Людмила БРАГИНА. Таракан с весёлой грядки
Рассказ / Илл.:Художник Евгений Анисимов. Вид на Благовещенский собор. Харьков
Изнуренные знойными лучами полуденного солнца, согнувшись под весом тяжелых сумок, наполненных овощами с дачного участка, Игорь и Лена возвращались домой.
Они брели по центральной улице Ленина, знакомой каждому жителю Белгорода, оба были покрыты испариной, лица покраснели, глаза слезились от жары. Ноги гудели, каждый новый шаг по раскалённому и плавившемуся асфальту был испытанием. Дача находилась в городской черте, однако дорога, занявшая без малого час, растянула его до бесконечности.
Струившийся воздух дрожал над тротуаром, размывая очертания домов, магазинов с полупустыми витринами, ларьков и лотков с пирожками и пивом, редких встречных прохожих. Мир будто превратился в огромную картину импрессиониста, на которую злой следователь направил ослепляющий свет лампы.
Игорь обливался потом, чувствуя, что рубашка, будто намазанная канцелярским клеем, прилипла к спине, а рюкзак давит на плечи, словно мешок с песком. В какой-то момент ему показалось, что воздух стал слишком плотным, его глаза начали застилать темные круги, горло пересохло. Лена молча шла рядом, сосредоточенно глядя вперёд, словно решая сложную и важную задачу.
Наконец, они завернули в небольшой дворик, укрытый от солнца тенистыми ветвями старых тополей. Даже деревянный стол, где обычно с утра до вечера просиживали вечные пенсионеры, обсуждая последние новости и постукивая костяшками домино, был пуст. Сегодня даже они предпочли остаться дома, прячась от палящего зноя за плотными шторами и окнами, заклеенными фольгой.
– Боже, неужели мы живы?! – Лена буквально выплюнула слова, в сердцах плюхнув сумки на землю так, что один кабачок выпал и покатился по тротуару. Её пальцы дрожали, когда она лихорадочно перебирала содержимое карманов.
– Этот проклятый автобус! Я в этом газенвагене чуть не умерла! Всю дорогу думала – вот сейчас или меня вырвет, или я просто рухну в обморок от духоты. Руки уже отрываются…
– Да уж, не отпуск, а марафон выживания. Этот рюкзак, Лен... Он тяжёлый, как будто в нём не овощи, а мои грехи. Кто вообще решил, что нам нужно столько кабачков?!
– Ты снова о кабачках?! – её голос звенел, как натянутая струна. – А макароны есть не надоело?! Зарплату три месяца не платят! Ты хочешь зимой жевать магазинную гниль? У соседей вообще дачу бомжи разнесли…
Игорь молча толкнул массивную дверь, подождал пока Лена прошла, и шагнул вслед. Толстые стены сталинской постройки окутали их прохладой, словно оазис в пустыне.
На первом этаже располагался овощной магазин. Когда-то он носил простое и привычное название – «Урожай»: аккуратные ряды свежих овощей, знакомых каждому с детства, соленья в дубовых бочках и ящики с яблоками из местных садов. Вывеска сохранилась тут с брежневских времен, потускнев ровно настолько, чтобы не мозолить глаза и давно стала частью городской картины, как нумерация на домах или дорожные знаки на перекрёстке.
Полгода назад магазин перешёл в руки предприимчивого коммерсанта Ахмеда, коренастого азербайджанца в кожаном пиджаке, за спиной у которого тут же выстроились пятеро родственников – от седобородого старика до щуплого племянника с калькулятором в руках.
Как при всяких революционных преобразованиях, первым делом сорвали старую вывеску. Вместо неё на композитной панели появились объёмные буквы из акрила, оклеенные яркой импортной пленкой и утыканные по контуру светодиодной гирляндой. Они зазывали покупателей посетить «Весёлую грядку». «Теперь будет как в Турции!» – хрипло смеялся Ахмед, наблюдая, как его дядя выкатывает во двор последнюю кадушку с квашеной капустой.
Персонал – товароведа, бухгалтера, директора – уволили за день. Бухгалтерша Марфа Петровна, тридцать лет делавшая отчётность каллиграфическим почерком, унесла домой деревянные счёты – больше ей ничего не разрешили взять. Остались только продавщица Люба, и Витька-грузчик, который тут же выучился говорить «нэт проблем» с кавказским акцентом.
Но главная перемена была в ассортименте. Привычные и недорогие картофель, морковь и свекла сиротливо ютились в дальнем углу, как наказанные, а на прилавке выросла пирамида мандаринов, обёрнутых в синюю сеточку.
Через месяц исчезли весы с гирями – теперь всё взвешивали на электронных. К Новому году подвезли бананы, а весной появился первый в городе киви – мохнатый, как дохлый хомяк, и втридорога. Старухи тыкали в него артритными пальцами, а Ахмед хохотал: «Кушайте, это вам не лук грызть!» Прилавки запестрели экзотикой: кокосами, манго и даже личи – плодами, о которых раньше многие слышали разве что в анекдотах про «загнивающий Запад».
Но по-настоящему народ сразил ананас. Его положили на отдельную подставку под стеклом, как музейный экспонат.
Две недели к нему водили экскурсии – школьников, пенсионеров, даже пьяных из соседнего общежития. Пока однажды утром Люба не продала его хирургу из первой горбольницы. Ахмед потом целый день ходил хмурый: кончилась потеха.
Распаковка содержимого сумок и рюкзака заняла почти всю кухню.
– Ух ты, кочанчик! – Лена крутила в руках упругий вилок капусты, её пальцы скользили по гладким листьям. – «Братец Кролик», между прочим, элитный сорт. Своими руками выращенный! Сейчас картошечку сварим, салатик накрошу...
Игорь мрачно нахмурился.
– Мы сами скоро в кроликов превратимся, у меня уже зубы при слове «мясо» чешутся!
Лена фыркнула, вытирая руки о передник.
– Ну, зая, потерпи ещё немножко! Мама завтра из командировки вернётся. Она по телефону сказала, что две палочки сервелата в Москве купила. Праздник устроим!
Однако лицо мужа оставалось каменным. Тогда Лена надула губы, крутанулась в своём выцветшем ситцевом сарафане, схватила огурец и поднесла его ко рту, как микрофон.
– Ты можешь все, ты – самый лучший! На тебя надеюсь я! – запела она с пугачёвским пафосом, размахивая свободной рукой:
***
В начале Перестройки будущее казалось безграничным, словно степь в разгар лета: золотая от солнца и трепещущая от дерзких возможностей. Казалось, протяни руку – и схватишь эту перспективу, как ловишь проплывающий в зное запах полыни и металла от проезжающего грузовика.
Именно в это время судьба свела Игоря и Лену в стенах Харьковского политехнического института. В старинных корпусах ХПИ витал дух великих инженеров и изобретателей прошлого века. Лена изучала машиностроение, Игорь – электротехнику. Оба они были белгородцами.
Игорь – парень из пригородного посёлка под Белгородом. Его выбор электротехники был продиктован временем: в эпоху, где всё держалось на энергии, он видел в ней фундамент. Его манило всё, связанное с током – от простого паяльника до гудящих трансформаторных будок. Для него это была не просто учёба, а путь к востребованной профессии, к умению создавать и чинить то, от чего зависит жизнь заводов и городов. ХПИ виделся ему надёжным трамплином в будущее, желанное, хоть и неясное.
Лена родилась и выросла в самом сердце города, где провела детство и юность. Окна их квартиры, словно ложи в театре истории, выходили на главную площадь и Дом Советов. Под балконом проходили праздничные колонны майских и ноябрьских демонстраций – алые моря флагов, транспаранты, портреты вождей. Этот дом был не просто престижным адресом: он символизировал признание заслуг её отца – ветерана Великой Отечественной и высококлассного машиностроителя.
Для Лены ХПИ стал больше, чем вуз – это была крепость семейных ценностей и советского инженерного братства. Оба её родителя окончили этот институт и мечтали, что их дочь тоже станет в будущем инженером и продолжит трудовую династию. Когда она училась в девятом классе, у отца случился инфаркт. Поступление в Политех превратилось для Лены в обещание, данное ушедшему отцу, в памятник его вере в неё.
До соседнего Харькова было всего 70 км – 2 часа на электричке или час на автобусе.
Транспорт ходил регулярно, а город был знаком с детства. Из первых воспоминаний – дорога мимо полей, чередующихся с перелесками и склонами, поросшими тёрном, дикими грушами и акациями… А впереди город, где есть зоопарк со слонами да жирафами и замечательный, сказочно пахнущий шоколадом и печеньем, магазин «Медведик» на площади Советской Украины. На летних каникулах они всей семьёй ездили на огромный и шумный Барабашовский рынок закупаться к школе, для Лены это было целое событие. Прогулка между рядами, выбор новых туфель, портфеля, тетрадей и пенала, когда каждый предмет казался волшебным. Это создавало особое настроение, знаменующее скорое начало учебного года.
Особенно остро вспоминались те моменты, когда родители показывали ей корпуса родной альма-матер, давшей им путёвку в жизнь: краснокирпичный, вековой Главный, с памятником Ленину и деканатом их факультета; устремлённый в небо У-1; полукруглый Электрокорпус с изящным неоклассическим портиком; бетонный новострой Дворца спорта…
В детстве Лена воспринимала эти прогулки как игру:
– Это замок?
– Нет, доченька, это Главный корпус.
– А там драконы есть?
– Там деканат, – смеялся отец. – Но иногда и драконы встречаются.
Мама всякий раз у Главного:
– Видишь этот кирпич? Ему больше ста лет. Здесь я защищала диплом…
Отец улыбался, поправляя ей выбившуюся прядь волос:
– А я в Электрокорпусе ночами лампы жёг – готовился к экзаменам. Там до сих пор пахнет старой проводкой и чаем из алюминиевых кружек.
Родители улыбались, рассказывали забавные истории про преподавателей и старые лаборатории. Для них это был способ вернуться в молодость – пройтись по знакомым с юности дорожкам рука об руку.
