Сергей СТЕПАНОВ. Рассказы «Дорога», «Лица»

Рассказы / Илл.: Художник Александр Желонкин

Дорога

Моя деревня за рекой. 

«За» – это значит совсем. Легко представляю, как чуть больше века назад тут шумит насыщенная дорога, скыркает паром, зажиточно гурчит лесопилка, и по заливным лугам разноцветятся горох, гречиха и лён.  В добротной каменной церкви ведут учёт причастившихся (не забывая, конечно, про магометан, неверующих и раскольников), а по воскресеньям с высокого косогора разносятся звуки баяна, летят стрелы частушек, и празднично одетые девушки, рдея, выходят показать себя в круг. Но войны и колхозы выжимают всё насухо. Льдом срезает причал, берега заболачиваются и становятся неплодородными, затихает усталое ржание, молкнут звоны колокола и косы. И природа забирает себе отвоёванное. Где покосы – пушится сосна, по дренажным канавам разрастаются ива, осина, торный путь где оказывается размыт, а где погружается в бурелом, и постепенно доисторический лес сжимает жалкие жилища деревни, так что лодка становится единственным способом добраться сюда.

«Моя» – потому, что это ни на что не влияет. Чёрная протекает вода. Обгоняя и кружась, по ней скользят выпуклые странные пятна. Ветер рябью дохнёт, ослепит искристое солнце, и чёрное зеркало оживёт, представляя восхищённому взгляду рассказ. Как жили, так и живут мои деды. Корчуют лес над рекой и косят осоку, идут на медведя и ловят сома, забивают скотину, солят капусту, перевозят берёзу на дровнях и вымачивают бочки, которых ценнее в округе нет. Вверх по течению предприимчивый немец Шнитке варит сыр из молока дорогих Тирольских коров, а ниже его соплеменник Климт (ух, буржуй, мы тебе это припомним...) выстроил стекольный завод и по большой воде гонит миллионы бутылок в столицу: поскрипывая, входят громадные бꞻрки в бесконечный торжественный караван. Вот в толпе пестрящих балдахинами и флагами катеров проплывает императрица, и шустрый француз, улучив момент от островного коллеги, подсовывает на подпись торговый акт, выгодный для его короля. А вот сгорбился на коне нервный царь и глядит, как переправляется армия: скоро, ой скоро на речке памятная плотина взойдёт... Боярские дети, Савва да Игнат, резвятся по жнивью с соколами, и тут же, сразу, бесшумно и бесследно, проходит за данью из меха да мёда пузатый чёрный драккар. И какой-то уж совсем мой мифический предок выходит на покрытый ивами берег и, попробовав воду из хрустального родника, оглядев высокие берега, поворачивается к жене и кивает.

Ну, а что «деревня» – об этом и сказ.

Антон Саныч в нелади́щах с Андрюхой и Серым. Отставной начальник налоговой, он понимает только когда всё затянуто и прибито, а в природе ценит исключительно прямые углы. Участок выбрит, как годовой отчёт, верёвки с трусами что струны, а тут эти… Хотя, что – «эти», сложно понять. Тоже трудяги, тоже аккуратные, вроде, но – за скандалом скандал, и с дальнего края деревни несётся зычный полковничий вой. Серый в свою очередь недолюбливает Семёна. Тот не умеет не поязвить, и Сергей, как бывший подводник, живя категориями мужицкого братства, вынужден избирать для обхода этого рифа самый дальний маршрут.

Андрюху Семён тоже бесит, а ещё его жена Маша и сестра Тома, которые часто и громко лаются между собой.

Всем же вместе женщинам деревни не нравятся все мужики, и, собираясь группами по двое-трое (в зависимости от того, кто с кем в ссоре), они разносят бухариков и болтунов. Охотник Кирюха у них алкаш намбаван, Ваня, хотя он лет пять как подшился, тоже никак не может с повестки сойти. Другие громко косят траву, третьи топчут её, где не надо, у четвёртых и вообще покосился забор и отвалилась обшивка, а значит их тоже надо вычеркнуть из списка людей. А в общем два-три десятка дачников олицетворяют хорошо известную ситуацию бесконтрольного потребления общих ресурсов, или, проще, голодную свалку, в которую кто-то скучающий закинул для развлечения кость. И меня как специалиста долгое время интересует, почему посреди мелкой брани высится один человек, к которому все относятся хорошо.

– Н, а чо? – Он поясняет, затягиваясь, а потом откидывая кисть, будто бы на петельках. – Есь рзница, как чрпать вду из лодки? Да главн ж прмер! Русский мжик ткой, чо сам ни за чо и нкогда не сберётся. Всё будет хдить, гндеть, «пчему не» и «кт вноват». Но если кто позатеется – тогда, блн, держи только.

