Алексей ГУШАН. Поклон земле кондовой
Цикл стихотворений из книги «Рейсовый автобус» / На фото: Выступает Алексей Гушан
От редакции: Всероссийский открытый фестиваль поэзии и музыки «Рубцовская осень» в 29 раз собрал в Вологде всех тех, для кого имя Николая Рубцова свято! В этом году фестиваль был посвящён 90-летию со дня рождения выдающегося русского поэта.
В рамках фестиваля состоялось подведение итогов Всероссийского конкурса современной поэзии имени Николая Рубцова «Звезда полей». На конкурс поступили заявки от 60 профессиональных литераторов (одно из главных условий для участников – членство в Союзе писателей России) из 23 регионов страны. Победителем в возрастной категории старше 35 лет стал Алексей Гушан. Наш автор, в прошлом – редактор отдела поэзии журнала МОЛОКО, а ныне – руководитель проекта Дом-музей тумского сказителя «Были-небыли».
На конкурс Алексей Гушан представил цикл стихотворений «Поклон земле кондовой» из книги избранных стихотворений «Рейсовый автобус». Представляем стихи читателям. Поздравляем Алексея Гушана с наградой и желаем новых творческих побед!
БЕЛОЙ НОЧЬЮ
Отцвела в овраге медуница.
Снова лето в северном краю.
Белая, как полночь, кобылица
Чешет бок об изгородь мою.
Чешет бок… И наплывает дрёма
На забор, на яблоневый сад.
Два оконца векового дома
Полусонно за реку глядят.
Ночь нежна, и ласково безлюдье.
Ровно треть июня на часах.
Называют белоглазой чудью
Тех, кто знает эти чудеса.
Чудесам тут незачем таиться.
Вот с руки доверчивой моей
Белая, как полночь, кобылица
Слизывает сахар тёплых дней.
Слижет и пойдёт своей дорогой
К тем сердцам, где всё ещё темно…
Хорошо, что Господом так много
Радости для нас припасено!
* * *
Привезите мне белого цвета Онежского озера.
Привезите мне белого света олонецкой полночи.
Привезите мне белого снега с дороги просёлочной
В час, когда уходящего солнца следы подморозило.
Пусть над серой землёй кобылица с туманною гривою
Пронесётся, оставив гостинцы такие желанные:
Беломорский напев вперемешку с крупицами манными
Да карельскую тишь, предрассветную, неповторимую.
Белый цвет расцветёт за окошком букетом приветливым.
Белый свет домотканой дорожкой по полу расстелется.
Белым снегом укутает даль, и, конечно, поверится,
Что в такой белизне и сердца станут более светлыми.
Молодая Луна обернётся княжной белолицею,
Черноокая ночь побелеет и станет белёсою.
Всё наполнится Богом, как поле дрожащими росами.
Пропитается тайной, как небо ночными зарницами.
И над белою гладью едва задремавшего озера
Ветер – вольный поэт – будет строчки слагать немудрёные,
И читать их княжне, и летать меж поникшими клёнами
В час, когда уходящего года следы подморозило.
* * *
Я в чернику бессонных ночей
Добавлял молоко Прионе́жья.
Каждый куст был до одури нежен,
Так, что вовсе не сыщешь нежней.
Обнимал я в тиши луговин,
Что, увы, не удержишь в объятьях.
И медовый дурман Приоя́тья,
Августейших садов властелин,
Мне шептал, что на том берегу,
За уго́ром, аукает осень...
Но под летнее пение сосен
Я поверить ему не могу.
ПОКЛОН ЗЕМЛЕ КОНДОВОЙ
Мне говорят: «Отрезанный ломоть».
Но не душой, а телом я отрезан
От берега, где всё от плоти плоть,
Где па́губу любую побороть
Нетрудно, где у дома пахнет лесом,
Водой озёрной, спелою травой,
Июлем из двадцатого столетья.
Всё это мог и вовсе не иметь я,
Но я имел – и потому живой.