Потом она подросла. И однажды заметила, что их рассказы звучат иначе.
– Вот эта аудитория, – отец указал на окно, – здесь ты будешь слушать лекции по электротехнике.
– А в этих кабинетах, – добавила мама, – проведёшь свои первые лабораторные.
И Лена вдруг поняла: они больше не вспоминают прошлое. Они рисуют её будущее.
Они медленно шли вдоль корпусов, Лена кивала, запоминая каждую черту: и трещинки на фасаде, и строгий портик, и даже облупившуюся краску на дверях деканата.
И вот они стали частью её жизни. Поступить в легендарный Политех было относительно несложно, проходные баллы здесь были ниже, чем в столичных вузах, конкурс не запредельный. Но учиться здесь было испытанием, достойным истории этих стен.
Харьков дышал свободой и юностью. Полуторамиллионный, шумный, спешащий, он манил возможностями, как магнит. Этот город умел очаровывать. Ещё король поэтов Игорь Северянин, не раз гостивший здесь, с восторгом признавался ему в любви: «Я снова в нежном, чутком Харькове// О Харьков! Харьков! Лучший лучшего! Цвет самой тонкой молодежи!» Его слова, спустя десятилетия всё ещё витали в воздухе студенческих аудиторий и театральных кулуаров.
Но был у Харькова и другой лик, мощный и индустриальный. Его уловил и выковал в строки Владимир Маяковский, с той же силой чувства, но иначе, замечая и выражая в этом городе своё, а возможно, лучшую часть себя: «Где вороны вились, над падалью каркав, //…Столицей гудит украинский Харьков, //Живой, трудовой, железобетонный». Гул станков, стройплощадок, трамваев был его истинным голосом, голосом гиганта машиностроения. Недаром классик американской литературы Теодор Драйзер, побывавший здесь в 1927 году, был поражён размахом Электромеханического завода и кипящей энергией города. Назвал его будущим «Украинским Чикаго».
Каждый видел в нём что-то своё, проецируя свои мечты на его железобетонный остов.
И всё же, Харьков конца 1980-х был прежде всего студенческой столицей. Его улицы – словно страницы учебника истории, где каждое название хранит память о становлении этого города.
Бурсацкий спуск напоминал о первых семинаристах – сиротах, дрожавших в ледяных классах, гревших замерзшие чернильницы собственными телами под скудной одежонкой. Их закоченевшие пальцы выводили буквы, посиневшие губы шептали латынь и молитвы, но они упрямо тянулись к знаниям, как чахлые ростки к солнцу. Некоторые здания духовного училища (бурсы) уцелели до наших дней и принадлежат Академии культуры.
Университетская улица, которая вела к древней Университетской горке стали им символической наградой за упорство. Здесь воздух буквально вибрировал и звенел от молодых голосов. Эти юноши, окрепшие под лучами наук, будто получали особое благословение от величественного Успенского собора, чья звонница, устремленная ввысь, словно соединяла мир земной мудрости с божественной благодатью.
Лена читала, что в родном Белгороде перед революцией было около 15 храмов. Но, сколько она помнит, будучи школьницей и позже студенткой, единственным действующим храмом был Николо-Иосафовский собор – небольшой, стоящий на территории старого кладбища, где ещё сохранилось несколько купеческих и дворянских надгробий.
Туда ездила на службы Ленина бабушка, но внучку не брала, да время и не особо способствовало этому.
А в центре города, в Преображенской церкви, выстроенной в классическом стиле, торжественно и празднично сочетающем зелёный цвет стен с белоснежными колоннами, размещался краеведческий музей. Школьников со всего города водили сюда на экскурсии. У входа посетителей встречал серый каменный идол – половецкая баба без лица, больше похожая на каменный столб, в котором с трудом угадывались очертания человеческой фигуры. По периметру стен выставлены бурая глыба железной руды, пушка времен Полтавской битвы, трактор 1930-х годов и легендарный танк Т-34… Эти артефакты, как стражи, охраняли не святые лики, а новую религию – историю войны и труда.
Под куполом, где когда-то звучал церковный хор, теперь висела люминесцентная лампа, мерцавшая как усталый светляк. Под сводами бывшего храма теперь стояли стеклянные витрины. В них соседствовали: кости мамонтов, черепки посуды до н. э., сарафаны губернских крестьянок и пищали стрельцов; пожелтевшие фотографии первых комсомольцев Белгорода; тачанка с «Максимом», шашка Ворошилова и наусники Будёного, пыльное чучело волка в неестественной позе – якобы «последний хищник Белгородчины».
На месте алтарной апсиды висел портрет Ленина, обрамлённый знамёнами. Под ним – табличка: «Развитие науки в СССР» с образцами минералов.
Лена вспоминала, когда экскурсовод включал фильмоскоп, луч прожектора высвечивал в дыме пыли лик Богородицы прямо над головой Ленина. Кто-то увидел первым, а потом посетители всегда ждали этого момента и встречали его, как чудо, хором то ли испуганных, то ли восторженных голосов…
***
Харьков раскрывался перед повзрослевшей Леной новыми гранями. Город, знакомый с детства, поразил великолепием своих православных храмов, которые раньше казались ей просто частью городского ландшафта.
Монументальный Благовещенский кафедральный собор стоял на берегу Лопани, отражаясь в её тёмной воде, будто обретая двойную силу. Сколько раз они с родителями останавливались здесь, запрокидывали головы, пытаясь охватить взглядом его исполинские стены, пять сияющих глав и колокольню, видную из любого уголка города. Собор был древним, как сам Харьков, пышным в своей византийской торжественности – и от этого величия у Лены всегда перехватывало дыхание. Но внутрь они так ни разу и не зашли. То ли робели перед святыней, то ли просто не знали, как себя вести в этом царстве полумрака и мерцающих лампад…
Ещё один – Успенский собор, ослепительно белый и изящный, встретил её музыкой. Здесь теперь звучали орган и скрипки, и Лена сразу решила: обязательно купить билет на концерт.
Но Благовещенский был живым – в нём гудел голос проповедей, звенели колокола, и люди шли сюда не за искусством, а за чем-то большим.
И однажды она отважилась. Вошла, сначала робко, почти на цыпочках, боясь нарушить тишину. Но услышала пение. Мужской хор, невидимый где-то в вышине, под самыми сводами, наполнял пространство гулкими, низкими волнами. Голоса переплетались, то сливаясь в единый мощный поток, то рассыпаясь на отдельные нити – бас, густой, как смола, тенора, чистые и звонкие, будто капли, падающие в глубокий колодец. Лена замерла, чувствуя, как звук вибрирует у неё в груди, будто пропускает через себя каждый нерв.
А вокруг горели свечи – десятки, сотни тонких огоньков, трепещущих в медных подсвечниках. Одни стояли ровными рядами, другие – сгрудились у икон, словно спеша передать чьи-то сокровенные просьбы. Огоньки дрожали от дыхания людей, от сквозняков, бегущих по древним стенам. Воск медленно стекал, образуя неровные наплывы, тёплый запах мёда переплетался с дымной горечью ладана, а где-то на грани восприятия проступало что-то едва уловимое, словно стены помнили все молитвы, произнесённые здесь.
Пение хора нарастало, поднимаясь к куполам, и ей казалось, что звук растворяется в золотых росписях, в ликах святых, смотрящих со стен. И Лена вдруг поняла: она больше не посторонняя. Можно было стоять в толпе – и при этом чувствовать себя наедине с чем-то бесконечно важным. Можно было закрыть глаза – и вдруг осознать, что все эти люди вокруг, такие разные, сейчас дышат в одном ритме, думают о сокровенном, ищут ответы на вопросы, которые не решаются задать вслух…
На вводной лекции для первокурсников рассказывали об истории института, и Лену поразил факт, что и Благовещенский собор, и старейшие корпуса ХПИ – ректорский и технический корпус имели одного архитектора Михаила Ловцова. В этом совпадении чётко прослеживалась таинственная связь – двух храмов – познания и веры. Возникало ощущение, будто сама судьба подчеркивала их духовное родство, объединяя под сводами одного архитектурного замысла разум и душу города.
Древние храмы Харькова задавали строгий тон городу, а старинные особняки его смягчали – они напоминали о частной жизни, о вкусе и изяществе минувших эпох. Они словно дышали сквозь время, подчиняясь только ритму времён года: весной –припудренные золотисто-салатовой дымкой первых листьев, осенью – покрытые расплавленным золотом кленов и берёз, со стекающим по карнизам липовым мёдом опавшей листвы.
Лену приводили в восторг детали: лепнина с цветочными мотивами, массивные фронтоны и витражные окна, мерцающие, словно застывшие радуги. Она полюбила подолгу гулять по улицам и переулкам, рассматривая, впитывая и проживая эту красоту – и каждый раз находила что-то новое. А самым удивительным её открытием в Харькове, стал точный брат-близнец дома, в котором она жила в Белгороде – такой же единственный и неповторимый в полуторамиллионном городе!
Харьков, как и её родной Белгород, был в числе городов, наиболее пострадавших во время войны. Но тем удивительнее было видеть, как сквозь напластования лет, революций, войн и реконструкций пробивалось упрямое очарование прошлого. Лена привязывалась к этим зданиям, как к живым людям, вчитываясь в их фасады, как в страницы увлекательного романа.
Каждый приезд в город она начинала с ритуала: хотя бы пять минут посидеть на скамейке у восхитительного здания Управления Южной железной дороги. Она закрывала глаза, пытаясь сквозь гул машин услышать эхо прошлого: разноголосый гомон Привокзального рынка, визгливый крик жестянщиков, скрип водовозных телег и увидеть смутные тени рабочих-железнодорожников, навсегда растворившихся в тумане времени.
