Тимур КЕРИМОВ. Море и маяк

Рассказ / Илл.: Художник Андрей Яковлев. Маяк Фесткингудда у мыса Старостина. 1961. Мурманский областной художественный музей.

 

I

«И что же это за сюрприз такой?» – думала Марина, когда ехала из Москвы в Мурманск к своей подруге Соне. Наверное, Марина вообще вряд ли бы согласилась поехать в такой отдаленный северный город, да и к тому же так срочно, как этого требовала подруга. Но слово «Сюрприз» всегда действовало на нее магнетическим образом, да и она сама очень соскучилась по Соне. Карты сложились, и поэтому Марина в задумчивом ожидании слушала стук колес, свесив ноги с неудобной плацкартной полки.

Соня встретила ее у выхода с вокзала, и, после долгих обниманий, подруги двинулись по городу, громко разговаривая и перебивая друг друга в надежде как можно быстрее рассказать о своей жизни.

– Сонь! А что за сюрприз-то? – постоянно спрашивала Марина.

– Узнаешь, узнаешь, чуть попозже! Не хочу сразу говорить.

На самом деле про Мурманск от своих знакомых Марина слышала лишь негативные отзывы, что якобы город все стараются покинуть, что люди тут злые, северные, пейзажи хмурые… Ну да, может быть, про пейзажи в какой-то степени они были правы: до въезда в город – все грузные горы, холмы, пригорки, снежные комья, отблескивающие серостью, и в городе как будто бы все время пасмурно. И несмотря на изредка появляющееся солнце, всегда складывалось ощущение, что ты ходишь в темных очках.

Подруги поужинали в ресторанчике на площади Пяти углов, а затем пошли к Соне домой. Там, на маленькой хрущевской кухне, Соня разлила по кружкам чай, села за стол к Марине и, откинув прядку своих рыжих волос, наконец начала:

– Ситуация такая: ты же профессионал. И даже побольше чем я. Так вот, ты подменишь меня на моей работе!

Возникла пауза.

– Подменю… На работе?.. – Марина понадеялась, что ей послышалось.

– Ну да, выпускной класс. Две недельки им преподаешь декоративную композицию. – Соня ехидно улыбнулась. – А чего? Тебе такое несложно. Мне просто нужно срочно уехать к бабушке в деревню, помочь, я обещала. А отпуск взять не могу уже.

Такого Марина, конечно, совсем не ожидала.

– Ты серьезно?! Я… я не преподавала никогда. Нет, ты смеешься что ли?

– Вот такой вот сюрприз, ха-ха-ха. Я специально тебе сразу не сказала, а то вдруг ты не выдержала бы и обратно прыгнула в поезд. Нет, правда, очень нужна твоя помощь. Больше некого попросить.

Пришлось согласиться. Марина никак не могла отказать подруге.

Жить эти две недели Соня разрешила у нее. Да еще и предложила, чтобы к Марине приехал Витя.

– Тебе так легче будет, пускай приезжает. Поддержит, да и вдвоем сможете побыть.

Соня еще в школьные годы часто предлагала какие-то безумные идеи. Но такого Марина даже предположить не могла.

Весь следующий день они провели, гуляя по Мурманску, и Марина, конечно же, не унималась с вопросами о том, про что ребятам рассказывать, какие задания давать, ведь в Суриковке, которую она закончила, не было никаких педагогических предметов. Но также у Марины проскакивали и тревожные, довольно наивные вопросы: «А как ты договорилась?», «Там начальство нормально отреагировало?», «А ученики какие, спокойные? Точно?» «А мне ничего за это не будет?». На все эти вопросы Соня отвечала, конечно, положительно и, наверное, даже слишком хорошо, якобы все будут только рады, да и для учеников некоторое разнообразие, и т.д., и т.п. Марина безумно переживала, но ничего сделать не могла, ведь она уже согласилась.

Вечером Марина проводила Соню до вокзала и там же встретила приехавшего Витю. Накануне тот, конечно, будто бы ни секунды не сомневался и сразу же после предложения Марины купил билеты.

А со следующего дня уже должна была начинаться эта многообещающая неделя…

И вот она началась.

«Вроде как повезло», – показалось Марине, когда она на следующий день подходила к студии. И вправду: новое, по форме напоминающее трапецию оранжево-белое здание, а внутри – высокие потолки, белые, обставленные картинами и исписанные цитатами на новый манер стены. И на вахте ее встретили с улыбкой, даже уборщица, выжимающая серую тряпку, улыбнулась девушке. Вахтерша сказала Марине ожидать учителя здесь, в вестибюле. Девушка присела на милый оранжевый диванчик, оказавшийся довольно жестким, и задумалась.