И северной земле не изменял,
Хотя судьба по-всякому кружила…
Молюсь о деревенских старожилах,
Что нянчили по совести меня.
ПОМИНАЛЬНОЕ
Здесь всё, как прежде… Там, где был сельмаг,
Единственный фонарный столб хиреет,
Кренится набок: так ему виднее,
Что дело с освещением - табак.
Мост на реке скрипучий, подвесной
Пока ещё работает исправно,
Соединяя левый берег с правым
В бескрайний холод и в случайный зной.
Смекнув, что дальше некуда годить,
Дома, амбары, бани, сараюшки
Боками прижимаются друг к дружке,
Не ведая, что будет впереди.
А впереди известная пора,
Но так её ещё не проходили -
Последнюю старуху проводили,
Последнюю избу заколотили
Вчера…
НА СРЕТЕНИЕ ГОСПОДНЕ
Завиру́ха лютует – накрыла село дуроверть.
Всю округу заносит – вовеки никто не отыщет.
То не снежные птицы слетаются на токовище,
То земное вплетается туго в небесную твердь.
Старики говорят, нынче первая встреча весны.
Но заносит округу, и, значит, весне нету ходу.
Календарными числами вряд ли обманешь природу.
Верховодит февраль – и поэтому вьюги должны
Занавешивать шторами неба оконный проём.
И пробо́ристый ветер, поди́, для того пригодится…
На заборе сидит и весну поджидает синица.
Мы расчистим дорожки и тоже её подождём.
ОТТЕПЕЛЬ
Чудно́, ей-богу! Пару дней назад
Мороз сжимал деревню аж до хруста,
Над крышами дымы клубились густо,
И старики смолили самосад.
Тепе́рича расте́плилось. И мы
Вкушаем дни, как нежную малину.
Спешат аборигены к магазину
Поговорить о вы́чурах зимы.
А я смотрю, как за моим окном
Невидимый Поэт выводит буквы,
И нашу жизнь из переспелой клюквы
Пресуществляет в сладкое вино.
ГЛУХОЗИМЬЕ
Чахнул день в декабре – в январе, погляди-ка, воскрес!
Сквозь простудную сырость тяжёлых небесных завес
Пробивается просинь. Лампады в Раю зажигают,
Потому-то на сторону света пошёл перевес.
Перевес на весну! Но легко не отпустят своё
Ни морозы, ни вьюги. Кликушествует вороньё
Над цыганом, что продал, как исстари водится, шубу,
Понадеявшись вновь на своё воровское чутьё.
Проорутся вороны, и быть непременно добру!
По большому секрету мне ветер шепнул поутру,
Что деревня стоит под едва согревающим солнцем,
Подставляя зау́лки, как будто ладони, теплу.
ОСЕННЯЯ МОЛИТВА
Какая прелесть эта прель!
Какое счастье – день ненастный!
Плывёт над крышами куде́ль
С теченьем осени согласно.
И всё, что кроме, – ерунда.
Но отчего же неустанно
Смотрю с волнением туда,
Где лето затворяет ставни,
Где покосившийся сарай,
Где просто так собака лает?
Благословляю птичий грай!
Благословляю птичий грай…
И он меня благословляет.
* * *
Доходяга-деревня лежит меж разбитых дорог.
Ни о чём не мечтает, о помощи больше не просит.
Из полсотни дворов шаборша́тся безрадостно восемь.
Ешь и пей, кудри вей – доходяги известен итог.
Хоть ты тресни – известен! И только сосед-баламут
Бесшабашно поёт, словно кем-то нарочно обучен.
А на небе черно. А на небе бесчинствуют тучи.
И не вспомнить уже, что в грозу на Руси не поют.
* * *
Цветут на окошке герани.
На улице дождь моросит.
Улыбчив юродивый Ваня
На бедных просторах Руси.
День каждый – небесный подарок!
А ночь – благодатный причал.
Свечной догорает огарок,
Который во тьме освещал
Простые библейские строки,
Что бремя Господне легко...
И сыплются хлебные крохи
Для вестников верных Его.