На их факультете собрался весь Союз: ребята с Черноземья и Кавказа, с украинских степей и белорусских лесов. После занятий, наскоро перекусив в студенческой столовой, а то и вовсе на ходу булкой с кефиром или томатным соком, собирались, брали в проводники коренных харьковчан, и шли знакомиться и исследовать Харьков как самую увлекательную и волшебную страну. Проводники щедро сдабривали маршруты городскими легендами, от которых у Лены иногда по коже бегали мурашки.
Обычно их вёл признанный красавец группы, Владислав Величко – обладатель роскошной чёрной шевелюры с вечно отрешённым взглядом, который оживлялся лишь при упоминании кумиров рок музыки, особенно «Агаты Кристи» или «Петли Нестерова».
– Держим путь в сказку, – чуть заметно усмехнувшись, объявил Влад и свернул с весёлой и шумной Пушкинской в незаметный, извилистый переулок Воробьёва.
Он носил имя учёного, бальзамировавшего Ленина и Котовского. Теперь же это место было царством запустения, будто время здесь тоже остановили и законсервировали век назад. Гробовая тишина и заброшки.
В самом начале стоял серый особняк с коваными решётками. До революции тут жил мировой судья, устроивший в собственном доме тюрьму для малолетних преступников. Подробнее рассматривать никому не захотелось - от старого полуразрушенного здания веяло таким ледяным холодом и безысходностью, что становилось не по себе.
Дальше – ещё мрачнее. За полуразрушенными стенами краснокирпичного дома когда-то находился Анатомический театр, где на всеобщее обозрение выставляли тела со всевозможными уродствами. А в сыром подвале, прозванном «домом прощания», девушки-медички при тусклом свете керосиновых ламп препарировали трупы бездомных.
От такой «достопримечательности» всей группе стало не по себе. Парни искоса поглядывали на девчонок с тем самым древним, адамовым недоверием, будто подозревая в каждой из них не добравшую баллов абитуриентку медфака, что в сумке носит, на всякий случай, скальпель.
– Совсем сдурели! – вдруг вспыхнула Татьяна Лосева, будто прочла эти малодушные мысли. Она положила глаз на Влада и решила выступить от всех девушек. – Любая врачиха в поликлинике, которая вам в детстве сопли лечила, в морге практиковалась. Ничего удивительного тут нет. Бездомных, конечно, жалко, но уж лучше на мертвецах науку изучать, чем живность мучить, лягушек тех же…
– «В долгих муках она умирала//В каждой жилке стучали века//И улыбка познанья играла//На счастливом лице дурака», – отозвался, ни к кому конкретно не обращаясь, Влад, цитируя чьи-то стихи.
– Врач – это призвание! Они спасают жизни тем, кто может многое сделать для общества! – комсорг группы Тим Петрушенко разошёлся, словно на собрании. – Врачи жертвовали собой ради науки! Прививали себе чуму! Шли на смерть!
– Ладно тебе, оратор. Все всё поняли. Идём дальше.
Знаменитую «Крышу мира» в Театральном переулке они осматривали издали. Харьковчане тут же заспорили о её прошлом. Староста группы Мишка Осадчий важно заявил, что здесь был публичный дом. Ему с убийственной уверенностью парировал Андрей Хмелевский: мол, исключительно театральная гостиница, и точка! Среди местных жителей ходила легенда, что каждое первое мая в полночь здесь собираются дьяволопоклонники. Но куда правдоподобней звучала другая версия: все, кто брался восстанавливать дом после жуткого пожара, случившегося несколько лет назад, медленно, но верно сходили с ума. Ещё одно жутковатое место.
– Хватит с нас этих домов-призраков! – не выдержав, взорвалась Лена, и её тут же поддержала небольшая, но боевая группа одногруппниц. – Покажите нам, наконец, что-то красивое! Место, хранящее дух старины!
Голоса посыпались сразу, наперебой:
– Давайте на Сумскую!
– Или на Гоголя, на Дарвина…
– Только Пушкинская! – произнёс кто-то и внезапно спор сменился радостным одобрением.
Они вернулись на Пушкинскую и почти сразу же обнаружили нарядный домик, напоминающий имбирный пряник. Он был богато и затейливо украшен: полукруглые выступы с колоннами, ажурные балкончики, с фасада задумчиво смотрели барельефы женских головок. Раньше улица называлась Немецкой – столетие назад здесь селились заморские мастера, которых на русский манер звали «немцами». Казалось, вот-вот из-за угла появится дама с зонтиком-антик, зазвенит только что пущенный трамвай, а по брусчатке, отполированной временем до блеска, прокатит экипаж.
Недавно здесь открылась 16-я станция метро, названная в честь великого русского поэта. Как не проехаться? Пока спускались по эскалатору, ахали: глубина-то какая! Десять этажей – только не вверх, а вниз. И сама станция оказалась невероятной красоты – словно попали в подземный дворец: белый мрамор, золото, портрет поэта в лавровом венке, всё создавало атмосферу торжественности.
Лене вообще всегда нравилось степенное харьковское метро – удобно, быстро, да и просто красиво. А вот в Белгороде его не было – и от этого становилось немного обидно.
Как и канатной дороги. Маленькие бордовые кабинки с номерами медленно перемещались от Павлова поля в ЦПКиО им. Горького. Невысоко, неспешно, но как же захватывающе!
Так и сложилась их небольшая тусовка, сдружившаяся не только в учебных аудиториях и стенах общежития с плакатами «Инженер – это звучит гордо!», но и в этих марш-походах по городу.
Разношёрстная ватага, ядро которой составляли парни, вечно спорящие о новых идеях и технологиях прямо на остановке, и стайка девчонок, которые могли за пять минут разнюхать, где продают самый дешёвый и вкусный кофе.
По утрам они, как и полагалось, растворялись в потоке студентов, спеша на лекции, где впитывали формулы и аксиомы. Но истинная учёба начиналась после, когда они, скинув с плеч рюкзаки, наполненные теорией, отправлялись на практику – впитывать уроки, которые преподавал им сам город: терпкость сигареты выкуренной в компании на закате, кисловатый вкус дешёвого портвейна из гранёного стакана, азарт выигрыша в «дэберц», мудрость, подслушанная из разговоров стариков на скамейках, и та особая, ни с чем не сравнимая магия, что витает в воздухе, когда ты молод, свободен и идёшь неведомо куда с теми, кто уже стал твоей семьёй.
В хорошую погоду они встречались у «Каскада» в парке Шевченко, аллеи которого быстро стали родными. Эти прогулки дарили им восторг, который потом согревал на ранних лекциях, придавал силы во время бесконечных лабораторных и ночных бдений над чертежами.
Проголодавшись от впечатлений и нахоженных километров, шумной гурьбой они заваливались в одну из многочисленных едален – пирожковых, вареничных, кафешек. А в день стипендии – гуляли в любимом баре «Че Гевара» или просто «Че», напротив электрокорпуса, где больше танцевали, чем пили.
На третьем курсе юноши подарили своим одногруппницам на 8 марта билеты в театр оперы и балета. Это стало настоящим грандиозным событием.
Их распирала жадность жизни, свойственная только молодости. Хотелось везде успеть, всё увидеть, вдохнуть полной грудью и почувствовать на своей коже стремительный бег времени.
Ещё совсем недавно утро харьковчан начиналось с мелодичных звонков трамваев, весело прокладывавших путь сквозь городские улицы. Но наступили девяностые, и их ритм сменился на иной – тревожный, скрипучий, металлический.
Теперь привычный утренний ритм нарушал грохот бесчисленных «кравчучек». Эти вместительные сумки на колёсиках стали символом перемен, верными спутницами горожан в бесконечной охоте за дефицитом. Их скрежет и лязг заполнял улицы, создавая своеобразный аккомпанемент новой реальности.
Люди учились выживать в условиях дефицита и неопределенности. Заводы, вместо денег, выдавали зарплату пуховиками, плойками и велосипедами. Инфляция взлетела так высоко, что все вдруг стали миллионерами, но миллионы этих «купоно-карбованцев» были призрачными, невесомыми.
Сбылось пророчество Ильфа и Петрова, высказанное трагикомичным отцом Фёдором в письме жене: «Харьков – город шумный, центр Украинской республики. После провинции кажется, будто за границу попал». Стал Харьков заграницей. Как вспышки чужой, яркой жизни появились на его дорогах ещё более заграничные иномарки, символизируя открытость миру и появление нового класса – тех, кто «сумел поймать волну».
Подержанные «Тойоты» с правым рулем, кричаще-красные «Гольфы» и блестящие «Мерседесы» казались пришельцами из другого мира. Их непривычные формы и яркие краски бросали дерзкий вызов суровым бетонным коробкам домов, навевая ощущение внезапной чужести и странности окружающего пространства. Они не ехали – парадировали, оглушая клаксонами и выдыхая на улицы сладковатый, дурманящий запах дешёвого бензина и большой, неограниченной свободы.
Зелёные островки города – парки, скверы даже сад Шевченко – были захвачены стихийными базарами. Бывшие инженеры и учителя, ставшие торговцами, стояли плечом к плечу, предлагая товары и продукты с закрывшихся заводов, всё, что удалось «достать», выменять или привезти в «челночных» баулах: пирамиды банок с красно-черными этикетками «Fanta», горы джинсов с заветными наклейками «USA», дефицитную польскую тушь, палёные сигареты «Мальборо» и видеокассеты с первыми боевиками. Здесь же, прямо на холодном ветру, многим, впервые за долгие месяцы, выдавали зарплату за проданный товар.
А после них город тонул в мусоре. Ветер гонял по бульварам одичавшие целлофановые кульки. Асфальт был покрыт, словно заплатками, картонками, на которых кто-то так радостно подбирал себе первый «фирменный» прикид. Повсюду мелькали клочки газет с рекламой финансовых пирамид, зазывающих в светлое будущее.
Возвращаясь с каникул или поездок домой на выходные, Лена уже не сидела на привычной лавочке у Южного вокзала – площадь была оккупирована напёрсточниками. С лихорадочным блеском в глазах они перекрикивали друг друга, устраивая уличные представления для толпы:
– Я приехал из Америки на зелёном венике, веник сломался, а я здесь остался!
