Александр СКИДАНОВСКИЙ. Три рассказа

Илл.: Неизвестный художник 

 

 

Меня тут больше нет

 

У старика ушла жена.

Нет, не туда, куда уходят пожилые люди. Жива, слава Богу, жива. Хотя такая же старая и больная, как и сам старик.

Ушла к своей единственной дочери и внуку. В далёкий город.

Долго собиралась. Много вещей брать было неудобно. Прощаться старались без слёз. Провожать было некому.

Своих общих детей у них не было. Эта дочь – её единственный ребёнок.

Такси приехало вечером. Перед самым приездом машины позвонила дочь:

– Мама, не опоздай. Самолёт у тебя уже через три часа.

Они обнялись. Оба знали, что, скорее всего, в последний раз.

Она погладила его по щеке и молча ушла.

Старик остался стоять в прихожей. За дверью ещё слышались её шаги. Потом хлопнула дверь подъезда. Через несколько минут под окном заработал двигатель.

Он подошёл к окну и долго смотрел вслед красным огонькам.

Она оставила ему записки на бумажках. Заклеила их плотно скотчем. Хороший клей весь потратила на эту последнюю свою заботу о нём.

Теперь по всему дому белели её послания:

«Не забудь выключить».

«Закрыть».

«Выпить таблетки».

«Масло в холодильнике».

«Крупы здесь».

Не хватало только одной записки.

Чтобы на входной двери висел самый главный плакат. Большой, почти во всю ширину двери. И на нём, её крупным почерком, чтобы было всего несколько слов:

«Меня тут больше нет».

Чтобы каждое утро было всё понятно.

И хотя такого плаката не было, старик видел его отчётливо. А потом достал рулон обоев из кладовки, отрезал лист в ширину двери и плотно приклеил его на дверь. Потом принёс чёрный маркер из ящика стола и написал. Теперь всё стало на свои места.

Первую неделю он вздрагивал от каждого шума в квартире. Ему всё казалось, что она стукнула чашкой на кухне или в ванной зашумела вода.

Иногда он даже спрашивал:

– Нина, ты там?

И только потом вспоминал плакат на двери.

С плакатом верилось, что да, это правда: её тут нет и больше не будет.

По утрам он просыпался и аккуратно, по привычке, заправлял постель. Сначала свою половину, потом её. Подушку поправлял особенно тщательно, будто вечером она могла зайти и заметить, что он опять заправил кое-как.

Потом шёл на кухню и готовил еду. Готовил, потому что на дверце шкафчика было написано:

«Крупы и консервы здесь».

Он послушно доставал крупу и варил кашу.

Но бумажки, на которой было бы написано: «Садись, ешь», не было.

Поэтому поначалу он и не ел.

Не привык один.

Ставил перед собой тарелку, садился за стол и ждал. Сам не понимал чего. Потом каша остывала, покрывалась сверху тонкой плёнкой, и старик убирал её в холодильник.

Из дома он выходил вечером. Когда уже совсем темно.

Чтобы соседи, которых он помнил ещё младенцами в колясках в этом дворе, не спросили:

– А где Нина Аркадьевна?

Говорить правду он не хотел, а врать за всю жизнь так и не привык.

Однажды выйти незаметно не получилось.

У соседнего подъезда он встретил Ивана Петровича. Такого же старика, как и он. Три месяца назад тот похоронил жену.

Ещё недавно Иван Петрович был крепким пожилым мужчиной. Пускай с сединой. Но даже в старости ходил быстро, первым здоровался и любил остановить кого-нибудь во дворе и что-то весело или нервно обсудить.

Теперь он стоял у подъезда, тяжко опираясь на трость, которой ещё недавно у него не было.

Они увидели друг друга одновременно.

Старик хотел перейти на другую сторону двора, но остановился.

– Добрый вечер, – сказал Иван Петрович.

– Добрый.

Оба замолчали.

Иван Петрович посмотрел на него, потом отвёл глаза.

– Один теперь? – тихо спросил он.

Старик не сразу ответил.

– Уехала.

– Надолго?

– К дочери. Внук болен.

Иван Петрович кивнул. Он всё понял, хотя старик больше ничего не объяснял.

– Если что, заходи, – сказал он ему. – Просто так. Чай попьём.

– Спасибо.

– У меня чай всегда свежий. Только пить его не с кем.

Старик посмотрел на него и впервые заметил, как сильно тот изменился за эти три месяца.