Учительницу Марина наконец дождалась: из-за угла вышла высокая, с пухлыми губами и косившим левым глазом Галина Юрьевна. Встретила она Марину довольно беспощадно:

– Сообщила о тебе все твоя подружка. Будешь в том кабинете. В сто втором. Сменная обувь, ключ на вахте, журнал там.

– Спасибо.

«Ну ничего, пара недель – не год. Не на работу же я к ней».

Ей дали взрослых учеников – детей, которые уже пережили свой пик подросткового возраста. С такими работать одно удовольствие. Ребята встретили Марину заинтересованными и, как ей показалось, даже уважительными взглядами, а когда Марина заходила в класс, веснушчатая девочка с улыбающимися прищуренными глазами даже встала со своего места, и за ней вскочили еще несколько учеников. На первых уроках в классе стояла чуть ли не мертвая тишина. Марина сильно удивилась такой внимательности подрастающего поколения, и уже на втором занятии она практически перестала волноваться и прокручивать у себя в голове, что будет говорить дальше.

На фоне этого спокойного и удобного коллектива сильно выделялся Антон Круглов. Он всегда, что странно, опаздывал на две-три минуты, с шумом распахивал дверь и радостно, звонким и в то же время басистым голосом восклицал:

– День добрый!

Круглов с грохотом отодвигал стул, ярко улыбался, доставал из рюкзака карандаши, краски, плюхал все это на стол и садился. Его длинные черные волосы были собраны в косичку, и от резких движений его коса характерно болталась из стороны в сторону.

В общем, Марине он сразу показался каким-то странным.

Обычно в первую часть занятия ребята рисовали всяческие узоры, которые еще до урока были старательно вычерчены Галиной Юрьевной. Она, к радости Марины, больше ничего особо не делала: позволяла девушке рассказать материал, а после добавляла что-то от себя, чтобы ученикам было яснее. Далее Марина давала ученикам конкретное задание и потом проходила по рядам и наблюдала, как у кого получается. Круглов постоянно оглядывался по сторонам, кому-то что-то шептал или, что было чаще всего, сидел с чуть наклоненной головой, тупо уставившись в одну точку. А если у него и появлялся энтузиазм, то рисовал он не совсем так, как показывала Марина: то дорисовывал дополнительные линии, то делал узоры симметричными.

А на второй половине занятия Марине поручено было давать полную волю ученикам и позволять им рисовать то, что они решат сами. Все каждый раз рисовали разное: кто горы, кто дворы, кто многоэтажки, а кто персонажей из аниме. Один только Круглов из раза в раз рисовал одно и то же – море и светящийся вдалеке маяк. Он все пытался подобрать нужный ракурс, длину маяка. В эту часть занятия мальчик весь переменялся, он словно расцветал: вертел рисунком, смотрел на него с разных сторон, усиленно вырисовывал тени, медленно, с чувством водил кисточкой по бумаге и часто подбегал к Марине:

– Марина Викторовна, как?

– М-м… Очень неплохо, – улыбалась девушка. (А рядом сидящая Галина Юрьевна фыркала.) – Правда, надо бы со светом что-то решить. Маяк же вдаль направлен, вперед светит. А у тебя тут он вниз, в волны…

– Да? – Круглов еще раз посмотрел на рисунок. – Обязательно?

Марина засмеялась:

– Вообще нет. Ты ведь автор.

– А вы бы исправили?

– Ну, я бы да.

Круглов кивнул и с серьезным видом ушел на свое место.

– Я бы, я бы, – после занятий снобствовала Галина Юрьевна. – Что такое я бы? Если спрашивается обязательно ли, нужно отвечать обязательно! И только. Они должны смотреть на тебя как на преподавателя, а не как на подругу. Иначе что ж будет-то? Старайся, старайся. Закрыли рты, открыли альбомы! Вот тебе и формула.

– Угу, – кивала девушка, а про себя думала: «На кого же он похож?..»

После занятий Марину встречал Витя, и они вместе шли в ставшую почти родной Сонину квартирку.

– Ну как ты?

– Прекрасно! Знаешь, они такие тихие. Я даж не ожидала! Прямо слушают, стараются…

Потом Витя, уже поужинавший, долго сидел за столом и смотрел, как Марина ест карбонару, а когда дело доходит до конца, тщательно смачивает каждую макаронину в соусе.