Не-а, Димка не пробитый алкаш. Учёный, изобретатель. Лауреат какой-то там премии, держатель патентов и обладатель чего-то ещё. Просто, общаясь с ним, попадаешь в мир прокуренных кухонь и столов, утонувших в бумаге, где вот именно так изъясняются, и где вера в человеческие возможности представляет из себя монолит.

Он пожилой человек. Седой и с обширной залысиной, хотя подтянутый и высокий. Но и ребёнок: смешно, конечно, слушать его уверенную болтовню о несбыточном, наблюдая сквозь морщины молодое лицо и горящие интересом глаза. По ту сторону он разрабатывает что-то, помогающее чему-то куда-то там наводиться, а тут строит дорогу. Причём, вовсе не как тот фильмовый сибирский мужик.

Его идея, что, мол, есть, наши предки, и они не глупее. А знчт после некоторого расслабления надо взять в руки бензопилу и накопившиеся недостатки поустранить. И его мечта не звезда, а вполне себе конкретное ожидание, что кто-то из соседей отложит личные хлопоты и присоединится помочь. Но он не упрашивает, не убеждает. Просто когда здесь, из леса подолгу доносятся рёв пилы и гул топора. И вот, кажется, именно против бестелесных звуков идёт в деревне непрерывная свара. Сам же автор остаётся от неё в стороне.

Андрюха, сухой усатый пенс, кулак и единственный постоянный житель деревни, высказывается в стиле, что «А на … мне эта … дорога? Чтоб каждая … ошꞻстала тут?» Что та самая потенциальная «…» стоит перед ним, ему в голову, конечно же, не приходит. Самому же дорога и впрямь не нужна, так как дальше магазина на том берегу ему некуда ездить, а для браконьерства лучше уединённости условия нет.

Ваня, автослесарь из Питера и звезда местной сцены, продолжает его дискурс, словно присоединяя к удочке составное звено:

– Да весь же колорит этой деревни в уединённости! Димка, хочешь чем-то заняться, давай лучше флагшток на берегу соорудим. Я помогу! Во тема! А чо? Фунд зальём, трубу по кускам завезём и сварим. Ну, лесꞻ надо будет, да. А поднимать будем – огромный красный стяг. В память о бабке Мане, которая в семнадцатом первая во всей округе на липе повесила. Вот это будет темак! Музейная экспозиция!

В детстве я все летние месяцы здесь проводил, а как подрос – перестал, и застал Ваню уже на излёте карьеры. По-трезвяку душевнее его не найти. Догадаться, что нет дров и ты мёрзнешь? Тук-тук, и Ваня вваливается в скрипучую дверь с запашистой охапкой в руках. Травить несусветные байки, чтобы даже не возникала мысль не поверить? Ага. Посоветовать по строительству что-то дельное, или помочь пожилой одинокой соседке? Он же. Но по-пьяни его место занимает иной. Художник буха: у Вани башня слетает, и он начинает творить. Ввалиться к спящим соседям и развлекать слышанными тысячекратно историями, не реагируя на просьбы уйти? Ваня. Поднять продавщицу в пятом часу, чтоб оправила дочку с ключом к магазину? Кувыркаться по проспиртованным канавам на автомобиле? Прикатить на моторке в соседнюю деревню, наехав на испуганного хозяина дома, что раньше тут жили Ванины родственники и этот дом не его? Ну да, да, он.

Или, к примеру, Семён. Димкин друг и даже какой-то там родственник, это годами не выходящий из жёсткой депрессии человек. Бывший инженерный талант, а ныне маргинал из девяностых, он, нигде не работая, существует приживалой за счёт жены. Их семья приезжает в начале мая и всё лето не выходит из-за сетчатого забора. Наружность, что «мы живём в удовольствие», но по тому, как он всякий раз по шажочку отступает от разговора, или по деланой энергичности, сквозь которую звенят испуганные и затравленные глаза, или по вспышкам ярости, с какими он орёт на свою затравленную половину, видно, что нижний слой гораздо мрачней.

– О-о-о!.. Ну, эт сложно! – Он измождённо улыбается и начинает отступать, словно кто ему свет заслоняет. – Дим! Да даже тебе, если удастся до оврага довести, то дальше то всё равно никак. Мне ещё дед рассказывал, что мост почти каждый год размывало: представляешь, какой по весне из леса поток?

В общем, из одного какая-то глубинная ненависть лезет, к другому прислушиваться – по звёздам гадать, с третьим общаешься – становится жалко. Так что я всегда придерживался позиции Серого, друга Вани, который по его совету домик тут прикупил.