Лицо осунулось, щёки провалились. Спина согнулась. Пальто висело на нём так, словно снято с чужого человека.

Иван Петрович не просто постарел.

Он одряхлел за три месяца на много лет.

Старик испугался этого лица. Испугался, что увидел в нём себя через несколько месяцев.

Поэтому больше не смотрел соседу в глаза.

– Ну, я пойду, – сказал он.

– Иди.

Они неспеша разошлись в разные стороны.

Старик шёл по знакомому двору и смотрел под ноги. Споткнуться было нельзя.

Теперь нельзя.

Раньше у него были свои руки и ноги и ещё две дополнительные пары дома – всегда готовые прийти на помощь.

Сейчас остались только эти.

Магазин был круглосуточный и всегда с покупателями.

Старик выбрал его потому, что раньше, когда они ходили вдвоём, это была, наверное, единственная торговая точка в округе, куда они заходили крайне редко.

Значит, никто не задаст вопрос, которого он боялся и который снова ударил бы куда-то в грудь:

– А где ваша бабушка?

Он покупал сахар кусочками, белый хлеб и чай.

На витрины с вкусно пахнущими копчёностями смотрел равнодушно.

Единственное, что он хотел себе из прошлой жизни, – молоко.

Но не свежее, а сгущённое.

Две банки.

Чтобы не ходить часто. Про запас.

В конце месяца принесли пенсию.

Почтальон была единственной, кто знал, что выплату сюда теперь нужно приносить одну. Вторую начисляли уже где-то в другом отделении, в далёком городе.

– Как вы тут? – спросила она.

– Нормально.

– Нина Аркадьевна звонит?

– Звонит.

Это была правда.

Жена действительно звонила. В первый раз сказала, что долетела хорошо. Во второй спросила, пьёт ли он таблетки и не забывает ли закрывать газ. Потом звонки стали реже и короче. Её дочь сказала, что звонок по межгороду дорогой.

О себе она почти ничего не рассказывала.

На заднем плане иногда кто-то тяжело дышал или плакал.

Наверное, внук.

Старик сказал:

– Ты не переживай. У меня всё хорошо.

Она ответила:

– Я знаю. Я не переживаю.

И они оба поняли, что врут друг другу.

На второй неделе старик вспомнил, что есть телевизор.

В новостях говорили о незнакомых событиях и людях. Показывали города, в которых он никогда не был, политиков, которых он не запоминал, и войны, причины которых он уже не пытался понять.

Старик вдруг осознал, что совсем выпал из жизни.

Последние годы единственным окном в мир была она – его жена.

Она рассказывала, что подорожало, кто умер, кто женился, кто из соседей заболел и почему нельзя покупать масло в больших бутылках.

Теперь она далеко.

Ухаживала за своим внуком – сыном дочери, которую родила тридцать семь лет назад, ещё до знакомства с ним.

Внук был болен тяжёлой болезнью. Ему требовался постоянный уход.

Дочь сама не справлялась: одна, в чужом краю, да ещё и, видимо, прошлая тяга к спиртному до конца не ушла. Потому, наверное, и родила больного сына.

После первой поездки к дочери жена сказала старику:

– Отдать внука в интернат для инвалидов – всё равно что убить. Только не сразу. Пока хватит сил, буду ухаживать за ним. Ты сможешь прожить без меня, а он – нет.

Старик тогда ничего не ответил.

Он и сейчас не знал, обидела его эта фраза или просто оказалась правдой.

Продать квартиру и уехать всем в тот город – так было бы правильно.

Но старик там не выживет.

Слишком жарко, а у него гипертония и еле-еле стучащее сердце после череды инфарктов.

Оставалось дожить последние свои дни здесь.

В родном городе.

В доме, в который он въехал пятьдесят лет назад. В только что построенный тогда микрорайон с одинаковыми пятиэтажками-хрущёвками.

Он помнил, как они были счастливы в этой новой квартире. И такое же счастье было за каждым окном этого нового дома. Как было уютно вечером на кухне, если здесь выключить свет, а в ванной – включить.

Через небольшое окошко под потолком ванной свет, как ночник, освещал стол и их двоих, сидевших напротив друг друга. Они сидели и тихонько мечтали о счастливом будущем.

Но, видимо, правда, что счастье похоже на клавиши пианино: белые чередуются с чёрными, диезами и бемолями.

Такое счастье бывает только раз в поколение.