– Ну что, а где же слова благодарности за великолепный ужин?

– Спасибо.

Марина знала, как Вите на самом деле было непросто принять решение поехать с ней на две недели в другой город, хоть тот об этом и не упоминал. В родной Москве его ждали друзья, излишне заботливые родители и, что самое главное, любительская футбольная команда. Живя тут, Вите приходилось пропускать тренировки.

Марина постоянно спрашивала:

– Но ты уверен, что это нужно? Послушай, я бы могла и одна тут.

– А там мне было б еще хуже.

– Почему?

Витя молчал.

– Ну вот так. Хочу быть с тобой.

«Хочу быть с тобой», – нежно крутилось в голове у Марины, она улыбалась и кратко целовала Витю в лоб.

Мурманск был совсем не похож на столицу. Девушка могла провести одну, да и то довольно вялую ассоциацию – с Санкт-Петербургом. По ее словам, оба города были «депрессивные, что ли». Но спустя несколько дней она быстро свыклась с Мурманском, с его серыми, односложными горно-холмистыми пейзажами. Вечером, после Марининой работы, они с Витей часто гуляли по длинным ломаным проспектам, ходили на показанную Соней площадь Пяти углов и ужинали в маленьких ресторанчиках то на проспекте Ленина, то на Кольском.

– Какой тут шарм, – Марина вглядывалась в горящие окна серых многоэтажек.

– Да, но как будто спальное все, сонное.

– Ха-ха, в этом же и есть вся атмосфера!

– Не знаю, не знаю. В Москве-то пободрее. Человеком себя чувствуешь.

Но несмотря на это, Витя все равно гулял с девушкой и на все ее предложения пойти куда-то молча кивал и улыбался.

Первые пять дней занятия не вызывали особенных сложностей у Марины. Но в последнее время девушка стала замечать, что Галина Юрьевна начала все чаще вмешиваться в учебный процесс:

– А у тех что? Вон галерка сидит, она ж не делает у тебя ничего! Что ты уселась?

Эта самая галерка, поначалу незаметная, буквально за несколько дней превратилась в настоящий очаг зла. В нее включались три пацана, среди которых был и Антон Круглов. Они вечно шушукались, перекидывали свои листы на чужие мольберты, пририсовывали что-то друг другу.

Марина подошла к ним.

– Ребят, покажите, что у вас?

У Троицына листы были полностью перечерканы, а у Круглова и Спицына они были совершенно пустыми.

– Но что же вы… – начала Марина и неловко потерла руки. – Что ж вы ничего не делаете?

Ей никто не ответил.

– Но а… – снова попыталась она. Но звон тишины и ехидные взгляды мальчишек убили в ней всю уверенность. Она опустила глаза.

И тут раздался спокойный и уверенный голос Круглова:

– Да расслабьтесь вы, Марина Викторовна, че уж тут.

Марина совсем не ожидала этого услышать, еще больше растерялась, развернулась и ушла обратно, не к месту бросив:

– Работаем!

После занятий Марине пришлось остаться помогать Галине Юрьевне с уборкой кабинета, а заодно и выслушивать ее длиннющие лекции о том, какая Марина молоденькая и что из-за этого совсем не знает, как нужно обращаться с учениками. Что нужно на них поддавливать, постоянно показывать свою власть и т.п., и т.п…

Всю дорогу до дома Марине вспоминался Круглов со своими серыми глазами и ехидной ухмылочкой. «Ведь все остальные молчали! А у него хватило наглости еще и успокаивать меня тут!»

Вернувшись домой, Марина быстро поела и почти сразу же легла спать, несмотря на долгие расспросы Вити.

– Да что случилось?

– Ничего, ничего. Устала… Задолбала эта училка… «Жестче, жестче с ними!» А как?..

– Да, – Витя потрепал Марину по волосам, – ты ведь у меня миленькая, как же тебе жестче-то?

– Да ну тебя! – отвернулась Марина.

– Да ладно. Я же так, любя…

На следующий день повторилось примерно то же самое. Марина это объясняла себе так, что, видимо, ребята почувствовали безнаказанность и поняли, что им ничего за это не будет. И что же тогда делать? Кричать? Ну да, громкий возглас Галины Юрьевны «Молчать!!!» и правда иногда спасал. Но Марина никак не могла почувствовать, как кричать? Вот именно КАК? Ей казалось, это очень сложно, закричать, чтобы не звучало невпопад, чтобы в этом было хоть немного убедительности, силы.

