Иван ЕВСЕЕНКО (младший). Маёвка на кисельном берегу
Рассказ / Илл.: Художник Любовь Белых
В безоблачном советском детстве меня часто занимал вопрос о правдоподобности русских народных сказок – их престранных героев, сюжетов, перипетий. Ведь должны же быть у сюрреалистичных небылиц реальные предыстории, подоплеки. В безудержных детских фантазиях я убеждал себя, что, к примеру, Змей Горыныч всего лишь мутировавшийся благодаря космической радиации динозавр, так неблагоразумно скрестившейся с перепончатокрылым птеродактилем. Кощей Бессмертный – вегетарианский йог, сумевший путём упорных медитаций запустить в очищенном от шлаков организме процесс омоложения и как итог – обрести бессмертие. Вопросы, конечно, возникали по поводу иглы и яйца, но даже мне, пятилетнему шпингалету, это объяснялось весьма неудачной метафорой, придуманной взрослыми. Я подолгу рассматривал в лупу конец швейной иглы и бурчал себе под нос что-то вроде: какая все-таки неимоверно микроскопическая смерть у этого анорексичного субъекта.
К Скатерти-самобранке и Ковру-самолету скепсиса не наблюдалось вовсе. Учитывая растущий технический прогресс, чудесные предметы вполне могли быть занесены на Землю зелёноликими гуманоидами, также, как и ступа Бабы-Яги, по моим предположениям работавшая на ядерном топливе. Но было и то, что не поддавалось объяснениям. В частности, Молочные реки и в особенности Кисельные берега. Как не пытался я оправдать их данность в отечественном фольклоре, заходя к вопросу с разных сторон, ничего не срасталось.
Откуда, черт возьми, столько молока, откуда столько коров можно было сыскать для производства такого количества жидкости? Почему молоко не кисло и куда текла река? Где молочное море, в которое она по всем законам физики впадала? Но это еще ладно… А Кисельные берега? Я хорошо знал, что такое кисель – в яслях, детском саду нас усиленно им поили. Как из киселя можно сотворить берега? Ну да, в киселе попадались неприятные на вкус комки крахмала, но сколько же нужно комков, чтоб слепить из них подобие тверди. Да и кто варил этот пресловутый напиток? А самое главное – какого же рода наслаждение – плескаться в молоке, а после обсыхать на липком кисельном пляже?!
Именно с такой гипертрофированной детской философией я незаметно из малыша старшей группы детсада превратился в первоклассника, смиренно сидящего за школьной партой. Послушно выслушивал речи ироничных учителей, так лихо разоблачающих мои розовые суждения. В считаные месяцы окружающий мир погрузился в черно-белую реальность. На смену вполне безобидным героям, как змеи приползали другие – хитроумные и жестокосердные: «Синяя борода», «Жених-разбойник», «Девушка без рук», «Можжевеловое дерево»… Персонажи этих историй отличались неприкрытым цинизмом, изысканной кровожадностью и маниакальной тягой к убийству, отчего уверенно складывалось впечатление, что все вышеперечисленное приносит им глубинное нейрофизиологическое удовольствие. Взрослая жизнь, которая мне всегда грезилась далекой и призрачной, теперь изредка помахивала волосатой дланью из-за кровавой линии горизонта. Эта жизнь уже не представлялась, как раньше длинным и увлекательным приключением, а скорее вырастала узкой крутой лестницей без перил, под которой чернела глубокая пропасть.
Год пролетел быстро. Да так, что я до сих пор не помню осени, зимы и даже ранней весны. Как будто не было ни снега, ни льда, ни разноцветных листьев, ни весенней капели. Накатывало ощущение, что за школьным окном все восемь месяцев стояло какое-то неопределенное время года, нечто среднее между поздней осенью и ранней весной, между ноябрем и мартом. Но наступил-таки конец апреля и слова классного руководителя о предстоящем походе на природу, венчавшем первый год обучения, прозвучали как бодрящий призыв анестезиолога, пробуждающий пациента от многочасового наркотического сна. Всем было велено потеплее одеться, взять что-нибудь съестное и по желанию предметы для игр и занятий на природе. Мать сунула в ранец несколько бутербродов с докторской колбасой, десяток сырых картофелин для запекания, спички. А я положил в авоську футбольный мяч.
Сам пикник пришелся на начало мая, а еловый лес, где он должен был состоятся находился в километрах трех от здания школы. Погода выдалась солнечная, ветряная, отчего настроение у каждого школьника было бодрое и игривое. Мы весело топали по не успевшей подсохнуть земляной дороге и где-то в подсознании без сожаления прощались с ушедшим учебным годом. Остатки его в виде нерастаявших снежных бугорков встречались нам по пути. Это сейчас дворники раскидывают снег на тротуар с газонов для того, чтобы он скорей растаял. Тогда так не делали. Снег лежал внутри газонов чуть ли не до конца мая. Наблюдать такое было забавно и даже фантастично. Судите сами – на деревьях молодая листва, люди в футболках попивают газировку из автоматов, а из окна многоэтажного дома где-то вдали виден снежный бугорок-долгожитель.