Детям достались времена перемен, а внукам – последствия.

Старик снова начал выходить днём.

Просто понял, что ночью стал хуже видеть и однажды едва не упал возле магазина.

Соседи всё-таки останавливали:

– А где Нина Аркадьевна?

Он отвечал:

– У дочери.

И сразу шёл дальше, чтобы не пришлось объяснять.

С Иваном Петровичем они больше не встречались.

Через несколько месяцев скотч начал отклеиваться.

Бумажки одна за другой падали на пол.

Старик каждый раз молча поднимал их и приклеивал обратно. Купил в магазине новый рулон скотча. Разглаживал каждую записку ладонью, чтобы держалась крепче.

Пока они висели на стенах, ему казалось, что она просто вышла ненадолго.

В тот вечер он долго сидел на кухне.

Выключил свет, а в ванной опять оставил.

Через маленькое окошко под потолком мягкий свет падал на стол, как и много лет назад, когда они сидели здесь вдвоём.

Теперь будущее уже прошло.

Перед сном старик обошёл квартиру.

Проверил газ.

Закрыл окно.

Выпил таблетки.

Всё сделал так, как она написала.

У входной двери остановился.

Большой лист всё ещё держался крепко:

«Меня тут больше нет».

Старик провёл по нему ладонью и тихо сказал:

– А я пока здесь, Нина. Пока здесь.

Он лёг на свою половину кровати.

Её подушку, как всегда, поправил и укрыл краем одеяла.

Ночью одна из записок отклеилась и упала на пол.

На ней было написано:

«Утром не забудь выпить таблетки».

Но утром старик уже не проснулся...

 

Лёха всплыл

 

У нас недавно случилась поучительная история. А могла она произойти и научить кого-нибудь и чему-нибудь, только тут, у нас. Потому что здесь море есть. Балтийское. Холодное немного. Как пиво.

А в таком море водится корюшка. Рыба местная такая, очень я вам скажу, специфичная на вкус. Когда копчёная. Потому что не оторваться от неё, если кусать начал.

Но начну всё сначала.

Есть у меня друг Лёха. Тридцать лет человеку. Неженатый теперь. А так была жена. Пять лет. Не жене пять лет, а браку их счастливому. Я её, кстати, знаю неплохо. Потому что она сейчас за мной замужем. Так получилось. Всё из-за рыбы этой, корюшки.

Лёха работает в порту. Порт строит. Плохо они его, конечно, строят, потому что медленно. Они его должны были запустить ещё когда Алексей холостой был. Лёха опять холостой, а порт до сих пор не запустят.

Ну а так как порт на воде строят, то у них там всё строго. С техникой безопасности. Не то чтобы начальство за людей переживало. Нет, конечно. Страховку платить не хотят, ежели что.

Они застрахованы там все – так по КЗоТу положено. И поэтому Лёха, как стропальщик, всегда привязанный к чему-то и в жилете рыжем спасательном. А в жилете свисток ещё.

Хотя зачем свисток – непонятно.

У них один раз человек свалился, дак так орал – никакой свисток за ним не угонится. Боялся непонятно чего. Акул там нету.

И вот, значит, строят они порт, строят, а потом Алексей в отпуск идёт. Как раз когда сезон корюшки этой совпал у него с отпуском. А Лёха, кстати, никакой не рыбак. Хотя рыбу уважает.

Ну так вот, у него отпуск тридцать три рабочих дня. Тоже согласно КЗоТу. А там написано, что в отпуске он должен отдохнуть и здоровье поправить.

А жена его бывшая, которая моя сейчас, уже тогда немного вредная была. И отдыхать ему не разрешала. Говорит, не заработал он на отдых. Иди, говорит, работать на месяц куда-то.

Из-за этого они поругались. Ну, они вообще из-за всего ругались, но в тот раз из-за этого.

И вот Лёха, поруганный, плюнул, дверью хлопнул и ушёл.

А идти особо некуда. Машина на ремонте у него была тогда. Друзья в порту на работе. Карточка зарплатная у жены. И в доме тоже жена. Родни тоже нет. Телефон только в кармане есть. И море рядом с сезоном на корюшку.

И вот Алексей взял и неожиданно решил в море сходить за рыбой.

У них на работе сварщик один рассказывал. Ходит шхуна небольшая на три дня и пассажиров берёт. Недорого и интересно. От берега недалеко, еда включена в счёт пойманной рыбы.