Мускулистый и стройный, с волевым лицом и скулами Пронина, он всегда объясняется прямо:

– Димон, слышь, ну, милый мой, ну, против истины не попрёшь! Она ж как телега… Если б были какие-то шансы, то я всеми крабами за. Но ты подумай сам то: три километра чистого леса, без техники, на руках, я прикинул, это на одного лет на двадцать. И даже если тут все по отпускам будут работать, то лет восемь уйдёт. Смысл?

В общем, каждый и каждый, хотя их мнения никто и не спрашивает, стараются зачем-то свой довод найти. То «от дождей развезёт», то «деревья заваливать будут», то «понаедут туристы и загадят тут всё». И пусть «звуки», пусть «автор незримый», но мне всё не удаётся понять, почему они все с Димкой то дружат, невзирая на непрерывное чувство вины.

Мы сидим на скамеечке над рекой, Семён, я, Серый и Димка. Только что стало известно, что у последнего третья стадия, и он собирается в город, вырезꞻть половину кишок. Разговор, понятное дело, не клеится, но Семён всё ж пытается его поддержать:

– Да у меня, вон, Тамаркин отец: удалили эту штуку, зашили, поставили стому – и он ещё пятнадцать лет пропыхтел. Воня-ял, конечно…

Димка кивает, с удовольствием затягиваясь сигаретой, а Сергей, поджав губы, отворачивает от сочувствующего лицо.

– Ну, а с этим, – продолжает Семён, – а чего… ладно… Покатал в гору – и ладно… Ну, ты представь: тут до революции было пятнадцать дворов, десятка три молодых здоровых мужиков, и они постоянно куда-то ездили, что-то возили. Ясно, в таких условиях дорога была необходима. Вот они и «затеивались», причём просто так, без чьих-то восторженных охов.

– Да не, Сень, – Димка отвечает, – дерзать нꞻдо! На словах русский члк ничо не поимает! Но дай пщупать, пнюхать – и горы т сврнёт.

– Угу… – Говорит Серый. – А переживать, я мыслю, не стоит. Зачем бояться того, чего нет?

– Да, Дим, ты уже доказал, что свободен! – Продолжает Семён. – Я поглядел: ты ж уже метров пятьсот провёл. Тебе всего-то сотни две осталось… до оврага…

Сквозь приличную печаль сверкает на миг торжество, и Серый непроизвольно отодвигается от Семёна.

Под плёнкой голубого отражения струится чёрное зеркало. Пронесётся рябь, и солнце вспыхнет миллионами искр, нарисовав сияющие дуги и круги. Внутри них переливаются круги и дуги поменьше, а в них каждая искра сама по себе течёт и подрагивает, создавая ощущение бесконечного погружения внутрь.

– Ага! Прдстляешь? – Вспыхнув, подхватывает мысль Димка: – Я технку новую прдмуал: зтачиваю косы и на кльтиватр ставлю: кусты стржёт – как пд ноль, – А потом, помолчав, затягивается и: – Не-е… Объяснть мжешь сршенно п-разному, но дело в том, чо прмер нужен, прмер!

У него расслабленное лицо, а глаза направлены на речную чёрную воду. Но мы все почему-то видим проступающую меж хвойными свечками синь морского тумана, увитые зеленью стены и аллеи в прохладной тени.

И Серый с Семёном молчат, один улыбаясь, другой измождённо, а я, наконец, понимаю.

Пятнадцать Димка, конечно же, не «пыхтит». Но ещё пяток – да. Становится пенсионером и ползает себе на «работу», становясь всё тише, медлительнее, и к шестидесяти превращаясь в усталого лысого горбуна. Что химия – тяжёлая штука, об этом, конечно, все знают. Но люди почему-то не углубляются в его состояние, продолжая рассуждать про весеннее половодье и падающие на дорогу стволы. А я и вообще что-либо замечать прекращаю: в недолгие приезды размышляю о сыне, видя его спящим и с застывшим в предвкушении счастья лицом. Ощущаю тепло, пролившееся в меня, когда целовал на прощание, и начинаю понимать Саныча, Андрюху и Сеню: ну очень уж всё не устроено, так что какая к чёрту дорога. И за своими переживаниями не замечаю, как становится отражением высокая сгорбленная фигура и эхом – гул топора.

И всё, история Димки кончается. Но по ту сторону сдвигается однажды что-то громадное, допустим, ледник, и все устремляются за реку, спасаясь. Деревенский Ренессанс: кровати все заняты, печки топятся ежедневно, кошки вспомнили, наконец, о себе и рыщут по подполам за добычей, да и в комнатных собачках воспряла древность, так что они блюдут территории почище волков. Но «ренессанс» всё же испуганный: все лещꞻтся за своими заборами, глядя на «чужих», как на инопланетных завоевателей, и тропинки зарастают весенней травой.