А вестники шумною стаей
Летят высоко-высоко.
Улыбчив юродивый Ваня.
Цветут на окошке герани.
И бремя Господне легко.
ЧУЖИЕ ЯБЛОКИ
– Эй, паря, и не стыдно воровать?! –
Услышал и застыл, не понимая,
За что же можно вором называть,
Когда вокруг земля – моя, родная?!
Был вечером тяжёлый разговор.
Я подошёл к подвыпившему деду.
– Малой, не думай даже. Ты не вор.
Запомни только, что и дом, и двор
Теперь не наши – продали соседу.
Жизнь разделило чёрною межой
На до и после. Я смотрел впервые
Туда, где дом чужой и сад чужой,
И яблони, и яблоки чужие.
ВКУС СЧАСТЬЯ
Перемазаны ладошки,
Лобик, правая щека –
Это кушает Серёжка
Ягоды из кузовка.
День дошёл до половины –
А Серёжка у стола!
Дед принёс ему малины
Из медвежьего угла.
После леса ноги шают*.
Чай, не юноша-ходок.
Но как скусно* уплетает
Сладку* ягоду внучок!
Дед сидит, как будто скинул
Долгой жизни тяжкий груз…
Счастье с ягодой-малиной
Одинаковы на вкус.
Шают* – устали от долгой ходьбы.
Скусно* – вкусно (северный диалект).
Сладку* – сладкую (краткая форма прилагательного принята в разговорной речи северян).
КУСТЫ ДЕРЕВЕНЬ*
Облетают кусты деревень –
Каждый куст неказист.
Солнца нет, и не падает тень
На белеющий лист.
И не пишется мне на листе
О любви и о снах.
Я рыдаю о русской беде –
Измождённых кустах.
Неужели, Всевидящий Спас,
Их часы сочтены?!
Если осень в России сейчас,
Поддержи до весны!
По весне не убудет забот –
Много кто неказист…
Будет солнце, и тень упадёт
На исписанный лист.
Кусты деревень* – сёла.
* * *
А во краю лихом,
На берегу крутом,
Стоит поросший мхом
Один чудесный дом.
У дома борщевик
Да стайка ивняка,
А в доме чей-то лик
Взирает с потолка.
Со стен глазеют львы –
Творенья чьих-то рук.
И никакой Москвы
На сотни вёрст вокруг.
* * *
Дом без хозяина всё-таки сирота.
Дом вековой без хозяина – так вдвойне.
Лезет и лезет куриная слепота.
Ноет и ноет в осунувшейся стене.
Может, пора успокоиться и под снос?
Сроки подходят – последний несут поклон.
Только чего же столетний так в землю врос?
По сердцу, видно, землице пришёлся он.
Вот и хозяйка (ведь экая егоза) –
Ветхая бабка (да что-то неймётся ей) –
Красит наличники, щурит свои глаза…
Дом продолжается в цвете июльских дней.
* * *
Спряталась луна за колокольню,
Зацепила черноту ветвей
И блестит осколочком стекольным,
Радуясь ещё густой листве.
Под луной, в песочнице, сандалик –
Маленький, забытый, голубой.
Рядом, на скамейке, муж скандалит
С не совсем законною женой.
Что прибавить к сельскому пейзажу?
Что убавить в уходящем дне?
На луну гляжу, котёнка глажу –
Этого достаточно вполне.
* * *
Всё, как жили-были бабка с дедом,
Поросло быльём да лебедой.
И теперь их внук, их непоседа,
Сам старик и сам уже седой.
Да, старик… Ни домик, ни ограду
Он не вспомнит. Вспомнит лишь о том,
Как сидели дед и бабка рядом
За щербатым маленьким столом.
Неужели вспомнит?! Неужели?!
Вечер и окошечка проём.
Старики сидели, мирно ели
Из одной тарелочки вдвоём.
Кажется, нет никакого толка –
Просто память сердце бередит.
Но стоит тарелочка на полке –
Что-то очень важное хранит.