Помогаешь там им со снастями, или как они называются, я не знаю. Короче, три дня и три ночи ты в море на рыбалке. Экипаж человек восемь. Потом они ещё в залив заходят, и там у них домик. С коптильней.

Остальное, думаю, понятно. И сварщик говорил, что на днях пойдёт с ними в море.

И вот Лёха, не сказав жене ничего, а только подумав: «Я каторжный, что ли?» – позвонил этому сварщику с работы. И напросился с ними поплавать. Или сходить, как правильно по-морскому.

Только времени, оказывается, вообще в запасе не было. Они через час-другой уже отходили. Или отчаливали, не знаю.

И Алексей со всех ног, значит, туда к ним на пристань. Успел-таки. Одежду специальную ему там выдали, зачислили, так сказать, в экипаж и отчалили сразу.

А Лёха довольный – сил нет. Стоит на носу и руки раскинул в стороны. Ветер, брызги, чайки. Всё как на «Титанике», только без айсберга и баб.

Женщин, если вы не знали, моряки в рейс не берут. Плохая примета. И если вдруг выяснится, что на борту баба какая-то, тут же её, родимую, за борт. Это со времён Стеньки Разина пошло ещё. У капитана даже в каюте картина такая висит. На счастье.

И вот Лёха наш счастливый. В первый раз за тридцать лет.

Всю жизнь, главное, на море живёт. А дальше буйков и не заплывал. И всё ему интересно, и здорово. И народ на борту такой морской подобрался, забористый.

Порядок строгий, конечно. Это море, с ним не шутят. Всё по вахте строго распределено. Пока одни пьют, другие спят. Потом меняются.

А чтобы все заснули – запрещено это.

Капитан, он же владелец баркаса этого или шхуны, бог его знает, как называется, – настоящий морской волк. Вообще не спит. Автопилот выставил, режим какого-то молчания настроил и к экипажу подсел сразу.

Вот, значит, они рыбу ловят, это дело отмечают, и берег им виден хорошо. Все не в первый раз.

И рыба как раз идёт прям табуном. Или чем там она ходит. Хороший улов, словом.

И работается всем в охотку. Это вам не порт строить. Тут результат нужен. Рыбу с воды вытащить и в трюм её слить.

Три дня прошли как сладкий сон.

Морской воздух, главное, пьянеть совсем не даёт. Вот сколько ни выпей – только бодрит голову.

Лёха и про жену забыл, и про всё на свете. Настоящий отпуск у человека.

А телефон у него выключен. Так капитан сказал. Чтобы помех каких-то не было.

Потом они, значит, на разгрузку встали, выгрузились и на заливе пристали к берегу. Там у них домик, и коптильня, и вообще природа. Даже дороги нет. Только по воде добраться можно.

А на суше водка по-другому действует. У неё накопительный эффект. Сбивает с ног сразу, как человек на твёрдое наступает.

У кого как, конечно, но у нашего Алексея так получилось.

Он и «мама» не успел сказать, как там же и отключился.

Ребята с экипажа молодцы. Морская дружба. Подняли, не бросили. Уложили Лёху в домике, укрыли и оставили. Пускай отдыхает. Такое часто с новичками бывает.

А сами своим делом занялись.

Прошёл ещё день. Алексей очнулся, выпил, конечно, немного и опять на сутки отошёл.

А дома у него в это время уже все, в принципе, успокоились. И жена, и родня её.

Утонул так утонул, подумали. Бог дал, Бог и взял. И ещё какие-то пословицы говорили. Что нет, мол, худа без добра.

Потому что вдова теперь – счастливый человек. И поздравляли её.

Страховка там, оказывается, огромная. Согласно КЗоТу. И пенсия как по потере кормильца. И домик теперь её, и машину как раз починили. Тоже она владелец. В общем, всё ей достанется.

И даже хоронить никого не надо. Лёха так и не всплыл нигде. Вообще у семьи растрат нет. Одни доходы.

Ей, конечно, все завидуют. И я тоже. Что ж я, не человек?

Я тем более ей первый мысль подал, что Лёха утонул. Он мне как-то сам сказал, что надоело всё к чертям, хоть топись иди.

Я это всем там и сказал. Все вначале говорили, что невозможно. Лёха, мол, не тонет. Мудрость такая есть. А потом подумали: может, он специально. И в карманы чего железного напихал. И сиганул, молодчина, в волны.