Я сижу тоже. Ну а что: интернет-то исправен, а отдохнуть месяцок от лицезрения городских шлындриков, у которых «развле-» и «обу-» окончательно перепутались – об этом кто не мечтал. Даю уроки экрану, открывая для себя ощущения популярного блогера, и лояльно отношусь к «испорченным» камерам и микрофонам студентов. У меня запас макарон и тушёнки, а сахар закончился. Зато сгущёнки хоть пруд пруди, и я гоняю чаи как между, так и вместе с работой, не замечая, как начинается весеннее половодье, выходит из берегов река, заливая окрестные поля и размывая идущую из райцентра дорогу, и как продукты в местный магазин становится не подвезти.

Для Андрюхи, как для меня – это ещё та проблема, у него в погребе лось и картоха, и его больше волнуют китайцы: когда их порешат за учинённое зло. А вот легкомысленным городским иммигрантам приходится в корне несладко, и семьи из нескольких человек погружаются в панику, осознав, что запасов им хватит на три или четыре дня.

Ваня заходит после обеда.

– Óжог е?

Говорит он по-деревенски.

– Ну, сохранивше где-то от деда, – отвечаю в тон. – Нꞻ здрасьте. А чо?

– А… Превед! Давай краба!

– Что случилось то?

– Ты юный много мой говоришь, падаван. – Он говорит. – Интеллигенции Ленин не зря доверял не. Вышло так именно: всех до этого нас вы довели.

– Так а что…

– Слышь, э! Я тут чо, малопонятно для прохессоров излагаю? Стру́мент в грабли хвать – и пошли!

И едва мы выходим из дома, я осознаю – небывалое. Из леса доносится рёв бензопил и гул топоров, по грунтовке к выходу из деревни тянутся люди.

– Что? – Меня сдавливает. – Дорогу?

– Ну а чо? – Затягиваясь на ходу, объясняет Ваня. – Димка почти до оврага довёл. Сегодня тут дочистим, завтра мост, а с той стороны – Андрюха трактор у зятя взял, уже делает. Иначе нафига же, скажи мне мой юный рыцарь, он у нас дипломированная тракториста?

Говоря, он жестикулирует плавно и сдержанно, подобно эксперту на экране. Будто не было хитроватых «понаедут» и «развезёт», и Ваня все годы не сомневался, что придёт время, и он изберёт этот единственный из возможных путь.

Мы входим в лес, начинающийся у крайнего дома. Плотный сосняк, смыкаясь над дорогой, образует тоннель. Я давным-давно сюда не ходил и, ступая по дороге, вынутой с полки веков, с интересом наблюдаю ещё одно зеркало, которое умеет отражать не только прошлое, но и будущее.

Бор прозрачный, почти без подлеска. Белый мох облегает землю, как простыня. Так как стволы отстоят далеко, то изгибы местности просматриваются вглубь на сотни метров, и я легко представляю, как по верéтьям волнуется рожь. Сцепленный корнями грунт твёрд, и лесная дорога течёт непреклонно. В некоторых местах она, правда, делает свежий извив, но и тогда нельзя с Димкой не согласиться, что бурелом на старом ходе было бы разбирать гораздо сложней. В других местах лежат кучи иссхоших до картонного состояния веток, и я снова киваю автору: жечь их в этом лесу было б опасней, чем оставить вот так. Через доставшиеся от праотцов канавы для дренажа ведут бревенчатые настилы, пеньки от кустарника на колеях аккуратно срезаны «в ноль», и я на миг обретаю возможность воспринимать сознанием другого: как нарастает из чащи рычанье мотора, как показывается из-за поворота машина и, нарастая, уверенно приближается к нам.

От удивления я, конечно же, забываю пересчитать, но, кажется, пришла все. Из-за оврага слышен рёв трактора, а здесь суровый и даже сердитый Саныч организует ручную работу, внося в скупую лесную почву животворный исконный мат. Андрюхина жена, полная диабетница Нина, собирает граблями срезанные траву и кусты, каждую минуту останавливаясь, чтобы вытереть пот с лица. Неуклюже, как пухлые дети, работают Семён и Тамара. У него лицо искажено некрасивой судорогой – настолько он отвык от физического труда, а у неё вид мышино-испуганный, как когда работают из-под угрозы. Пенсионерка Маша с многочисленными взрослыми и не очень детьми и внуками собирают ветвьё по кучам и заводят костры. Ваня с Сергеем, бывалые моряки, одну за другой валят полувековые сосны на сваи, а другие, которых я знаю похуже, кто обрубает сучья, кто корит стволы или стаскивает кору. Взрослые сосредоточены и растеряны, и дети, копируя их, выглядят скорбными стариками. Но больше всех меня поражает песоченный-перепесоченный «охотник Кирюха». Трезвым я его тоже не видел ни разу. Ну а что, раз «охота» – единственный способ отдохнуть от жены. Так вот к концу рабочего дня у меня расширяются глаза и вылетает неприличное слово, когда я понимаю, что бледнолицый и прилично одетый человек, руководящий семьёй – это он.