– Эй, кручу-верчу, много выиграть хочу!
– За хорошее зрение полагается денежная премия!
Та же картина была и на Благовещенском рынке, и в подземных переходах: толчея, лотерейные билеты, шепотки менял, атмосфера всеобщей, нервной надежды на внезапное, легкое счастье. У метро шулера с тремя картами ловко «кидали» лохов, их пальцы мелькали в немом отточенном танце, суля то быструю наживу, то мгновенное разорение. Стоило лишь замедлить шаг, как они уже хватали за рукав. Всего пять минут – и можно было лишиться последних копеек или, как мерещилось доверчивым, сорвать джек-пот. Город искрился соблазнами. На каждом углу возникали, будто грибы после дождя, игорные заведения, сверкающие неоновым ядовитым светом. Из их распахнутых дверей доносился мелодичный звон выигрышных сигналов, манивший прохожих призрачным блеском лёгких денег.
А в институте хоть и со скрипом, но продолжало работать замечательное правило: «Стопроцентная посещаемость – гарантированная тройка в зачетке. А нет троек – будет стипендия». Этот крючок ещё удерживал на потрескавшихся от времени институтских скамьях. Но даже заветная стипендия теперь казалась насмешкой – её едва хватало, чтобы не голодать. Спасением стала столовая около У-2, островок дешёвой и неожиданно вкусной еды. Сюда стекались и студенты, и жители из окрестных домов, вытесненные из опустевших магазинов.
Ряды сокурсников редели. Влад Величко и Татьяна поженились на третьем курсе и оба бросили институт, подавшись в «челноки» – ковать благосостояние молодой семьи. Умные, талантливые ребята один за другим уходили в торговцы, на рынок – туда, где можно было заработать на жизнь, на сегодняшний день. О прежних развлечениях – кино, театрах, концертах – пришлось забыть. Казалось, что исчезла сама возможность беззаботно мечтать о будущем. Его приходилось теперь не планировать, а отвоевывать каждый день.
Вокруг Лены всегда крутились яркие парни. В их компании было легко и весело зажигать в барах и на дискотеках под «Кино», «Алису», «ДДТ», после вечернего киносеанса разбирать фильм по косточкам, говорить о режиссёрских находках и актёрской игре. Они же могли в любой момент подсказать, где выгоднее всего поменять валюту…
Поэтому она обратила внимание на невзрачного, молчаливого Игоря лишь на последнем курсе, в тот момент, когда её собственные силы уже иссякли – бесконечные чертежи деталей машин, ночные бдения над кульманом и воняющий машинным маслом дипломный проект окончательно подкосили её. Теперь слова из песни Цоя зазвучали для неё как откровение, тысячи слов перестали что-либо значить – важна только крепость руки. Игорь был отличником по большинству предметов и в знак серьёзности намерений, весь конфетно-букетный период тащил на себе два диплома – свой и её.
После защиты Лена шутила, что их отношения прошли проверку ГОСТом.
***
Получив дипломы, они вернулись в Белгород. В родном городе жизнь текла своим чередом, но перемены чувствовались во всем.
Улицы украшали вывески «Обмен валюты», ларьки «Мороженое» и «Союзпечать» торговали водкой, пивом, сникерсами, жвачками. Вход в «Детский мир», словно осаждённую крепость, облепили кассеты киосков звукозаписи. Из их динамиков вырывались оглушительные вихри децибелов.
Сердцем нового хаоса стал городской стадион, превратившийся в грандиозную барахолку. Сама земля здесь помнила иное: шаг имперского скакуна – в начале XX века здесь Николай II благословлял войска, уходящие на войну с японцами. Потом мычание коров, хрюканье свиней и блеяние коз – при большевиках здесь торговали скотом. Потом немецкий сапог и смрад свалки.
А теперь десятки тысяч людей, покорно бродили по заросшей беговой дорожке, молчаливые и обречённые заложники нового мира возможностей.
По вечерам город окутывал едкий дым – это жгли костры из мусора, скопившегося за день торговли. И посреди этого вавилонского столпотворения, на задымлённой аллее стоял памятник задумчивому Чернышевскому. У его подножия, свернувшись в клубок, дрожали бездомные дворняги.
Лене и Игорю порой казалось, что они провалились сквозь время прямиком в семнадцатый год...
По распределению они попали на котлостроительный завод. В цехах ещё витал дух советского труда, висели плакаты «Пятилетку – в три года!», но зарплату уже выдавали банками тушёнки и пачками сливочного масла.
Грянули перемены. На конференции трудового коллектива – «акционеров» – как же гордо оседало на ушах это слово! – директор в пиджаке из импортной блестящей ткани объявил: отныне они – акционерное общество «Энергомаш».
Цеха начали перекрашивать в корпоративные цвета, в бухгалтерии замигали экраны первых компьютеров, а в коридорах зазвучали непривычные слова: «приватизация», «дивиденды» и «ваучер».
Так и началась их взрослая жизнь. Игорь и Лена смотрели на это с осторожным любопытством. Они привыкли рассчитывать только на себя – как в институте, так и теперь, где заводской гудок больше не был символом стабильности, но общий пропуск на проходной всё ещё связывал их с прежней жизнью.
«Энергомаш» старался удержаться на плаву. Ещё недавно гордость советской индустрии, завод судорожно искал своё место в новом рыночном мире. Он продолжал выпускать котлы, но заказов становилось всё меньше. Игорь и Лена оказались в разных отделах, но обедали вместе в заводской столовой, обсуждая рабочие моменты и делясь опасениями. Игорь, с его аналитическим складом ума, предвидел многие проблемы, а Лена, с присущим ей оптимизмом, старалась верить в лучшее, хотя в глубине души она чувствовала себя потерянной. Машиностроение, казавшееся ей таким перспективным в институте, на заводе превратилось в рутину и устаревшие станки.
Они поженились скромно, в узком кругу близких: свидетели, родители Игоря, мама Лены и фронтовой друг отца дядя Толя. Сухой закон уже два года как был отменён, но особой нужды в спиртных напитках никто и не испытывал, ни под запретом, ни сейчас. На столах жениху и невесте салютовало «Советское шампанское», ядрёно подмигивал запотевший «Распутин», а яркие графинчики домашних настоек и наливок вносили в общую картину свои душистые и пёстрые мазки.
Ребята из четвёртого цеха подарили самовар с гравировкой «Л+И», внутри которого оказалась бутылка «Столичной», завернутая в чертёж экономайзера.
Молодых благословили, нажелали им счастья горой.
Единогласно избранный тамадой, дядя Толя зорко следил, чтобы «молодёжь не очень разгонялась». После третьей стопки с хриплой нежностью в голосе принялся рассказывать, как сам женился в сорок третьем «между боями, по залпу нашей артподготовки».
Драки, как традиционного свадебного антуража, к счастью, не случилось. Зато момент, когда во всём доме отключили свет, запомнили все. В наступившей темноте поднялась весёлая паника, зачиркали спички, и вскоре помещение озарилось трепетным светом хозяйственных свечей. Их огоньки не только взбодрили компанию, но и добавили событию уюта и неожиданной романтики. Тут же под одобрительные выкрики: «Давай, Витька, ты же у нас энергомашевец!» за щиток принялся свидетель со стороны жениха – лучший электрик цеха Виктор. Через несколько минут в его умелых руках свет мигнул и вспыхнул снова, вызвав дружный и радостный вздох.
Молодые специалисты, как и полагалось, встали на очередь на квартиру, чьи перспективы виделись туманными и далёкими. А пока жили у Лены, с её мамой Ларисой Васильевной.
Дом был особенный – не типовой, а выстроенный по индивидуальному проекту. Как и задумывалось создателем, он являл эталон «сталинского ампира»: украшенный богатым декором снаружи, с трёхметровыми потолками, украшенными лепниной внутри. Он по праву считался элитным: здесь жили военные, работники силовых структур, научная интеллигенция. Какой и предстояло стать двум молодым инженерам, создавшим новую ячейку общества.
***
Жарким летом 1987 года, когда Лена заканчивала школу, в её жизни появилась дача. Она рисовала себе картину из книг: идиллической, уютной, такое спасительное убежище от городской пыли и духоты. И чтобы были чаепития на веранде, неспешные прогулки среди цветущей сирени, малины и крыжовника – всё то, что так поэтично воспевали Чехов, Катаев и другие писатели.
Действительность оказалась иной. Первую поездку на дачу Лена запомнила во всех подробностях. Электричка, битком набитая людьми с вёдрами и саженцами. Женщина в платке, прижимающая к груди чёрного собачонка. Мужики, переговаривающиеся через вагон о ценах на рубероид. Остановка – бетонная плита среди бурьяна.
Участки на окраине посёлка Батрацкая Дача мало походили на места отдыха. Вместо цветущих садов – ряды колышков, вбитых в сухую, потрескавшуюся землю. Они больше напоминали могильные знаки на новом кладбище, а не границы будущих дач.
Возле некоторых копошились люди: раскладывали инструменты, размечали грядки, ставили временные навесы. Но пока здесь не было ни тени, ни воды, ни уюта – лишь редкие кривые заборы из шифера и ржавой сетки рабицы пестрели там, где ещё вчера колосились колхозные поля.
Лена замерла, когда мама остановилась возле колышка с номером «42».
– Вот оно, наше богатство! – Она размашисто обвела рукой поросшие бурьяном шесть соток собственности. Земля была твёрдой, потрескавшейся, будто век не знала дождя. Когда мать воткнула лопату, лезвие звякнуло, как по камню.
Но разве могли такие мелочи остановить советского человека? В газетах писали о продовольственной программе, по телевизору показывали передовых садоводов и плачущих владельцев загородных поместий…
«Ну конечно, – с горечью подумала Лена, – годы учёбы, красный диплом, карьера, ради которой меня оставляли с няньками, а потом с годика отдали в ясли. И сейчас: всю неделю чертежи, согласования, совещания, нервы. А в выходные – награда. Не театр, не выставки, не прогулки в парке, а вот это: давка в электричке, резиновые сапоги, пот на лбу и мозоли на руках.