А жена заволновалась, подтвердила, что да, ругались, конечно. Постоянно и в тот день тоже. И она очень переживает. Как теперь с имуществом, нажитым совместно, будет? А если он, не дай бог, живой?

Но кто-то сказал, что видел, как Алексей к морю бежал со всех ног в тот день. И локация телефона где-то на берегу оборвалась.

В общем, паспорт его дома. Костюм новый тоже. Только его пятый день нету. И сомнений не осталось ни у кого. Все бросились к заплаканной от счастья вдове руки жать и обнимать несчастную.

Тем более что, кроме жены, у Лёхи родственников рядом нет. Все в Красноярске живут.

Созвонились с ними, конечно. Поругались немного. Посочувствовали, что он в завещании никого из них не указал. А ехать хоронить нечего – тело утопшее так и не всплыло.

Даже в газете пропечатали, что вот, мол, ещё один человек неосторожно женился, и результат – утоп. Стропальщик бывший.

Я как друг семьи под рукой у вдовы всегда. Мало ли помочь что надо.

И машину с сервиса пригнал. И на поминки в магазин бегал. И родственников от дома отгонял. А чтобы она, бедняжка, не пугалась ночью одна, дома у неё дежурил.

Про страховку мы с ней каждую ночь разговаривали. Её, оказывается, не сразу дают, а как бумаги готовы будут. Бюрократия, конечно.

Но вдова мне пообещала, что бумаги недолго всё же делают. Потерпи, мол.

Я ей поверил и дежурить дальше согласился остаться.

Проходит, значит, неделя почти, и тут вдове на телефон приходит звонок. Вернее, СМС.

С телефона Лёхиного. Подлинного.

Но пишет не он. Ангел какой-то, видимо.

А текст такой:

«Забирайте, мол, тело. Лежит который день, воняет».

Значит, не ангел, возможно, пишет, а кто-то нашёл утопленника. Ну, мы перезвонили архангелу этому. Но он говорил плохо. Но адрес объяснил. На заливе, дескать, в избушке тело лежит. Приплывайте, забирайте.

Ну, жена в полицию. И там через день во всём и разобрались.

Лёха приехал на лодке МЧС домой, а его счастливая семья – родня жены вместе с ней – встречает.

Нерадостными, конечно, словами.

– Какого чёрта ты, – говорят, – всплыл? Привязать ничего к себе потяжелее не мог, что ли? Нас бы попросил – подсобили. Все планы людям попортил.

А теперь вот что: ни страховки, ни денег.

И поминки прошли зазря, выходит. На халяву соседей кормили.

Родственники жены на Алексея прямо смотреть не могут без отвращения. Как будто он неделю в воде лежал.

Хотя на такого они бы как раз и с радостью посмотрели.

Ну а я уходить, конечно, собрался. Но Лёха мне сказал:

– Нет уж. Я терпел, теперь и ты, друг, потерпи.

И сам ушёл. Вернее, уехал. Забрал с боем ключи у жены племянника. Тот под себя её уже подмерил. Заехал только Лёха в загс и на развод заявление подал. Платное, кстати, дело это. Но заплатил, не пожалел денег.

И живёт в том домике на заливе, где причал, природа, коптильня, и баню они сейчас там пристраивают.

Счастливый человек.

А как отпуск закончится, так и вообще красота. Разведён уже будет, им месяц на развод дали. И карточка с зарплатой у него, и страховка у него тоже.

Вот такие дела.

А я женился. Те поминки мы как за свадьбу засчитали. Всё равно веселились все.

История эта, конечно, кого-то чему-то научила. Только кого именно и чему – я до сих пор не понял.

Лёха теперь живёт у моря. Балдеет. Его бывшая жена живёт со мной. За меня теперь вместо Лёхи взялась. Родня её тоже рядом. Про страховку мне всё талдычат: оформляй, мол, не тяни.

А я после всей этой истории больше всего боюсь, что Алексей, раз развёлся, то, стервец, домой больше не вернётся. И сам в следующий сезон обязательно за корюшкой пойду.

Мораль тут, конечно, имеется. Но на Балтике так: она то бывает всплывает, то бывает тонет. Так что сами её тут ищите.

 

Ванька потерялся

 

Историю хочу рассказать. В неё, конечно, тяжело поверить. Только, в отличие от других каких, моя история – чистая-пречистая правда.