Всё происходит почти по пророчеству Вани. Два дня уходит, чтобы расчистить ход и обзавестись бревенчатым мостиком. А за оврагом, где дорога поднимается в гору, и на лꞻхте обнаруживаются старые придорожные канавы, нам приходится потратить ещё день, чтобы расчистить эти, да ещё перпендикулярные, по которым отцы отводили воду к реке. В эти же сроки укладывается и трактор. Андрей, профессионально управляя «семьдесят пятым», методично снимает грунт до брусчатки, переваливая его за канаву, а затем подчищает её.

Угу: почти вся дорога оказывается выстлана заводским кирпичом, обожжённым и с клеймами. Клейст и Шнитке ли, чтоб ездить друг к другу, организовали себе красоту, местное ли «нищее» мужичьё? Но факт, что, когда мы, закончив, возвращаемся к дому, то идём по коричнево-красной, очерченной канавами и столетними липами дороге и чувствуем, что жизнь никогда не уходила из этих мест.

День долго для нас не кончается, и за Андрюхиным домом, разгоняя тьму, пылает гигантский костёр. Забыв про страх, люди отмечают дорогу, а позже кричат, обнимаются, когда из леса нарастает рычанье мотора и внедорожник Серого въезжает в деревню, везя пищу для всех.

Дорогу не заваливает и не размывает. Никто к нам не припирается. И даже в самые «отпускные» времена у домов стоят много три-четыре машины, так как из города путь через реку гораздо быстрей. Любуясь по сторонам, я иду по воскресшему тракту: сквозь кирпич пробиваются нежные побеги берёз и вездесущие одуванчики. Светит солнце, и по жнивью бежит сверкающая волна. Слышен отдалённый скрип верёвки на переправе и зажиточно скрежещут пилы. Мне так тепло и спокойно, что я даже перестаю видеть стволы, стоящие между руслом и мной.

И, взойдя на гору, я долго наблюдаю, как выходит из-за поворота и за другим поворотом теряется несущая чёрные воды река.

Лица

В глазах рябило от белых полос. Бежал, съёжившись и не глядя. Конечно, слышал, как тронулись машины и устремились к нему. Но не здесь – в другом мире. Так что если бы на пешеходный переход не кинулась женщина и не преградила поток, то, конечно же, сбили. Вот только благодарности не возникло даже и к ней: да потому, что лучше! лучше было бы, если сбили.

Миновав переход, поспешил внутрь квартала. Страшно хотелось пить, но воды не было, даже луж. Всё покрывал слой талого снега, и мимо тянулась эта склизкая масса, а в ней ноги, стыки поребриков, бетонные урны и мёрзлые палки кустов.

Наверх уже не смотрел. Мир состоит из ног – вот было открытие. Оба дня, в панике и в пустоте блуждая по улицам, заглядывал в глаза, но люди не реагировали и проносили пустые лица. Раньше их руки тянулись, и от взглядов теплело внутри. Но это когда был с Хозяином. Тот, без сомнения, был велик, и всё-таки осознание было мучительней жажды: сам по себе никому не был нужен, а все любили Хозяина и выпускали из лиц приятное, лишь чтоб сделать приятно ему.

Уже подбегал выходу из квартала, когда послышался свист. И было что-то такое в этом слабеньком сипе, что тело само замедлилось, а голова повернулась на звук.

Стояли три женщины: пожилая, помоложе, и почти что ребёнок, и старшая, в серой с синими переливами куртке, вытягивая губы, подзывала его.

Он подошёл, напряжённо вглядываясь в лица. Странно: каждое по-своему, но все были обращены на него.

– ОАоУы! – Протяжно произнесла средняя, наклоняясь, продлеваясь, охватывая. – ЫоэАаАии?

А младшая, засияв вместо солнца, схватила уже по-настоящему – стала гладить пушистой варежкой по голове. Старшая была обращена как-то наоборот: внимала, но как бы пытаясь избавиться. И хвост автоматически, как в той жизни, мотнулся, а впрочем тут же застыл, так как она, нахмурив брови и как-то неестественно посерев лицом, стала оглядываться, кого-то ища взглядом.