Дорога в лес не обошлась без эксцессов. На самом подходе к месту, мы наткнулись на некую яму, находящуюся на обочине, в которую как нормальные любопытствующие дети поспешили заглянуть. Яма была глубокой и широкой, на дне ее лежал труп дворовой собаки, разодранный до кишок. Мы отпрянули всем нашим дружным детским коллективом, вопросительно посмотрев на учителей. Те сделали непонимающий вид и сказали, что надо поспешить и нигде больше не останавливаться.
Сейчас по прошествии полувека я не помню всех подробностей мероприятия (так давно это было), ну разве что горький запах сырой земли, щиплющий глаза дым костра, задорный смех одноклассников, девичьи косички, цеплявшиеся за еще голые ветви деревьев, вкус сырого огурца и ощущение картофельной золы на шатающихся молочных зубах. Ах да, обветренные бутерброды, вкуснее которых не было ничего во всей моей последующей жизни… Ближе к концу участники маёвки разбрелись по группам: девочки с девочками, учителя с учителями и активистами-родителями, а мы, мальчишки, на небольшой лужайке внутри лесополосы играли в футбол. Как тогда было принято – в одни ворота. Я бегал как угорелый, падал, вставал, вставал, падал, не замечая ободранных коленок и локтей, мне так нравилась вся эта бесполезная суета. Что и говорить, я ощущал себя по-настоящему счастливым! Мяч время от времени куда-то улетал и почему-то именно я ходил его искать. Мне нравились эти поиски. Под самый конец игры мяч укатился дальше обычного, и я уставший, но довольный, очень долго бродил среди колючих елок и сырых, покрытых зеленым мхом пней. Наконец нашел. Он лежал под высохшим кустом на самом краю лесопосадки, за которой открывалось кем-то выкошенное и утоптанное, довольно большое поле.
По полю, по пояс голые, в многочисленных татуировках, значения которых я тогда не понимал, бегали за мячом взрослые мужчины. Они также как мы играли в футбол. Выражение их лиц было крайне серьезным. Складывалось впечатление, что игра была для них на тот момент самым важным делом жизни. С одного края поля стоял милицейский УАЗик, около которого курили три или четыре милиционера, а чуть поодаль виднелся большой автобус. До носа доносился запах костра, спирта и шашлыка. Я порядком удивленный увиденным, с отвисшей челюстью и с мячом в ободранных руках, стоял на краю лесопосадки, испытывая то ли животный страх, то ли не укрощенное детское любопытство. Один из играющих, с тремя темно-синими церковными куполами на груди, заметил меня, быстро подбежал и грубым, неведомым мною доселе тоном выкрикнул: «Пошел отсюда быстро...»
Я еще раз окинул взглядом странную картину и стремглав рванул к своим.
Придя домой, смиряя страх, взволнованный и ошеломленный, я без умолку зачем-то рассказывал родителям о прошедшем походе. Приукрашивал увиденное, дополнял несуществующими деталями. Заменил невзначай мертвую собаку на человека, дополнил рассказ плачем убитых горем родственников и дюжиной следователей с пистолетами в кобурах. Якобы они искали скрытые следы и опрашивали нас-школьников, как свидетелей. Соврал, что играли в футбол не сами с собой, как обычно, а со взрослыми мужиками и выиграли у них по пенальти с оглушительным счетом. А все потому, что на воротах стоял лучший вратарь нашей школы – я. Спросил у отца, что означают церковные купола на груди и для чего они нужны… В общем, «хорошо» мне было на душе в тот вечер… Весело. Отец, правда, переспросил об этих мужиках, много ли их я насчитал и охранял кто-нибудь взрослых футболистов. Но мне было не до этого, я промолчал и лёг спать.
Лет через десять я понял, что это было… Но тогда не догадываясь о смысле увиденного, первый раз со дня рождения почувствовал холодящий тело и душу ужас. И связан он был не с пресловутым тюремным бытом, который я словно в замочную скважину подглядел, а с тем предчувствием, что оказывается человеческое существование на определенном этапе круто меняется. Перестает в одночасье казаться и быть «беззаботной прогулкой по набережной», и именно поэтому спустя годы, десятилетия, прожитые зачастую в бездарной суете, человек начинает вспоминать те самые – редкие, искристые мгновения так быстро пролетевшей жизни.