Год это был 1984-й. Мы только-только на Север приехали. Мы – это семья наша. Мама, папа, сестра-двойняшка моя и я. Нам с сестрой по 9 лет. Родители приехали по путёвке рабочей. Деньги заработать.

А Север – это Ямал. Правильней – Ямало-Ненецкий автономный округ. Ненецкий от народности местной название. На хантов похожи.

Ненцы – это не немцы. Хотя, конечно, тоже люди. Только ростом невысокие. Смуглые. В шкурах ходят. И учёных, понятно, среди них мало. Хотя поучиться есть чему. Для них Север – дом родной. А для нас испытание.

Зимой там, на Ямале, морозы легко до пятидесяти градусов бывают. С ноября начиная. Но и летом там выжить нелегче.

Зимой мороз. А летом болота. Зверьё. Комары. Мошкара.

И вообще, если бы не нефть с газом, люди там, наверное, ещё веками бы не появились. Но разведали геологи запасы – до сих пор вон качают.

Вначале появились посёлки – мехколонны эти. Передвижные. С домами-бочками на полозьях.

Потом железная дорога протянулась. Мосты через реки. Затем городишки с пятиэтажками выросли. Но это сейчас уже.

А тогда только-только островочки появились жилые. С сотней-другой жителей. Среди океана лесного.

Жили мы в таком вот посёлке. Назывался он необычно – мехколонна 102. Посёлок как посёлок. Северный только. Домишки щитовые. Дома-бочки. Техника кругом.

Столовую построили. И школу деревянную. И баню, само собой.

Потому что ехали все с семьями. И детей в таких посёлках-мехколоннах было как комаров.

А вокруг лес. Настоящий океан зелёный.

Правильней сказать – лесотундра.

Нет ни дорог, ни городов. Одна тайга нехоженая на сотни километров.

С вертолёта когда летишь, сверху вообще как волны зелёные безбрежные кругом.

И зеркала нереальные озёр.

Маленьких и больших.

Тысячи и тысячи их по тайге.

Вода в них – настоящее полированное зеркало. Даже лучше, чем домашнее. Видно всё. Небо. Облака. Деревья.

Вот такая природа фантастическая там. А ещё тишина в лесу.

Человеческого шума на сотни километров нет.

Настоящая природная тишина.

Вертолёт улетел. Звук пропал.

И всё.

На Земле таких мест мало где осталось, чтобы тишину эту услышать.

Ну и в тайге этой нехоженой грибов и ягод – просто глаза разбегаются.

И все жители мехколонны нашей, понятное дело, грибы и ягоды заготавливали на зиму.

Грибы в основном сушили. На нитку продевали. И вокруг бочек жилых наших всё как в паутине – грибы висят, сохнут.

Потом, как высохнут, в мешки высыпали.

И зимой с картошкой жарили.

Или суп грибной.

Объедение, кстати. За уши не оттащишь.

А напротив нашей бочки жила одна молодая семья. И у них тоже двое детей.

Два пацана.

Один как мы. Другой помладше.

Младшего звали Ванька. Во втором классе учился.

Мы с сестрой с ними дружили. Постоянно в гости бегали друг к другу.

Помню его до сих пор отлично. Ваньку этого.

Ушастый такой. Шустренький. Мы его и звали – Ушастик. Он не обижался.

А случилось всё в августе.

Август на Севере – сезон сбора всего лесного.

Ягода растёт как трава на лугу.

В любом месте сядешь на землю – штаны от неё сразу перепачкаешь.

Брусника. Голубика. Морошка. Черника. Клюква.

Мешками и вёдрами собирали.

Хранить негде. Замораживали на зиму и морсы с неё делали.

Шишки кедровые тоже. Помню, подойдёшь к кедрачу, дубиной по стволу – бах, и бежать в сторону. Шишки дождём сыпятся. Они смоляные, тяжёлые. Потом в мешок собираешь. Одно дерево – один мешок. Но они, правда, урожай раз в два года почему-то дают.

А грибы ковром сплошным везде растут. Белые и красноголовики. Другие даже и не брали.

Тоже мешками и вёдрами набирай.

И вот решили как-то несколько семей из посёлка подальше в лес забраться. За ягодами-грибами.

Просто как пикник на выходные.

Еды набрали. Детей с собой взяли.

Только вот собаку не догадались взять.

Поехали на машине «Урал»-вахтовка.

Огромная такая. С кузовом пассажирским.

Цвет жёлтый. Тогда только на таких полноприводных вездеходах и ездили.