Её хмурость, было видно, шла от не злобы, а как когда недовольны, что что-то происходит не так, и когда он понял, что «не так» именно с ним происходит, то впервые за последние дни стало тепло.

– уоэЭаои? оЭиаЭ, ааэА.

Оглядевшись, попыталась старшая отказаться, но:

– АААА, АА АА!

…подпрыгнув к ней, ребёнок зазвенел и:

– Аа! УоЭо? УоиаоиО!

… прожурчав, запретила средняя. (Звук её голоса истинное наслаждение доставлял.)

Обе смотрели на старшую с таким несогласным ожиданием, что и он перевёл глаза. Взгляды встретились, и он заглянул, а заглянув, конечно же согласился: принимать за другого ответственность нелегко. Но ведь он уже знал, что вокруг происходит. А раз так, то понимал, что шанса другого нет. И – никогда! никогда бы не поступил так прежде, но тут – сделал в её направлении шаг…

– Э уАэоА…

Отразив, лицо у Главной вдруг стало рыхлым и потемнело ещё сильней, а борьба стала настолько волнительной, что он даже забыл о жажде.

– оэОэоАу! АоОоао…

Она вдруг оживилась, и оживление тут же распространилось на всех. Маленькая принялась подскакивать: «э А! э А! э А!», а у средней из-за облаков глянуло солнце, и она стала оглядываться вслед за Главной, помогая искать ответ.

Чувств исходило так много, что он просто не мог их вместить и, хоть стыдно было, но пританцовывал.

Наконец, привлечённая взглядами, остановилась одна из прохожих. И вот оно, вот: по нему она скользнула так же безлико, а от взгляда на старшую её брови нахмурились, и она переняла всё волнение той. 

– О оэА. иаоу? – Гудела Главная, её поглощая. – аооэАиэи, Аэээа. оОаоиииАа, А? аОэ… иАоаО. А! ааАаиэаИэ, А?

– О оэА… аоу!… – В тон подвякивала прохожая. – ауэааЭы!

И вдруг, расширив глаза и пыша содействием, зачастила:

– Аэо уоаА!

– оА? – Взмахнув руками и тоже отразив её лицо, произнесла Главная. А потом поняла: – эиаЭао, оаОоо!

У средней последние тучки с улыбки ушли и глаза так заискрились, что ему стало жарко. А у младшей лицо, наоборот, вмиг покрылось таким слоем несчастья, что он, хы-хы, выпустил на свободу язык.

Главная же вмиг стала серьёзной: взялась за ответственную работу.

– ИэОоИ!

Отрезала она на упрашивания ребёнка, и, раскрыв сумку, вытянула тонкую верёвочку, из тех, что отзвуком дома шуршат. Он уже понимал, что всё решено, но когда младшая обняла его за шею и стала оборачивать этой самой верёвочкой, то в груди наступила такая жара, что он лизнул её сначала в лицо, а потом в руку. Когда же она потянула его за этот тонюсенький поводок, то он почувствовал, что от счастья и вообще может лопнуть, и, извинившись, подтянул её к кустику.

Чувство стало точь-в-точь, как когда-то. И от внутренней довольной жары точно так же начал вываливаться язык. Правда, он был сух и жёсток, словно кто-то неумный песка нализался, и, дыша, Пёс постоянно давился и кашлял, зато в остальном всё происходило, как в заветной мечте.

Он гордился, что не унизился, её достигая.

Пёс твёрдо помнил список, о чём невозможно просить.

Идя не один, он чувствовал, как возвращается былая уверенность. Что-то очень крепкое, но совсем не верёвочка, привязывало его к этим женщинам. Это походило, как если не умея остановиться, он стремился в них с длинной обледеневшей горы. От бодрости глаза уже и вверх начинали посматривать, и вот странно: лица прохожих вновь казались не настолько пусты.

А его женщины, меж тем, обсуждали его судьбу и хвалили его достоинства.

– оэоааоА? ииэаоаыуИи… АО… ООе! Ооооаиуаи…

Взволнованно говорила Главная, и вдруг опечаленно качала головой, так что Пёс, чтоб её поддержать, начинал ступать аккуратнее.

– уЫоиаоаэ! Ааоуы! ааооиоаээАа!

Отвечала, улыбалась ей, средняя, и он тоже улыбался в ответ.

А девчонка, звеня от излишней любви, всё частила:

– АА! УА! АА!! АА!!

И Пёс, хотя ему, конечно, и не очень был приятен её сверлящий голос, вежливо двигал хвостом.

Шли долго, но, наконец, преодолев другой опасно ревущий перекрёсток, приблизились ко входу в ярко-синее здание, откуда остро пах чужой страх. У девчушки напряглась рука и увлажнились глаза, словно она этого для него не желала, и у него забилось сердце, а ноги стали проваливаться, как будто горка кончилась и начался рыхлый снег.

