Евгений ЮШИН. Синие дни догорают зарёй золотой

Илл.: Художник Олег Путнин

* * *

Пьяная роща листвою закружит и ахнет.

И – полетит, полетит – ничего не таи!

Кофе в лесу, да такой, ажно Африкой пахнет.

Вот и приехали дни золотые мои.

 

Вот и летят, греховейные, греют мне щёки.

Что же так горечью ветер осенний пропах?

Что же на белом ветру у реки одиноко

Редкие ивы в молитве стоят без рубах?

 

Я помолюсь вместе с ними. Я осень приемлю.

Горстку тепла на груди затаю, словно вор.

Как же теперь, если птицы покинули землю,

Как же теперь мы услышим поющий простор?

 

Вот как случается в жизни-то, вот как бывает:

Осень, разлука и сердце щемящий покой.

Роща качается, роща моя улетает.

Синие дни догорают зарёй золотой.

 

ОТЪЕЗД

 

Деревня. Пьяная дорога,

У яблонь крутится коза.

Петух поглядывает строго

В её нахальные глаза.

 

За огородом бабки Ани –

Тумана лёгкая мука.

А из окошек прут герани

И улетают в облака.

 

Сосна поскрипывает резко.

И по-пиратски кот хромой

На птиц косит под щебет детский

У нашей школы под горой.

 

Автобус, мутные оконца.

Мосток и выводок утят.

Собачий перелай несётся.

Я уезжаю – все глядят.

 

Моргают глазками домишки,

Смахнув слезу, и всё скорей,

Взмахнув листвой, бегут вприпрыжку

Деревья родины моей.

 

У ЗНАХАРКИ

 

«Бабушка Наташа, свет мой тёплый,

Что печально смотришь за окно?»

«Да стожки вот в паводок притопли».

Всё в окно ей видно, как в кино.

 

То снега, а-то потом растает.

То за воробьями лезет кот.

Постучит в окошко – улетают.

Тоже, ведь, понятливый народ.

 

На стене – родня на жёлтых фото.

Все они теперь уж вдалеке.

Память, боль и все её невзгоды

Тихо покатились по щеке.

 

Поднялась.

«Помочь тебе, быть может?

Уж одной, наверное, невмочь?»

«Если веришь в Бога – Бог поможет.

А не веришь, некому помочь.»

 

Подошла к иконам, помолилась:

«Не пошли мне тяжко заболеть!

Жить на свете – это Божья милость,

На земле бессмертна только смерть.»

 

Шаркая, потом в сенях кружила,

Где сушились травы, кореня.

На колени мне пучки сложила:

«На-кось, Женькя, это для тебя.

 

Вот ещё оладьи на дорожку

И ступай, покуда не темно.»

И опять отправилась к окошку,

Чтоб своё досматривать кино.

 

ВОР

 

...и след простыл, где мы с тобою шли.

Бурьян да сушь, где бражничал с друзьями.

Всё там осталось, в памяти, вдали,

Где, кажется, и мы остались сами.

 

Любимая, из давних наших дней,

Украл я лёгкий взлёт твоих бровей,

Взгляд озорной, тепло туманных щёк

И шёпота щекочащего шёлк.

 

Краду твоей улыбки лёгкий блик.

Ты так смеялась, как поёт родник.

А в травах, где трепещет стрекоза,

Краду твои зелёные глаза.

 

Окно, крыльцо, заглядываю в дом.

В нём нет тебя – в прохладном и пустом.

Вот наш с тобою жаркий сеновал.

Там нет тебя. Я всю тебя украл.

 

* * *

 

Ад и рай – в душе у каждого.

С чем ты будешь, выбирай.

Сеешь ад – житуха адова,

Сеешь рай – и будет рай.

 

Росы моют утро начисто.

Земляника на пути.

Муравей с хвоинкой нянчится,

Улыбается, поди.

 

Предвкушает он, что выстроит

Дом из хвои золотой,

Муравьиху в зиму мглисую

Приведёт к себе домой.

 

Под луною стеариновой

Взвоет вьюга – снег винтом!

А у них тут – рай малиновый

В доме тёплом, золотом.

 

В ЗАСТОЛЬЕ

 

Что, батя, понемножечку, по сотке?

На щучьих ямах – помнишь? – на реке...

Волна беззлобно шлёпала по лодке,

Плыла заря густая в молоке.

 

Ты помнишь, батя, как родня съезжалась?

И жарко было, пели за столом.

Потом – частушки с перцем, хрен да шалость.

Плясали так, что в пляс пускался дом.

 

И детский смех, и внуки на закорках.

Роса и луг, а и в глазах – роса...

И бабушка за ситцевою шторкой

На красные молилась образа.

 

И камыши шептали: – Тише, тише...–

Не туча шла, но тёмная стена.

И – громыхнуло! Покатились крыши.

Не то пожар, не то опять война.

 

Из века в век всегда одно и то же:

Жиреющей Европы хищный взор

На сталь Урала и меды Поволжья,

На колокольный голубой простор.

 

И прошептал, прихрипывая, батя,

И придержал рюмашку навесу:

– Воспоминаний – выпивки не хватит. –

И оглянулся, чтоб смахнуть слезу.