И с ними наши соседи поехали. С пацанами своими.

Отъехали они от мехколонны километра на три всего, пока ехать могла машина. Место выбрали повыше и остановились.

Разбрелись с вёдрами вокруг.

Грибы собирают. Ягоду тоже.

Как ведро полное – идут и в машине прям горой высыпают на пол.

Ванька с отцом рядом ходил-ходил.

Надоело ему.

Говорит:

– Пап, я в машину пойду. Комары тут заели меня.

Отец ему отвечает:

– Иди вот так прямо. Пройдёшь сто шагов. За деревьями кузов жёлтый увидишь. Там сиди и нас жди тогда.

Ванька и пошёл.

Отец его через полчаса к машине вернулся.

Ваньки нету.

Ну, думает, наверное, надоело в кузове сидеть и с кем-то из грибников отошёл.

Потом часа через два начали все собираться.

А поехало их человек двадцать с детьми.

Все пришли.

А Ваньки нет.

Водитель и сигналил.

И кричали.

И даже с ружья пальнули.

Нету Ваньки.

Ну, конечно, взрослые на поиск пошли.

А вахтовка с детьми в мехколонну погнала.

Я помню, как к нам в бочку ночью уже постучали.

Отец пошёл открывать.

Это людей собирали по домам.

Ваньку ехать искать.

Все взрослые этой ночью в лесу были.

На следующий день вертолёт нефтяники дали.

Искали Ваньку долго.

Отец его и на второй неделе не успокоился.

В лесу, считай, и жил.

Всё простить себе не мог, что не провёл сына до машины.

А август, повторяю.

Ночью уже и заморозки бывают.

В лесу выжить даже ночь-две сложно.

А ещё сложнее по лесу ходить.

Тайга везде заболоченная.

Вместо травы с землёй – кругом мох.

Идёшь как по мягким подушкам.

Забрести в болото – дважды два.

Я сам помню, сколько раз так заходил.

Вроде не так топко было.

Идёшь, идёшь.

А потом раз – вода впереди.

Поворачиваешь назад.

Пройдёшь – и там вода.

Откуда только взялась.

В одну сторону. В другую.

Везде топь.

Как зашёл сюда – непонятно.

А выйти как – тем более.

Видимо, Ванька так и попал в болотную ловушку.

А ещё зверей полно.

Самые нехорошие – это медведи.

В августе они не голодные. Но всё равно опасные.

Около жилья ходят. На помойку зайдут.

Собаки только лают на них по ночам.

Медведь никого в лесу не боится.

Человека за три километра чует.

Нюх лучше, чем у собаки.

Бегает быстрее лошади.

Машину на грунтовой дороге легко догоняет.

А на дерево быстрее кошки забирается.

Только внизу был.

Секунда – и уже где-то там.

Король лесной.

Или хозяин тайги.

На человека редко, но нападает.

Особенно на детей.

Ещё росомахи очень опасные в лесу.

Как собака большая. Но лапы как у медведя.

Эта вообще ничего не боится.

И выносливая как трактор.

Рассказывали, как она за оленем охотится.

На измор его берёт.

Идёт за ним сутками, не останавливаясь.

Пока олень сам не устанет и упадёт.

На деревьях рыси живут ещё.

Размер как кошка крупная, а силы ого-го.

Того же оленя легко добудет.

А про ребёнка и говорить нечего.

Ну и волки есть, понятно. Песцы и лисы.

Гадюки ползают болотные.

А самый страшный зверь в тайге летней – это мошкара.

Комары ещё понятно. Тучей летают.

Но мошкара ещё страшнее.

Мелкая. Везде пролезет. Тоже как тучка вокруг.

И как кусочек отъедает от тебя.

Ранка потом очень болезненная.

А их столько кружит – воздух тёмный.

Вдыхаешь неосторожно – и легко ими наглотаться.

И мошка эта человека за часы погубить может.

Случай страшный был у нас как-то.

Муж жену на измене поймал.

И в лес отвёз.

Летом было.

Рядом от дороги.

Привязал гад к дереву её и ушёл.

Она несколько часов там всего пробыла, пока её грибники не услышали.

Отвязали.

Отвезли в больницу.

А спасти не смогли.

Заела мошкара насмерть. А пьяный дурак если какой уснёт на охоте, открытый в лесу – та же история. Или вообще не проснётся, или лицо до кости объедено.