Но:

– эОааэи!! – Заметив, средняя обогрела глазами и опять охватила… – эоэАа! ыуоАиао…

…и от её жеста, лица, от её голоса, чарующего и нежного, волнение его окончательно оставило, и он продолжил скользить.

Ну и да, когда внутрь вошли, ему сразу припомнился запах. Он уже бывал в таких помещениях, и ничего то плохого не происходило. Вдоль стен были сидения, а в них люди с вежливым зверьём на руках. Откуда-то из глубины доносилось копошение сытых, спокойных, и сразу же стало хорошо, когда представил, как это: не несёшься, куда неизвестно, а возишься потихонечку в уголке.

Около стойки, за которой высилась местная Хозяйка, располагалась огромная ёмкость с водой, и он уставился на неё, помня про стыд, но вряд ли собой управляя.

Главная, тем временем, подошла к Хозяйке и стала торопливо и взволнованно, как и всегда, давить на неё:

– Ауэ! оыоАуаы ооуаоАиоаоаижо? уаоуоаЭ? А?

Он понимал, о ком разговор происходит – обе то и дело поглядывали на него, и от этого… но вдруг, пространство перед носом сгустилось плотным, сладким, сводящим с ума ароматом: это Милая поднесла наполненный до краёв белый стакан.

Забывшись от счастья, чавкая, как щенок угорелый, он выдул всё в миг, пытаясь даже дохлебнуть на лету, когда рука уже удаляла пустой стаканчик от морды. И даже опомниться не успел, как Богиня одарила опять.

От благодарности вообще-то хотелось повыть. Но он старался ограничиться взглядом. Зато вот когда допил, то как же он руку то её исцеловал! А как она тихо смеялась! Причём, Малышка, не снаружи, а изнутри.

Напившись, он снова обратил внимание к Главной. И там что-то страшное шло: его сразу сжало. Девочка стояла подле неё с растерянным видом и еле заметно порывалась то в одну, то в другую сторону, словно мечтая уйти. А она сама, хоть и не ругалась, но была явно раздражена. И всё потому, что рядом с ней теперь стояла другая, местная Главная, с лицом точь-в-точь как у тех, которых не волнует ничто.

Безэмоционально, но изнутри рыча, она отказывала пришедшим за помощью:

– ыэОоаэоыыоэааАыа!

– оаиаооиоои оЭа?… оээ?…

Защитно, но посерев до грохочущей ярости, так, что фиолетовая сетка выступила на щеках, убеждала ту его Главная. Но:

– Э. аиоаыэоааэ.

Та Главная удалилась, окончательно отказав.

– аэоэ … – С обидой оглядываясь вокруг и словно ища поддержки, произнесла его и: – уыАуэаиэ… уоАэоаыоэи! – продолжила уже другим, миролюбивым тоном, обращаясь к Хозяйке.

Та присутствовала при разговоре как будто упираясь о стену: глаза книзу и что-то не пускает её. Но, услышав это обращение, снова встряхнулась и высвободилась, быстро-быстро произнеся:

– ооАаау! Э-Э-Э! А оау-оау!

И кинулась вглубь помещения, вернувшись с новенькими ошейником и поводком.

Главная попыталась что-то ей возражать, но вдруг изменилась в лице, выпустив на миг тряскую старость, и стала вытирать капли с лица. Потом потянулась к Хозяйке, и они обнялись.

Пёс взволнованно переступал, не зная, куда деться от этой заботы. Ему было и радостно, и неловко, что столько эмоций окружает его.

– ОаиэуэыэуиыАу!

Воскликнула Главная, когда вся их четвёрка дружно выходила из здания. Младшие откликнулись одобрительно, и Пёс помахал хвостом.

Одетый в новый ошейник, он чувствовал себя полноправным и, распрямив плечи, торжественно выступал рядом с Мелкой, уже понимая так, что теперь это как бэ его обязанность – за нескладёхой следить.

Наверное, впервые после того дикого, сведшего с ума взрыва, когда мир превратился в опасную гонку, он мог неторопливо оглядеться по сторонам. Была оттепель, и воздух наполняли влажные запахи песка, прелой земли, крупной соли. Звенели птицы о скором тепле, и пространство до самых звёзд было наполнено сопящим дыханием города.

Они шли медленно, словно не зная куда. И старшие постоянно останавливались, чтобы поговорить с кем-то по телефону. А Мелкая, хотя и держалась как за драгоценность, за поводок, но лицо её было неподвижным и бледным, и рот при каждом звонке всё тянулся книзу, так что и любой более-менее смышлёный Пёс понял бы, что кончено далеко не всё. Впрочем, это не слишком его волновало. Он чувствовал, нет, знал, что плохого с ним не произойдёт. Это была Семья, и пусть он знал их недолго, но готов был сделать всё для каждой, так как знал, что каждая сделает всё для него.