«И неужели так будет всегда?» – Марина лежала на кровати и думала, отчаянно теребя подушку. Ее, может быть, и успокаивала мысль о том, что она только начинает вливаться в преподавательскую деятельность и что у всех с первого раза ничего не получается. Но ее больше всего поражало то, что шумят именно эти трое, что вся остальная группа ведет себя более или менее прилично, а эта троица откровенно издевается над ней. И к тому же девушку добивала мысль о Галине Юрьевне. Что она скажет Марине в следующий раз и как презрительно посмотрит своим косящим глазом?

Тут Марина не выдержала и вскочила на кровати.

– А вот я возьму и заставлю их убирать! – крикнула она. – А?

– Ну да, попробуй, – отозвался Витя.

– А как это сделать? То есть мне как бы подойти к ним и сказать типа: «Все, сегодня вы остаетесь и убираете кабинет». Правильно? Погоди, а может, мне сначала замечание им сделать, а если уж повторят, то тогда пусть точно убираются, да?

– Да-да…

– Но с другой стороны, они ведь догадаются, что я это задумала, будет тоже не очень. Нужно вот как-то спонтанно. Как?..

Марина жаждала жесткого, уверенного ответа, хотя вроде бы и сама знала, что ей нужно делать. Она понимала, что нужно попробовать быть жестче, пресекать любые попытки ребят болтать; но ей безумно захотелось услышать это от Вити. Ей хотелось, чтобы Витя говорил с ней, говорил как можно больше.

Но Витя молчал. Просто молчал и наивно пожимал плечами.

На следующий день, пока Витя еще спал, Марина уже подходила к крыльцу школы. Сильнее обычного она толкнула дверь. На вахте ей сообщили, что Галина Юрьевна не придет.

– Заболела? – Марина подняла испуганные брови.

– Ну да. Но сказала, чтоб вы провели занятие сами. – Вахтерша передала Марине вчетверо сложенный листок, на котором был кратко изложен план занятия.

Марина чуть было растерялась, но тут же у нее в голове возникла мысль: «Это шанс! Она надеется, она доверила мне!»

Сегодня объясняла материал она медленно, отчеканивая слова, нередко делала паузы и в два раза чаще обычного оглядывала класс. «Закрыли рты, взяли карандаш», – на всякий случай, как заклинание, повторяла она. Все тело ее было напряжено, особенно пальцы рук: средний и большой часто соединялись и скользили друг по другу. Чуть ли не после каждого предложения Марина вскидывала взгляд на галерку и, сильно щурясь, внимательно рассматривала Круглова и его товарищей. Убеждаясь, что они сидят тихо, она чуть успокаивалась, и голос ее ненадолго становился мягче. На удивление, сегодня ребята вели себя действительно хорошо. В классе стоял общий шелест листов и шуршание карандашей, но шепота или тихого смеха Марина, как ни старалась, услышать не могла. «Что изменилось?» – постоянно спрашивала у себя она. Со временем это ее не то чтобы перестало радовать, но даже начало раздражать: ей все хотелось применить свою строгость, но как, на кого?

Всю свою злобу Марина направила на галерку. На ту ужасную и неблагодарную часть учеников, которая позволяла себе мешать уроку. Внутри Марины часто возникал импульс дикой злобы, и в этот момент она метала свой взгляд то на Круглова, то на Спицына, то на Троицына. В один из таких импульсов взгляд Марины резко соединился со взглядом Антона. Круглов будто бы почувствовал все, абсолютно все, что в этот момент испытывала Марина, и впился глазами в девушку. Нет, он не улыбался, не подмигивал, он просто смотрел. Глубоко. Внимательно. Долго. Марина резко увела глаза в сторону. Ее щеки тут же покраснели, а изнутри стал жечь необъяснимый стыд и желание что-то сказать. Что-то такое, что могло бы ее оправдать. Но оправдать за что? Почему? Ей самой было непонятно.