Зэки раньше в местных лагерях солидолом толсто смазывали кожу.

Только так и спасались.

А хантов и ненцев комары, как нам тогда казалось, почти не кусали.

Почему – непонятно.

Или потому, что не моются они так, как приезжие, и кожа сальная.

Или ещё что-то.

А белого человека за несколько часов заедят.

Мы в лес все ходили в сетках специальных.

Мазались средствами всякими. Дэта называлась, помню.

Одежда обязательно на резинках.

И всё равно.

Несколько часов в лесу – и они уже под одеждой. И едят вживую.

Олени с ума сходили от мошкары этой.

В болото бросались закусанные.

Короче, выжить в лесу в таких условиях пацану-второкласснику можно ну одну-две ночи.

Не больше.

Отец его две недели ходил.

Но даже следов не нашлось. Так и похоронили его без могилы.

Прошло полгода.

Весной вертолёт собрался хантов местных и ненцев навестить на стойбищах оленьих.

Местные эти жили весь год в тайге и тундре.

Шли за оленями.

Стада огромные.

Сотни и тысячи голов.

И они за ними кочуют.

Живут в чумах.

Быт у них за тысячи лет не менялся.

Только вот рации им дали. Как пользоваться, тоже научили.

И на вертолёте раз в полгода прилетит к ним врач, участковый милиционер и ещё кто из чиновников.

Проведать. Как живёте-поживаете.

И прилетает такая делегация в одну семью хантыйскую.

Два-три чума.

Человек двадцать живёт.

Смотрят.

Вроде пацанёнок белый, русский среди них.

Ну, вертолётчики его спрашивают:

– Ты кто такой?

Он говорит:

– Я Ваня. Я летом потерялся. Я живу в мехколонне 102.

У хантов спрашивают:

– Откуда пацан взялся?

Те говорят:

– Из лесу пришёл. Давно уже. Живёт вот с нами.

И главное – рация же у них есть.

И обучены они, как пользоваться.

А вот не сообщили. Но это не со зла, конечно. Они вообще все как дети наивные и добрые.

Вертолётчики, понятно, пацана с собой забрали.

И сами сразу по рации передали, что нашли мальчика у хантов.

В общем, уже к вечеру он дома был.

Состояние родителей представить если можете, то скажу, что всё равно ошибаетесь. Весь посёлок от радости гудел. Из мёртвых, считай, ребёнок вернулся. Даже в газете очерк был потом. И фото его с родителями.

А нам Ванька долго ещё в школе рассказывал, как три дня по лесу ходил.

Ел ягоды.

Грибы сыроежки какие знал.

Воду пил из ручьёв.

Он, оказывается, такой прыткий, что за три дня, отец его потом подсчитал, на 50 километров по прямой отошёл.

Там стойбище этих хантов как раз стояло.

Его там даже и не искали.

Человек в лесу, когда блуждает, обычно по кругу ходит.

А Ванька вот как-то по прямой умудрился. Через болота, озёра и реки. 50 километров.

Медведя, говорит, видел все три дня.

Каждый день. Раз по пять.

Один и тот же или разные – не знает.

Появится без звука как ниоткуда сбоку.

И рядом идёт.

Рычит.

Но не смотрит.

Потом опять пропадёт. Ещё зверьё какое-то за деревьями мелькало. Но летом все сытые, не тронул его никто.

Речки у нас там каждые два километра.

Узкие как ручьи.

Но топкие.

Так он как на ходулях, на палках, их перепрыгивал.

Спал на деревьях. Лицо и руки грязью обмазал. Но мошкара всё равно ему лицо поела так, что вмятины остались.

Шёл в конце опухший уже.

И не видел толком ничего. Глаза заплыли.

И главное, не провалился в топкое место ни разу.

Удивительно даже.

Потом собак услышал и на стадо оленей вышел.

За ними чумы стоят.

Пришёл к людям.

Ханты его подхватили, в чум занесли, раздели, лицо намазали чем-то. Глаза промыли.

Накормили. Отварами какими-то напоили. Выходили, в общем. И он отлежался, не заболел. Потом в одежду из шкур оленьих его одели. И в чуни такие же обули.

И он с ними полгода и прожил.

Даже язык немного выучил.

Вот такие дела на Севере у нас случались.

Если Ванька прочитает – привет тебе от меня и сестры Наташки.

Помнишь нас наверняка. И отдельно, конечно, Северу привет.