Глядя на вдохновлённое мамино лицо, всё настойчивей в голове звучал вопрос: «Зачем нам это? Не должен цивилизованный человек копать землю лопатой. Это каменный век какой-то! Есть же фермеры с гектарами полей, техникой, удобрениями. Я – специалист, имеющий непосредственное отношение к производству котлов для атомной энергетики буду приезжать сюда по выходным, впахивать и верить в чудо?»
Недоумение было почти физическим, будто ей дали инструкцию на незнакомом языке. Лена огляделась, пытаясь поймать ускользающую мысль. Что-то внутри подсказывало, что смысл не в экономической выгоде, тем более, что её попросту не могло быть, а в чём-то большем.
Время дало ответы на эти вопросы. Шесть соток, выделенных маме Лены котельным заводом, несли в себе куда более глубокий смысл. Они были задуманы как инструмент трансформации: в людях, всё ещё живших по заветам социалистической морали, привыкших к коллективному труду и верящих в приоритет общего над частным, нужно было пробудить забытые инстинкты – жажду обустроить «своё». Это была тихая репетиция грядущих перемен, предвестник реставрации капитализма под видом скромного садового участка.
Летом 1991 года, когда страна трещала по швам, а Лена заканчивала ХПИ и приехала на каникулы домой с Игорем, они сколотили сарайчик из горбыля, накрытый кусками старого линолеума.
Осенью, слушая по радио новости о путче, копали «свою, а значит лучшую» картошку. Хотя так же, как и соседи, два раза за лето травили колорадских пришельцев, а потом отпаивались молоком, чтобы «вымыть яды», а нитратомер видели только в передаче «Здоровье» по телевизору…
Весной 1992-го, когда цены взлетели до небес, а зарплаты перестали платить, их участок стал настоящим продовольственным НЗ и вдруг обрёл смысл, которого не имел раньше. Лопата и тяпка стали важнее диплома.
Новый мир ломился в двери с диким воем: доллары взлетали, банки лопались, а их недостроенный домик так и остался бедной хижиной – с перекошенной дверью и щелями вместо окон. Ветер перемен крутил пластиковые пакеты на проволоке-ограждении, словно флаги новой эпохи.
***
Не получив вполне заслуженную порцию оваций за артистизм, Лена пустила огурец-микрофон под нож, туда же отправились трое помидоров – бэк-вокалистов.
Ритуал заваривания чая – горсть сушёной мяты, смородинового листа, несколько сморщенных ягод шиповника – был молчаливым, почти медитативным. Терпкий и ностальгический аромат наполнил кухню, но не смог прогнать давящую тишину.
Игорь жевал, глядя в одну точку. Лена, чувствуя, как тревога сжимает горло, предприняла ещё одну отчаянную попытку:
– Что, дружочек, ты не весел? Отчего ты нос повесил?
Муж молчал, пока не допил чай. Потом отставил чашку и вяло хмыкнул.
– Невесел, говоришь? Просто выжат, Лен. Как лимон.
– А я как устала! Но мы же дома уже, можно и отдохнуть…
– Да не только сегодня – перебил он. – Вообще. Постоянно.
– Знаешь, я сегодня вспоминала, профессора Серова, который нам всё повторял: «Ваши знания – лишь стартовая площадка для будущих открытий»? Помнишь, как мы думали о настоящем деле. О том, чтобы что-то создать, спроектировать. У мамы в столе лежит штук тридцать удостоверений за рацпредложения.
– Лена, очнись. Мы никому не нужны. Наши знания. Наши дипломы – макулатура. Перспективы? Ждать, пока родительская двушка нам в наследство перейдёт?
Лену передёрнуло.
– Замолчи.
– Извини. Мы мечтали путешествовать, посмотреть мир… Вот мы с тобой оба в отпуске и что? Корячимся, не разгибая спины на этом куске земли, а завтра утром нужно ехать на рынок луком торговать, чтобы на хлеб хватило. Или к дяде Толе в гараж, на подхвате помогать. Инженер-механик, блин.
– Говорят, сейчас новые предприятия открываются, совместные... Может, нужно просто воспользоваться возможностями? Переучиться? Я вот слышала, бухгалтеры сейчас нужны...
– Возможностями? – Он фыркнул. – Это для спекулянтов и кооператоров возможности! Для тех, кто гайки воровал с нашего завода и теперь их нам же продаёт. А мы с тобой – винтики. Из системы нас выкинули. Мы – бывшие инженеры бывшей страны. Всё.
Игорь резко встал.
– Спасибо за ужин. Я в душ, – закончил он, снимая запылённую и потную футболку.
Лена почувствовала, как внутри что-то ёкнуло.
– Может, вместе? – еле слышно произнесла она с лёгкой улыбкой, пытаясь поймать его взгляд.
Но он уже шёл по коридору, односложно бросив через плечо.
– Да я быстро. Спать пора.
Про себя, уже мысленно, она закончила разговор, который не состоялся: «Хорошо, Игорь. Допустим, ты прав. Допустим, мы никому не нужны. Но если ты сдашься, кто тогда будет держать нас на плаву? На кого я смогу опереться, когда у меня самой закончатся силы?»
Она слышала, как включилась вода, загудела газовая колонка. Внутри неё затеплилась маленькая, слабая надежда. Лена медленно убирала со стола, стараясь растянуть время. Когда шум воды прекратился, она замерла в ожидании. Но шаги из ванной комнаты проследовали в сторону их комнаты, следом раздался скрип кровати.
Она приняла душ одна, стоя то под горячими, то почти холодными струями, смывая с себя не только дачную усталость, но и тягостное ощущение ненужности.
Когда она, наконец, вышла, закутавшись в короткий мягкий халатик, в спальне был полумрак. Игорь лежал на боку, отвернувшись к стене. Его дыхание было ровным и глубоким – то самое, особенное дыхание спящего человека. Он не притворялся. Он действительно заснул, отгородившись от неё, от этого вечера, от всей их жизни с её давящей безнадёгой.
Лена остановилась на пороге, и её внезапно накрыло волной острой обиды. Это была не злость – она бы нашла, как её выкричать, выплеснуть, разбить вдребезги. Это было пронзившее её насквозь чувство одиночества, брошенности. Ей так хотелось просто прижаться к его спине, почувствовать тепло, услышать сквозь сонное забытьё тихое: «Спокойной ночи, Ленок...» Этой простой, бытовой нежности, которая когда-то была таким же естественным атрибутом их жизни, как воздух, которым они дышали.
Она стояла в дверях и понимала, что разбудить его – значит обрушить на него эту непонятную ему тоску, сорваться на упрёки, которые он не поймёт. И Лена не сделала этого. Она потушила свет, тихо подошла к кровати, и осторожно легла на свой край матраса, стараясь не коснуться Игоря. Повернулась к нему спиной, закрыла глаза и стала ждать сна, который не шёл. А из глаза, цепляясь за висок, медленно скатывались и впитывалась в подушку совсем не романтичные слёзы.
Выплакавшись, чувствуя тяжесть в голове и опустошение в душе, Лена задремала. И вдруг под самым окном, словно взрыв петарды, раздалось разухабистое:
– Ойся, ты ойся, Ты меня не бойся, Я тебя не трону, Ты не беспокойся!
Пьяный хор, казалось, орал прямо в комнате. Лена вздрогнула, резко села на кровати, сжала кулаки:
– Милиции на них нет! Второй час ночи!
Игорь встал, подошёл к окну, осторожно отодвинул край занавески. На улице под фонарём качались фигуры – не двое-трое, а целая толпа. Кто-то хрипло хохотал, кто-то бил бутылкой о бордюр.
– Ложись, – тихо сказал Игорь. – И не высовывайся.
Лена задремала урывками, то проваливаясь в тяжёлое забытьё, то выныривая из него от мерного, словно ход маятника, храпа мужа. Она, легонько потрясла его за плечо:
– Перевернись, пожалуйста…
Он что-то пробормотал, перевернулся – и храп прекратился.
На миг стало тихо, и тут вдруг из кухни донеслись странные звуки. Она не могла бы даже сказать на что они похожи, но в них чувствовалась какая-то тревожная энергия, словно за стеной приоткрылась дверь в иной мир, и оттуда просачивается что-то чужое, и от его присутствия волоски на руках встают дыбом.
– Игорь, – цепенея от страха прошептала она, – умоляю, сходи посмотри… там что-то есть…
Осоловело моргая и зевая, он побрёл в темноту и вернулся, пожав плечами: «Показалось». И мгновенно уснул, оставив Лену наедине с всепоглощающим страхом.
Но тишина длилась недолго. Вскоре раздался громкий, методичный хруст, хрупанье, треск, словно на лесопилке пила вгрызалась в древесину.
Воображение услужливо рисовало кошмары: от прожорливого домового до затаившегося в углу маньяка. Не выдержав, она вновь растолкала Игоря. На его лице появилась нескрываемая злость, но заметив слёзы в глазах жены, он резко выдохнул и неловко приобнял её за плечи: «Не раскисай, сейчас разберёмся!»
Вооружившись фонариком, супруги, крадучись, словно партизаны, двинулись к кухне. «Главное, не споткнуться о кота», – прошептал Игорь. «У нас нет кота!» – улыбнулась Лена. «Точно нет? – Игорь на мгновение замер, вглядываясь в темноту. – А вдруг он завёлся, пока мы спали?» Лена тихо рассмеялась, и они продолжили путь, стараясь не шуметь.
«Операция «Ночной перекус» вступает в финальную фазу», – торжественно объявил Игорь, открывая дверь.
В кухне было пусто, но хруст не только не стих, а стал ещё громче, наглее.
И тут Лена издала истошный визг, разорвавший ночную тишину. В стоящем на полу тазу лежал кочан капусты, а на нём восседал огромный, размером с ладонь, угольно-чёрный таракан и с аппетитом вгрызался в сочный лист.