 

* * *

Жизнь ещё не пройдена – до свечки,

Потому хочу ещё успеть

На Пегасе, отпустив уздечку,

Над родимым полем пролететь.

 

Чтобы захлебнуться от восторга

И пропеть туману поутру

О сиротстве серенького стога,

Что стоит в шинельке на ветру.

 

Чтобы с вешней вишней обниматься,

А когда кукушка отпоёт,

То верхом на облаке промчаться,

Удивляя трудовой народ.

 

Въехать в реку пятками босыми

И, подобно лебедю, потом,

Наслаждаясь, плыть по всей России,

По живой воде скользя пером.

 

* * *

 

Меркнет вечер. Поздно, поздно.

Небо стало купоросно.

А над лесом – лунный свет

И другого света нет.

 

Это – сказка, Русь, прохлада,

Ночь купальская, услада,

И языческий костёр

В небо зубы распростёр.

 

Генетическое счастье

Ощущать такие страсти,

Те, что канули в веках...

Утро – в перьях, в облаках.

 

Я иду – пьяна дорога –

Вьётся, серая, во ржи.

А над ней – стрижи, стрижи,

Гром небес и очи Бога.

 

* * *

Какое счастье быть счастливым,

Но даже и не понимать

Что говорят дожди под сливой,

Как может тишина молчать.

 

А на реке, где ходят щуки

И стелет облако кровать,

Взять ветку ивовую в руки

И словно руку целовать.

 

Конечно, – глупость, блажь и дурость,

Но глянешь в даль певучих вод,

А вот – и солнце улыбнулось,

И рядом девушка плывёт.

 

ОКРАИНА

Ах, окраина, песня лугов и лесов,

Что ты щиплешь, родимая, душу?

Здесь цветы распевают на сто голосов

И про ворона, и про Катюшу.

 

Ах, окраина, тёплая наша земля,

Где и воины есть, и поэты,

Где казацкая дума в тоске ковыля

Материнской молитвой согрета.

 

Ах, окраина, слёзка родная моя!

И родник, и лопух, и дубрава.

Здесь и боль – по края, и любовь – по края

Безо всякой гордыни и славы.

 

Потому и люблю, что и сам я такой –

С переплеском Оки у берёзы,

И с Жар-птицей во ржи под моею рукой.

А по волнам трепещут стрекозы.

 

* * *

Фото в зоопарке: я – на пони.

Сколько зим скатилось, сколько лет!

Луговых шмелей ворчанье помню,

Облаков молочный нежный свет.

 

И ещё – тропинку возле вишен,

Бабушкино медное кольцо.

Синий дождь наклёвывает крышу

И в пионах светится крыльцо.

 

Боже мой! Всё это было, было!

Луч во ржи и поцелуй – огнём.

Жизнь моя, ведь ты меня любила.

Что же ты уходишь с каждым днём?

 

* * *

Смотрит лес на меня по- отечески строго.

Обнимают, как милая, волны реки.

А по следу бежит вороная дорога

И мигают, мигают по краям васильки.

 

И пшеничное солнце взлетает навстречу,

Тёплый воздух клубится над молитвой полей.

Что могу я сказать? Лишь слезою отвечу

И любовью, счастливой любовью своей.

 

* * *

Равнина тихая, вечерняя.

Голяшки голые осин.

Реки медлительной свечение

И неба ситцевая синь.

 

Ещё гуляет дух смородины

И утки прячутся во ржи.

И – родина, и дышит родина.

И – пухом, пухом камыши.

 

И осторожно стынет деревце,

И тихо-тихо – стайка птиц.

Вот-вот и солнце зашевелится

У губ моих и у ресниц.

 

Оно зовёт меня в тогдашнее,

В моё – зелёное, в рассвет,

В родную песню в даль глядящую

Сквозь душу, сквозь небесный свет.

 

* * *

Я в Мещёре живу средь болот и стрекоз

На просторе плывущего луга.

Здесь меня комарихи целуют взасос,

Комары обнимают, как друга.

 

Мне боры напевают стихи про любовь.

Чайки рыбу таскают – на зависть!

Я в Мещёре живу средь лесов и грибов.

С муравьями соседскими знаюсь.

 

Щуки рыжие, пьяные – хоть не дыши! –

Им щурята давно уже снятся –

В икромёте хвостами трясут камыши.

Очумели! Совсем не боятся!

 

А ещё тётя Маня подоит козу.

А ещё у соседской Алёны

Шалопай-ветерок расплетает косу

И смеются над этим вороны.

 

Жизнь, как жизнь. Ничего мы не знаем о ней.

Дорогие мои, дорогие!

Я в Мещёре живу среди разных людей:

Есть и добрые, есть и другие.

 

Как везде, на рассвете растут небеса.

Ах, какой же я всё же романтик!

Над лесами крадётся заря, как лиса

И качается облака бантик.

 

Заварю я себе Иван-чай с тишиной.

И за полночь – до самого Рая –

Уплывём по реке целоваться с женой.

Будут волны резвиться, играя.

 

Упадёт ли звезда на сырую траву,

Запоёт ли гармонь на просторе,

Засмеётся ли милая. Тем и живу

В поцелованной Богом Мещёре.