Потом они ненадолго остановились, и Любимая зашла в магазин, выйдя с шуршащим пакетом. От знакомого сыпучего звука подвело желудок – он и про голод вспомнил, – но на улице, конечно, не стали кормить. А вместо этого Чудушко несколько раз его сфотографировала, и, остановившись у фонарного столба, что-то долго рисовала пальчиком на экране.

Шли, останавливались, и шли снова. Любимая всё звонила, а Главная, пусть и с меньшей энергией, но продолжала останавливать встречных, задавая вопрос. Мелкая же… Ох, Мелкая… Она всё это время играла с ним, забирая оставшиеся силы. Но Пёс, конечно же, подчинялся: последнее ж дело – ребёнку в радости отказать.

А что до всех, то вот это то и совсем было ему безразлично. И он спокойно посматривал на лица, какие-то из которых светились простором, а другие темнели, словно перед грозой. Так и должно быть – вот было открытие. Любовь оказалась то, что только со своими найти можно.

Шли, шли… А впрочем, всё как во сне уже было. И когда врастали в кирпичный дом, и расцветали в лифте, и на лестничной площадке рисовалась подстилка по волшебству, и подбегали миски с водой и кормом, и сила в него струилась, то он чувствовал такое опустошение, что даже не мог определить, всё это ещё там происходит, или уже здесь, где он куда-то фиолетово-зелёным пятном. несётся

Хозяин строго выговаривал, похлопывая, по своему обыкновению, между ушей. И хотя лицо тоже пыталось строжить, но было понятно, что тот волнуется не меньше его. Вот только рука почему-то всё удлинялась, а Хозяин удалялся, и Пёс нервничал всё сильней, не умея понять, почему ноги мелькают словно у сороконожки, а он всё равно отстаёт. А!!! Вот! Ага… Это же злая Главная держала за хвост и мешала бежать к Хозяину. Пёс, сам испугавшись, оглянулся и оскалился на неё. Но в её огромной руке оказалась палка, и он растерялся: ну а чего, вправду кусать? Но та и сама испугалась прежде него: затявкала маленьким нервным пёсиком, засуетилась, шкрябая стены, зацокотали её коготки, всё ближе, ближе, хлопнула дверь, и он, приоткрыв глаз, увидел кусочек подстилки и Семью, одетую в уличное.

Он очень обрадовался, что сон, а ещё услышал: «Гулять», и стало так вообще хорошо, что он, улучив момент, лизнул Любушке тёплую солоноватую руку: ну а и вправду, кто ещё мог прогулку выдумать, кроме неё. Но Мелкая всё равно увидела и подставила руку. И он вздохнул, так как выходило неловко, но всё равно не смог пересилить себя и отвернулся, для вежливости, правда, нюхнув.

На улице было темно – всё поблескивало переливами серого, – и поэтому когда от стоявшей неподалёку машины отделилась фигура, то он сначала по движениям оценил, что она безопасна, и только через секунду ноги перестали служить. Припав животом к земле, извиваясь и чувствуя, что от счастья хвост вот-вот оторвётся, он смотрел как… Хозяин!.. подходит!.. к нему!..

Лицо у того было точь-в-точь как во сне: строгое, но взволнованное, и залаяв, а точней – заскулив, Пёс бросился, вырывая поводок из слабых рук девочки.

Вился. Утыкался лбом в ноги. Припадал на задние лапы. Пытался подпрыгнуть, лизнуть. И всё хотел выдавить из себя что-то осмысленное – ну, блин, должна ж проявляться порода, – но не мог: ни голос, ни тело не слушались, и чувства вырывались как сдавленный прерывистый визг.

Отведя к машине, Хозяин поднял заднюю дверь, и он привычно прыгнул в багажник, где дожидалась Старая Подруга. Он и её (подруга ж, чего там) тоже лизнул для проформы, но это, как всегда, вышло боком: она удивилась, и с такой силой чихнула, что Пёс, отпрянув, ударился затылком в стекло.

Поглощённый эмоциями, он не очень-то наблюдал, что делает там Хозяин, и что Семья, и на каких чувствах объясняет ему. И только когда машина тронулась, Пёс увидел сквозь стекло поблескивающие серые лица. Всё минувшее вспыхнуло, и он отрывисто взвизгнул, а потом стал приставать к Старой Подруге, которая как обычно, то есть как кобыла от надоедливой мухи, отбрыкивалась от него.