Они стояли, парализованные отвращением. Чудовище, не обращая на них ни малейшего внимания, продолжало двигать челюстями, шевелить саблевидными усами и косо поглядывать на непрошенных гостей блестящими, бусинными глазами.
Если раньше рыжих шестиногих соседей можно было просто прихлопнуть тапком, то это исчадие ада внушало первобытный ужас и сомнение в самой возможности его уничтожения.
Дрожащей рукой Лена указала на массивную чугунную сковороду, стоявшую на плите. Но между ними и орудием возмездия восседал монстр. Стоило Игорю сделать шаг в его сторону, как таракан, словно автобус с пневматическими тормозами, грозно приподнялся на лапах и издал шипящий звук, от которого кровь застыла в жилах.
Не сговариваясь, они заорали в два голоса, словно их резали.
Лена, зажав уши руками, пулей вылетела из кухни, а Игорь, преодолев секундный ступор, схватил с полки трехлитровую банку и стремительно накрыл ею прожорливого тирана.
Едва антрацитово-блестящее существо оказалось в стеклянной ловушке, Игорь ловко перевернул банку, стряхнул пленника по гладким стенкам и с победным видом понес трофей в спальню.
Она осторожно выглянула из-под одеяла.
– Ты зачем его сюда притащил?! У меня и так чуть сердце не остановилось! Это кто вообще такой?! – голос Лены срывался на истерику.
– Таракан-мутант. Утром отнесём его в санэпидемстанцию, пусть разбираются.
– До утра еще дожить нужно…
– Поэтому давай спать.
– Спать??? Я не могу спать в одной квартире с ним! А вдруг он тут не один?
– Может и не один, может, у него тут жена, детишки, дружки… придут мстить… – сонно пробормотал Игорь, закутываясь в одеяло, – Буди, если что…
Лена чувствовала себя преданной. Она лежала в темноте и слушала, как пленённый таракан яростно бьётся головой и боками о стенки своего стеклянного ада, пытаясь вырваться на свободу. Звук разрастался до размеров катастрофы.
В голове роились картины нашествия полчищ тараканов, выползающих из всех щелей, их жуткие, блестящие панцири, шевелящиеся усы, чёрные глаза, смотрящие на неё с нескрываемой угрозой. Лена представила, как они, подобно армии, маршируют по квартире, сметая всё на своём пути – сначала кухню, потом коридор, а затем и спальню...
Она чувствовала, как мурашки бегут по коже, и не выдержав этой пытки, она толкнула мужа в бок:
– Игорь, я так больше не могу! Вынеси банку из комнаты!
Игорь, недовольно ворча, перевернулся на другой бок.
– Лен, ну что ты как маленькая? Утром разберемся. Завтра выходной, выспимся…
– Я не засну, пока эта тварь тут стучит! Вдруг он вылезет? Вдруг стекло треснет?
Игорь, окончательно проснувшись и осознав, что иначе покоя никогда не будет, взял банку с тараканом и вышел в коридор.
– Всё. Довольна?
– Почему это должно случиться обязательно с нами? – вздохнула Лена. – У кого-то бабочки за окном порхают, а у нас – этот ужас в банке. Да ещё в такое время…
– В какое «такое»? - буркнул Игорь, укладываясь.
– Да в такое! Всё рушится, полки пустые, новости каждый день – зашибись какие. А теперь ещё и это. Как будто мало проблем!
– Потому что мы живём в реальном мире, а не в сказке. Я на прошлой неделе стоял за стиральным порошком и слышал, как двое мужиков говорили: всё разваливается, добром это не кончится. И я, знаешь, с ними согласен.
– И что будет?
– Не знаю. У нас в цехе половина мужиков разбежалось, подрабатывают где попало: кто на рынке грузчиком, кто по турциям с баулами мотается. Иностранцы завод дербанят, а ты тут накручиваешь себя – таракан, катастрофа! Сейчас у всех хватает своих… трудностей.
– Угу… – Лена помолчала, потом тихо добавила. – Просто всё это как-то давит.
– Понимаю. Но панику поднимать не надо. Будем решать по мере поступления. Спи уже.
Лена затихла, но тревога не отпускала.
И вдруг в памяти отчётливо, как кинокадр, всплыло: первый курс, их группа едет в раздолбанном автобусе, пахнущем бензином и пылью «на картошку». Щёки горят от ветра и смеха, а они все вместе орут глупую песенку про колорадского жука. И звучный голос старосты Мишки Осадчего, перекрывающий все остальные…
Ой, цветет картошка, зеленеет лук.
По полю шагает колорадский жук.
Он ползёт, не знает ничего о том,
что его поймает сельский агроном.
Он его поймает, в сельсовет снесет.
В баночку посадит, спиртиком зальет.
Отцвела картошка, выкопали лук.
В банке погибает колорадский жук.
Тогда, в той давней поездке, их окружала особая атмосфера дружбы и бесшабашности, которой хватило на все пять лет учёбы. И сейчас это воспоминание согрело и неожиданно приободрило её. Лена тихонько встала с кровати, бесшумно открыла дверь спальни, и на цыпочках побежала по коридору. К банке. В темноте она едва различала очертания таракана. Он сидел неподвижно, словно выжидая момент для нападения.
Внезапно Лена почувствовала, как внутри неё поднимается волна ярости. Она схватила банку обеими руками и, не раздумывая, устремилась на кухню. Распахнула окно и, зажмурившись, швырнула банку в ночную тьму. Раздался глухой звук разбитого стекла.
Вернувшись в спальню, она легла рядом с мужем. И впервые за эту ночь, почувствовала, что начинает засыпать. Ей снились цветущие поля картошки, черноусые сельские агрономы и колорадские жуки, плавающие брассом в спирте, распевающие частушки.
С улицы донёсся пронзительный гудок – приехала молочная бочка. Лена, словно ошпаренная, сорвалась с постели, наскоро побрызгала в лицо водой, пригладила встрепанные волосы, схватила на кухне бидон и бросилась во двор, пока не собралась очередь.
Про таракана она вспомнила уже когда вернулась и наливала молоко в кастрюлю, чтобы прокипятить. Молясь, чтобы завершение ночного кошмара оказалось явью, а не сном, она медленно вернулась в коридор.
На тумбе в прихожей, как ни в чём не бывало, стояла та самая банка. Целая. С тем самым чёрным тараканом внутри. Никакого агронома. Никакого сельсовета. Никакого спирта. Яркий мир за окном вдруг потускнел, будто его выключили. Настроение упало ниже нуля.
Игорь, утомленный ночными приключениями, всё ещё спал, изредка вздрагивая и бормоча что-то невнятное. Лена позавидовала ему чёрной завистью.
– Вставайте, граф! Вас ждут великие дела! – бодрость в её голосе прозвучала фальшиво.
– Кто не был студентом, тому не понять, как хочется кушать, как хочется спать... – потягиваясь и кряхтя, Игорь сел на кровати. И мгновенно прояснившись, глаза его обратились на Лену. – Как там наш пришелец?
Таракан в своей стеклянной тюрьме поутих, исчерпав ночную энергию. Но при свете дня он выглядел ещё массивнее, отчётливее и, казалось, даже злее. Света поежилась.
– Если б Кашпировский в Америку не смылся, мы бы к нему с банкой пришли, пусть рассасывает... Завари чайку, а я хоть умоюсь пока. Вот позавтракаем и отнесём этого товарища в санэпидстанцию. Вдруг он и правда мутант. Науке пригодится. – Игорь с деланным оптимизмом подмигнул. – Может, еще и премию за него выдадут. Только сначала наведаемся к соседям.
Не отвечая Лена, побрела на кухню, ощущая себя героиней фильма ужасов, из которого никак не удается выбраться.
Магазин «Весёлая грядка» был непривычно тихим. Лишь продавщица Люба, согнувшись, одной рукой держалась за поясницу, а второй махала веником, гоняя пыль из угла в угол.
– Здравствуйте! Нам бы Ахмеда.
– А нету его! – Люба даже не подняла головы. – Мы тут с радикулитом вдвоём за всех горбатимся. Даже Витька-паразит сегодня прогуливает. А вам чего?
– Да вот, – Игорь поставил банку с тараканом на прилавок. Гигантское насекомое внутри пошевелилось. – Пока честные люди спят, ваш магазин тараканами «торгует»! Забирайте вашего мигранта!
Люба наконец оторвалась от веника, подошла и присвистнула:
– Хопёр-инвест! Отличная компания! Матёрый. – Её полное красное лицо исказила гримаса гадливости и злобы. – А я тут с какого бока? Может, вам ещё ваучер за него выдать? Где взяли, туда и несите!
Лена сделала шаг вперёд, её тень упала на прилавок.
– Вы нам дурочку не включайте! Отнесём, будьте уверены! И жалобу напишем, что от вас всякая нечисть по дому расползается! Сначала мыши, теперь это...
Лицо Любы совершило мгновенный кульбит. В глазах собралась влага, губы задрожали.
– Да что ж я-то могу? – запричитала она. – Я их сама панически боюсь! В этих импортных коробках каких только чебурашек за день не насмотришься! Вылезут, всё погрызут, а мне, как крайней, отвечай?
– Кормить надо лучше… – пыталась съязвить Лена, но осеклась.
Люба, тяжело кряхтя, наклонилась за прилавок и через мгновение шлёпнула на него мягкий, коричневый, шершавый фрукт.
– Нате, угостите его киви. Подпортился чуток, обрежете – ничего. Теперь идите, мои хорошие, мне ещё полы промыть надо, пока начальства нет... А то и правда, не ровён час, ещё чего расплодится.
Игорь машинально взял киви, сунул в карман куртки, забрал банку и развернулся к выходу. Лена, не веря своим глазам, молча последовала за ним. Словно загипнотизированные, они вышли на улицу
И тут её прорвало.
– Ты – инженер! Проектируешь сложные системы! Стоял столбом и слова не мог сказать этой наглой торговке! Не понимаю.
