снова уколы, таблетки.

Вспомнилась старенькая учительница, как она из-за какого-то неврологического заболевания не могла глотать, поэтому ей давали жидкую пищу через зонд. Стёпу так не получилось кормить.  Я попытался через шприц – Стёпа прикусил язык или губу, пошла кровь…

Он медленно угасал. Я плакал от своего полного бессилия. Впервые тогда почувствовал, где у меня сердце, ощущал, как оно сжималось. Иногда думал, что лучше быстрая смерть, как при аварии, чем это мучение. 

Боясь уколов, Стёпа сначала заползал далеко под кровать, а в последние дни уже не сопротивлялся. Словно говорил: «Не понимаешь? Перестань меня мучить…» Устал бороться с нами и болезнью. Организм не принимал бульон, жидкость оставалась на шерсти и не высыхала. Влажной ваткой я обтирал кота: он давно не мог вылизывать себя.

Но каждую ночь Стёпа просился на улицу. Охотничья натура, инстинкт. Он не мог перепрыгивать через высокий порог, и я выносил его на руках. Нужда звала, а в туалет сходить было нечем. Он уползал в кусты, через дорогу... Не хотел умирать дома. 

Ночью Стёпа кричал. Таких страшных звуков я никогда не слышал. Будто это был неизвестный зверь. Откуда и силы брались?

Это был самый сложный выбор в моей жизни: продолжать мучить Стёпушку или… Всё ли я сделал для его спасения? Знаю: это не по-христиански – лишить жизни, но я решился взять на себя этот грех.

Утром аккуратно положил Стёпу в корзину. Я принёс его в дом за пазухой – я и отвезу в последний путь. Старался вести машину в город мягко, чтобы не трясти на ямах, будто в корзине драгоценная хрустальная ваза. Ведь каждая колдобина отдавалась в Стёпином измученном тельце болью, и он кричал. Мою машину обгоняли лесовозы, гудели…

Ветеринар долго не спрашивала. Уже несколько раз приезжали к ней для уколов – запомнила. Она завела нас в клетушку без окон, с тусклой лампой, быстро набрала в маленький шприц жидкость, за которой всё кончается на этом свете...

– Вы сделаете это без меня? – трусливо спросил я.

– Да, заходите через десять минут.

Я поступил подло: оставил Стёпу один на один со смертью, не поддержал его. Пожалел не кота, а себя. Слабак, трус… А может, не хотел, чтобы Стёпа подумал на меня, что это я его уколол? Или не спас от ветеринара со шприцем?

Вышел на улицу, чтобы выждать тянущееся, как резина, время. И совсем скоро мне вдруг стало необыкновенно легко и хорошо, как никогда. Зачем-то посмотрел на часы: девять утра, пять минут. Отмучился он или я?

Зашёл в ту ветеринарную клетушку. Почувствовал пустоту, как будто никого в ней не было. В корзине лежало просто тело. Когда я перекладывал Степашку, ещё тёплого, из корзины в коробку, мышцы у него были полностью расслаблены, он стал длиннее и тяжелее, чем обычно. Посмотрел на мордочку: зубы оскалены. Значит, ему всё-таки было больно... Но это была последняя боль.

Решил Стёпу похоронить на высоком угоре, рядом с дорогой из города в деревню. Часто тут езжу – буду вспоминать каждый раз. Выбрал место под старыми высокими елями с тёмными, почти чёрными иголками: приметные деревья, их хорошо видно с трассы. Начал копать – одна красная глина. Лопата брала по несколько сантиметров. Потружусь в последний раз для Стёпы... Поглубже сделал ямку, чтобы лесное зверьё не разрыло. На дно коробочки положил байковое одеяльце, на котором он любил спать. «Тёплое одеяльце, не замёрзнет», – подумал. Под коробку бросил пахучие еловые ветки, чтобы мягче спалось Степашке. Видел как-то – так делают для людей. Первая горсть твёрдой глины звучно упала на картонную коробку. Начал быстро сбрасывать комки. Сверху на холмик положил цветы ромашки и пижмы.

Небо было ясным, чистым, только одно маленькое облачко белело прямо надо мной. Говорят, души людей превращаются в звёзды, чтобы светить ночью, когда совсем тяжко, а души котов – в облачка. Значит, там, на небе, все встретимся. Уверен: душа Стёпы попала в кошачий рай. Стёпа там выздоровел и снова бегает, как молодой...

В тот день я решил, что никогда больше не заведу котов: это было бы предательством по отношению к Стёпе и несправедливо к новому усатому-полосатому, ведь я бы стал его меньше любить.

Теперь всегда даю три гудка, проезжая по дороге мимо места, где упокоился Стёпа. Всегда. Привет, Степашка!

…Этой зимой прикормил на даче брошенного кота. Он совсем не похож на моего Стёпу: чёрный, одна задняя лапка белая да белый галстучек на шейке. Настоящего прозвища черныша не знаю. Пока он хрумкает костлявую рыбу, снег под лапками тает.

В минувшие выходные кормил кота перед отъездом в город.

– Ну, ешь, наедайся!

И вдруг вырвалось:

 – Стёпа…

Поздравляем Артёма Попова с выходом книги «Есть такая Деревенька…»! Купить книгу можно здесь, здесь и здесь

Рецензия на книгу здесь