– А толку скандалить, – голос Игоря был плоским и пустым. – С Ахмедом надо говорить. Он же хозяин.
– Он же свой бизнес не закроет...
– Не закроет. Но должен понимать, что люди не обязаны терпеть его «бизнес» у себя под носом. Пусть торгует, но, чтобы его тараканы по этажам не бегали.
В гнетущем молчании они дошли до серого здания СЭС.
Воздух в помещении был спёртым, тянуло затхлостью и гнилой тряпкой.
Игорь автоматически вытер обувь, а Лена брезгливо сморщив нос, перешагнула через невидимую преграду.
Поблуждав по коридору и подёргав с десяток ручек закрытых дверей, они всё же попали в кабинет, на котором висела табличка «Главный санитарный врач».
– Можно? – робко поинтересовались они.
За столом восседала женщина-монолит с лицом бывшей комсомольской активистки. Весь вид её красноречиво говорил: «Сквозь огонь я пройду, если нужно…» по первому зову партии. Она молча кивнула, устремив на них тяжёлый, изучающий взгляд.
Игорь приблизился и поставил перед ней банку с тараканом.
Хозяйка кабинета отпрянула, глаза её округлились от ужаса. Казалось, ещё секунда – и она вскочит с криком, затопает ногами и позовёт на помощь.
– Это… что это такое? – сдавленно выдохнула она, стараясь сохранить профессиональное спокойствие.
– Мы к вам и пришли, чтобы это выяснить, – начала Лена, держась от банки на почтительном расстоянии.
– Убирайте это отсюда. В зоопарк несите, там вам всё скажут.
Игорь, видя, что разговор заходит в тупик, вмешался и начал объяснять ситуацию. Лена, закусив губу, чтобы не сорваться, наблюдала как на лице чиновницы отвращение борется с попыткой сохранить самообладание.
– Понимаете, у нас в доме на первом этаже магазин «Весёлая грядка». И мы уверены, что этот… – Игорь запнулся и кивнул на банку, – этот экземпляр проник к нам оттуда.
– А чем торгует этот ваш магазин?
– Он не наш, его хозяин – Ахмед Гаджибеков. Овощами и фруктами торгует.
– Ну и с чего вы взяли, что это именно от него? Он вам его в пакет с яблоками положил? – её голос звучал издевательски-сладко.
– Нет, мы обнаружили его ночью на нашей кухне! – не выдержала Лена. – Сидел на нашей капусте, которую мы своим трудом вырастили! Обгрыз её всю, пока мы его ловили!
– Может это вы его сами с дачи в сумке и привезли.
– Что вы! – всплеснул руками Игорь. – У нас на участке таких монстров отродясь не водилось! Это точно из магазина. Раньше, когда тут «Урожай» был, мышей на весь дом поставлял. А теперь новые времена, – новые «трофеи». Добро бы Ахмед из своего Азербайджана товар возил! А то ведь по его коробкам географию всего мира можно изучать. На витрине красота – манго, ананасы, бананы, а по ночам вслед за ними и эти «гости» выползают. Мы уж и не знаем, к какому они виду относятся. Может вы хотя бы назовёте, кто это такой?
Дама нервно поерзала на стуле. Неопознанный пленник, словно почувствовав, что о нём говорят, приподнялся и, цепляясь лапками за скользкое стекло, предпринял новую отчаянную попытку побега.
– Ладно… Сейчас… Сейчас вызовем специалистов.
Она подняла телефонную трубку, пробормотала в неё несколько фраз, и через минуту дверь в кабинет распахнулась. На пороге стояло двое: высоченный тощий очкарик в помятом халате, похожий на молодого учёного-аскета, и задорная девица в белом халате нараспашку, едва прикрывающем мини-юбку.
Недобро, а скорее язвительно улыбаясь, начальница поманила их жестом, приглашая к столу.
– Давайте-ка, ближе, не стесняйтесь. Покажите, как вы науку в институтах постигали. Поступила жалоба от населения. Люди обратились к нам за помощью. Идентифицируйте вредителя.
Паренёк с живым интересом наклонился над банкой, придерживая очки. Девушка, хоть и сморщила носик, но ничуть не испугалась, напротив, вытянула шею, чтобы разглядеть насекомое получше. Супруги, затаив дыхание, напряжённо переглядываясь.
Внезапно очкарик с тонкими, будто созданными для ювелирной работы пальцами, ловко опустил их в банку и провёл по блестящему панцирю таракана. Тот мгновенно среагировал, включил свои «пневмотормоза» и по-змеиному зашипел.
От неожиданности все вздрогнули. А специалист торжественно объявил:
– Всё ясно! Это мадагаскарский шипящий таракан! Абсолютно безобидный для человека вид.
– Позвольте, что значит «безобидный»? – не выдержала Лена. – Он нас ночью чуть до инфаркта не довёл! Еле-еле у него капусту отвоевали – к утру бы уже всё сточил! А если бы такой монстр к вам в кровать заполз? С такими-то челюстями!
– Челюсти у него, конечно, внушительные, но они никогда не кусают людей, – парировал энтомолог. – А вот на его родине, ситуация обратная: находится немало гурманов, обожающих похрустеть тараканчиком. Их жарят с сахаром или солью... Чистейший белок, без холестерина. Говорят, особенно полезен для… мужской силы, – он многозначительно поднял бровь.
Девушка-специалист захихикала и будто бы случайно, но с явной долей кокетства поправила короткую юбку. И Лена с раздражением заметила, как взгляд Игоря прилип её стройным ногам, а затем медленно пополз вверх. В голове у неё тут же всплыла картинка: его равнодушная спина ночью и мерный, самодовольный храп…
– Да! Точно. Я вспомнил ужастик американский, – внезапно оживился Игорь. – Там такие тараканы всё поджигали, потирая лапки друг о друга! Правда жили они под землёй, а после землетрясения выползли…. Им на поверхности было плохо, они дохли. Но один профессор пожалел, спрятал таракана у себя и начал скрещивать его с другими насекомыми…
Молодая сотрудница СЭС бросила на Игоря игривый взгляд. Лена тоже впилась в мужа взглядом, который подействовал на него, как удар током. Он мгновенно замолчал, уставился в пол, нервно переминаясь с ноги на ногу.
– Я тоже смотрел эту ленту! А в другом фильме, забыл название… – неожиданно поддержал его очкарик.
– Стоп! – громоподобно оборвала его пламенная комсомолка. – Ты зарплату получаешь не за просмотры фильмов. Конкретный вопрос: откуда этот экземпляр мог взяться в нашем городе?
– Так я к тому и веду! – парировал очкарик. – В другом американском…
– Это уже просто беспредел! – взорвалась Лена.
– Позвольте мне закончить, это принципиально важно! – Парень раскраснелся до корней волос, но не сдавался. – За границей их разводят как домашних питомцев! Продолжительность жизни – до пяти лет. Всё зависит от условий и ухода. Следовательно, наша версия номер один: он мог от кого-то просто убежать!
– Не думаю, – ледяным тоном отчеканила Лена, – чтобы в нашем городе нашёлся хоть один адекватный любитель таких домашних животных, – сделав особый акцент на слове «таких» она бросила уничтожающий взгляд на молчавшую девицу в мини-юбке.
– Ну тогда версия номер два! – не унимался парнишка, почувствовав себя Шерлоком Холмсом. – Их могли завести как корм для других экзотических питомцев – для пауков, лягушек, ящериц, обезьян...
Молодая специалистка внезапно оживилась, хлопнув в ладоши:
– Ой, а у моего папы есть друг адвокат, так он держит дома макаку! Она такая классная, милая, неужели она может есть такую… экзотику?
– Хватит! – не выдержала Лена. – Всё ясно как божий день! Виноваты наши соседи с «Весёлой грядки». Завезли вместе с заграничными фруктами в нагрузку и их поедателей. Мы требуем принять меры!
– Какие такие меры? – главный санитарный врач воззрилась на них, и её профиль затвердел и стал напоминать суровые лица на римских сестерциях.
– Провести проверку в магазине и произвести у нас в квартире дезинсекцию. За казённый счёт!
– Вы из-за одного единственного насекомого мой кабинет топчете? – В её голосе зазвенел металл. – А вы в курсе, что половина моего штата в неоплачиваемых отпусках сидит? Где я вам возьму людей? Раньше было семь бригад на город, а теперь – одна! И то: один косой, другой хромой, за третьего мама пришла договариваться! И главное: мы уничтожаем блох, клопов, муравьёв, ос, клещей и обычных тараканов, прусаков! А мадагаскарских да ещё и шипящих, – в списке нет! И я против инструкции не пойду! Привыкли к иждивенчеству! Берите на себя ответственность за решение своих проблем, а не ждите, что государство вам всё принесёт на блюдечке!
– Это как?! – опешила Лена.
– А так! Купите на рынке дихлофос, клейкие ленты, ловушки… Или по старинке – тапком! И кипятком обработайте места скопления. Будто не знаете! Всё, у меня приёмные часы кончились. Освободите кабинет.
– Хорошо, мы уйдём, но теперь это и ваша проблема, – ледяным тоном произнесла Лена и развернулась к выходу.
– Хулиганить дома будете! – заорала чиновница, вскакивая. – Забирайте свой живой уголок немедленно, или я милицию вызову!
Игорь покорно забрал злополучную банку и через минуту они снова стояли в коридоре, пропахшем гнилой тряпкой, с ощущением полного и беспросветного тупика.
– Давай сейчас выйдем, походим и ещё вернёмся, – предложила Лена. – Или просто выпустим его здесь? – в её голосе звучала мольба.
Игорь мрачно тряхнул головой.
– Зачем? Эта морда крахмальная ничего делать не хочет, ты же видела. А если и правда ментов вызовет? Штраф впаяют – а ни ты, ни я зарплаты три месяца не видели. Мало того – на завод сообщат, и нас с очереди на квартиру запросто выкинут. Всё, к чёрту.
– Эх, – вздохнула Лена, – жаль мама ещё не вернулась из командировки. Она бы с ней поговорила. Она может так вопрос повернуть, что небо с овчинку покажется. А был бы жив отец…
Тут в здание уверенной походкой вошёл невысокий, плотный мужчина кавказского типа. Он был в новёхоньких джинсах и в ослепительно чёрных лаковых туфлях. Под мышкой он солидно нёс кожаную папку. Не сбавляя шага, мужчина прошёл к кабинету с уже знакомой табличкой, уверенно распахнул дверь без стука, и изнутри навстречу ему рванулась волна радушных, почти подобострастных возгласов.
– Словно к себе домой зашёл, – горько заметила Лена.
И в этот момент дверь кабинета, прикрытая, видимо, неплотно, от сквозняка приоткрылась на сантиметр-другой. В щели было видно спину визитёра, край стола и… стопку зелёных банкнот, лежащую на папке. Хозяйка кабинета молниеносным, до автоматизма отточенным движением, провела ребром ладони по краю стола, смахнув деньги в открытый ящик, и тут же громко рявкнула в сторону двери:
– Что, дорогу домой забыли? Целый час моего рабочего времени отняли! И всё неймётся им! Перерыв!
Они отшатнулись и дверь захлопнулась. Игорь и Лена застыли на секунду, а потом, не сговариваясь, развернулись и вышли вон из здания.
На улице их обдало жарким, пыльным воздухом. Шли молча, пока Лена не остановилась, глядя куда-то в сторону.
– Может, это знак? – тихо выдохнула она.
– Какой ещё знак? – Игорь не сразу понял, о чём она.
– Ну, судьбы… Сначала общежитие не дали, теперь вот это… Всё против нас. Может, не стоило нам жениться?
Игорь тяжело вздохнул.
– Лен, хватит придумывать. Какая судьба? Это просто таракан. Большой, усатый и противный – да. Но всего лишь таракан, понимаешь? Я же тебя люблю, даже если ты боишься этих тварей пуще атомной войны. Переживём, слышишь?
Лена слабо улыбнулась, и в уголках её глаз блеснули непролитые слёзы. Может, он и прав. Может, это просто таракан. Может, всё это просто показалось. Но осадок, тяжёлый и горький, оставался.
Игорь занёс банку над мусорным контейнером, но рука не повиновалась. Он посмотрел на Лену. В её глазах он увидел не страх, а усталое любопытство, смешанное с горькой иронией.
– Не надо, – тихо сказала она. – Он же не виноват, что его сюда занесло. Как и мы.
Вернувшись в квартиру, Игорь поставила банку на подоконник между геранью и стопкой прочитанных газет. «Мадагаскарец» важно чистил усы. Рядом лежал огрызок киви.
– А что будем делать с погрызенной капустой?
– Да уж… Съел таракан нашего «Кролика». Ладно, не хоронить же его с почестями, – Игорь оторвал изъеденный край листа и сунул в банку. – На, забирай. Раз уж начал – доедай.
Лена отдраила стены и полы до блеска – с таким упорством, будто хотела стереть не только грязь, но и тяжёлые воспоминания. Она тщательно обработала все щели и углы, не забыв про вентиляционные отверстия. Закончив, на мгновение замерла, вдыхая запах чистоты и свежести. Напряжение отпустило – стало легче, будто вместе с пылью ушла часть тревоги.
Потом они плечом к плечу стояли у окна и смотрели, как за стеклом сгущался сумрак. Беспорядочно мигали дешёвые лампочки новогодней гирлянды, зазывавшей покупателей посетить «Весёлую грядку».
Внезапно Лену накрыли воспоминания: первое мая, алые с золотом флаги, белоснежные лошади, мерно ступающие по асфальту, пронзительно-синее небо, а вокруг ликующий гул толпы. Это было не просто давно. Это было в другой жизни, куда больше нет возврата.
Чувствуя, что ещё секунда – и она разрыдается, Лена горько бросила в тишину:
– Да, уж жизнь пошла не по СниПу… – Потом прижалась к плечу Игоря и с надеждой предложила. – Слушай, а давай, как деньги получим, в Харьков съездим к ребятам? Как они там?
В понедельник, после работы Игорь поджидал её возле проходной. Едва она вышла, он, словно фокусник, протянул ей баллончик с трубкой-пистолетом и маленькое пластмассовое ведёрко.
– Смотри, что я у мужиков в цехе выменял!
– Что это? Вроде ж не восьмое марта?
– Это, Лен, технологический прорыв! – он торжествующе потряс баллончиком. – Водонепроницаемая герметизация расширяющейся пеной. А это – эпоксидная шпатлёвка. Смешай с песком – получишь монолит. Гранатой не взорвёшь! Соорудим двойной контур обороны!
Вечер они провели в лихорадочной активности. Задували пеной каждую трещину, замазывали шпатлёвкой зазоры вокруг труб, заклеивали вентиляцию марлей, сложенной в восемь слоёв.
Их квартира превратилась в герметичный бункер, отсечённый от враждебного мира. Напоследок, Лена, как шаман, разложила по углам лавровый лист и пучки полыни – охранительная магия для бедных.
«Мадагаскарец» тем временем жил своей жизнью. Он шуршал, скрёбся, изучал стеклянные пределы своего мира.
Убить его они уже не могли – это было бы слишком жестоко и бессмысленно. Но и выпустить – значило капитулировать.
Решение пришло неожиданно. Игорь, включив паяльник и смекалку, соорудил из куска оргстекла от разбитого прибора подобие террариума. Сквозь мутноватый пластик было видно, как их молчаливый сокамерник методично обживает новую реальность.
По утрам Лена, заваривая чай, машинально бросала таракану щепотку овсяных хлопьев, кусочек огурца или яблока. Игорь, возвращаясь с полупустого завода, иногда задерживался у окна, наблюдая, как существо, похожее на доисторического жука, методично ощупывает усами стеклянные стены своего мира. Их мира. Мира с протекающими трубами, с обоями в цветочек, с портретом отца-инженера на стене.
Они ели скудный ужин под его взглядом. Говорили о безденежье, глядя на то, как он ползёт по стеклу. Его жизнестойкость, его абсолютное безразличие к крушению их мира было почти философским уроком.
В следующую субботу Лена с Игорем бродили по городу в поисках дешёвых продуктов и наткнулись на только что открывшийся кооперативный зоомагазин «Фауна». Там, посреди аквариумов с рыбками и клеток с попугаями их взгляд упал на стеклянный террариум с табличкой «Мадагаскарские тараканы. Корм для рептилий. 5 $ за штуку».
Их сердца замерли. Внутри, в опилках, монотонно копошились десятки тёмных силуэтов. Мир вдруг показался хрупким и странным: то, что вызывало ужас в домашней тишине, здесь превратилось в обыденность, бизнес – расчётливый и холодный. Реальность предстала в новом свете, и от этого им обоим стало не по себе.
Лариса Васильевна вернулась из командировки утром. Открыла дверь своим ключом, поставила на полку дорожную сумку и громко объявила:
– Дети, я дома! И привезла вам…
Она не договорила. В этот момент её взгляд остановился на банке, стоящей в кухне на подоконнике. Она прищурилась, медленно приблизилась, и воззрилась на таракана.
Она возмущённо обернулась – перед ней стояли заспанные Игорь и Лена.
– Мам, мы его ночью на капусте нашли, – торопливо заговорила Лена. – Он её жрал, будто сто лет не ел! А в СЭС сказали, что он безобидный.
– В капусте???
– Не-не, Лариса Васильевна, мы тут вообще ни сном, ни духом, это другое, – он из «Весёлой грядки» пробрался...
– Ахмет, значит… – сверкнула глазами Лариса Васильевна и решительно шагнула к этажерке с телефоном. И словно не выдержав электричества, скопившегося в воздухе, раздался звонок. Она резко взяла трубку. Сосредоточенно выслушала голос на другом конце провода, нахмурилась. Потом положила трубку и вздохнула:
– Всё, голубчики мои, сейчас не до таракана. На заводе ЧП – нужно срочно ехать. С Ахмедом и СЭС потом. Сумку разберите, я там вкусненького привезла. А этот ваш… не знаю, как его там, – она покосилась на банку, – пусть пока сидит. Только, ради бога, не выпускайте его гулять по квартире!
– Обещаем, – кивнула Лена.
– Без тропических вечеринок, понятно? – весомо добавил Игорь, обращаясь к банке.
Таракан задумчиво шевелил усами.
Они ещё несколько раз звонили в СЭС – им вежливо отвечали, что «ситуация на контроле» и вешали трубку.
А через месяц пришёл и официальный ответ – сухой, казённый бланк. Проверка «Весёлой грядки» нарушений не выявила. Лена молча показала бумагу Игорю.
– Ахмед откупился, – Игорь бросил бумагу на стол. В его голосе не было ни злости, ни удивления – лишь плоская констатация факта.
Они почти привыкли к новой тишине. Как-то ночью Лена встала попить. В темноте, на ощупь, она шла к раковине, и тут её нога наступила на что-то маленькое, твёрдое и хрусткое. Она замерла, сердце ушло в пятки. С трудом переводя дыхание, она щёлкнула выключателем.
На полу лежала засохшая вишнёвая косточка.
Она медленно выдохнула, почти рыдая от облегчения. Собрала косточку, выбросила в ведро, жадно глотнула воды. Рука сама потянулась выключить свет, но она остановилась.
И замерла, прислушиваясь.
Сначала показалось, что это шумит в ушах. Потом – что скрипят старые трубы. Но нет. Это был другой звук. Тихий, множественный, словно царапанье. Он шёл не извне, не с улицы. Он шёл изнутри. Из-под плинтусов, из вентиляции, из самых недр их запечатанной крепости, которую они так отчаянно строили.
Шурш-шурш-шурш...
Лена не сделала ни одного движения. Не потянулась за сковородой и не позвала Игоря. Она просто стояла в центре ярко освещённой кухни, одинокая и неподвижная, и слушала этот настойчивый, безжалостный, неостановимый шорох.