После занятия Марина убирала класс одна. Она открыла окна. Свежесть медленно начала заползать в аудиторию, и ветер зашуршал шторами. Темнело, один за другим включались фонари. Марина полила цветы, сдвинула парты и расставила стулья. Потом некоторое время девушка сидела в тишине, дожидаясь, пока проветрится аудитория, а затем вышла из класса, заперла дверь на ключ и двинулась по длинным пустым коридорам к выходу. Никого в здании почти не осталось, разве что уборщица, гремевшая пустыми ведрами, охранник и несколько учеников, видимо сдающих долги. Марина направилась в гардероб. Она издали начала искать свою куртку и наткнулась на подростка. Он сидел на корточках в самом левом отсеке гардероба, поворачивал голову то вправо, то влево и водил руками по полу, видимо ища обувь. Это был Круглов. Да, Марина не могла ни с чем спутать его длинную черную косичку, которая нервно прыгала из стороны в сторону всякий раз, когда Антон поворачивал голову. Марина снова ощутила то, что было с ней сегодня. Ужасное чувство стыда и недоговоренности заставило ее быстро уйти вглубь раздевалки. Она начала одеваться, а затем поняла, что лучше будет дождаться, пока Круглов уйдет первым. Встала, не двигаясь. Затем поняла, что это может показаться странным, и все же продолжила одеваться, но теперь уже значительно медленнее. Осталось застегнуть пальто, и она была готова. Но Круглов все не уходил. «Ужасно…» Пуговицы будто сами просились в петли и как назло быстро, даже как будто быстрее обычного проталкивались длинными пальцами. Надевать уже было нечего. Постояв еще несколько секунд, Марина нетерпеливо двинулась к выходу, решив быстро проскочить мимо Круглова, но, открывая дверь, услышала догоняющие шаги. Она вышла на улицу и сразу же достала телефон. Круглов появился из-за ее спины, тоже достал телефон и пошел прямо, как ни в чем не бывало. «Не заметил». Марина замедлила шаг, а Круглов резко развернулся, улыбнулся и посмотрел прямо в ее глаза.

Смотрел он внимательно, чуть наклонив голову. Его серые уверенные глаза были широко открыты, будто бы он чему-то удивлялся, и из-за этого особенно становились видны его необычайно длинные ресницы. Марина тут же обратила на них свое внимание и неосознанно зачем-то стала пытаться отследить в них малейшие движения. Но нет, ресницы ничуть не дрожали. Они смотрели на нее так же уверенно, как и глаза.

– Ну до свиданья! – донеслось от него со смешком.

– Да, до сви… Пока.

«Еще более стыдно», – подумала Марина и, поняв, что ей уже нечего терять, ускорила шаги.

И остановилась на светофоре. Там же, где и Круглов…

– Можно вам вопрос такой. Нескромный?

– Да, да, конечно.

– Никогда не понимал, да ведь и щас поражаюсь: насколько нужно вот любить живопись, чтоб преподавать? – Затем, сделав небольшую паузу, Круглов продолжил, шаркнув ботинком о землю. – И в то же время насколько ее нужно не любить для этого.

Марина растерялась:

– Что… ты имеешь в виду?

– Ведь зачем этому учить? Неужели вы не задумывались, вот выйдут эти люди из художки, из студии, и реально будут рисовать? А тем более, если это высшее образование? Когда учат чему-то, все равно перестаешь воспринимать дело искусством. Если б хотел бы рисовать, рисовал бы сам, да и так вот я рисую.

– В чем же вопрос?

– Зачем людям это?

– Преподавание? Дак ведь, – она постаралась рассмеяться от серьезности Антона, но из нее вырвался странный отрывистый смешок, и девушка покраснела. – Понимаешь, если люди совсем перестанут говорить о живописи, как и о другом искусстве, его не смогут… его забудут просто. Нужно всегда вспоминать, объяснять.

– Если мир забудет искусство, когда его перестанут вспоминать, то зачем нам вообще оно нужно? Значит, пускай все забывается.

– Смело, – улыбнулась Марина. – Надеюсь, мир все-таки не настолько черно-белый.

– Не знаю. Но я думаю, что все-таки есть художники, а есть преподаватели.

Возникла пауза.

– Не думаю. Антон, это очень интересная беседа, извини, меня там просто ждут… в машине. Может быть, сможем в четверг продолжить…

– Конечно, до свиданья!

Марина быстро ушла, не оборачиваясь. Как только она прошла метров двести и завернула за угол дома, первые отголоски мыслей стали долетать до нее: «И что это все было? Зачем он так грубо? Он вообще-то меня оскорбил! И зачем я ответила, что меня ждут в машине? И почему он так свысока как будто… Что он о себе думает? А я? И зачем вообще…» Тут Марина остановила саму себя. Она вдруг почувствовала, насколько нелепо все то, что сейчас с ней происходит. «И кто он вообще такой?!» – прошептала Марина самой себе. «Подумаешь, какой-то мелкий… (она долго искала слово) маргинал! Ей безумно захотелось вновь подумать о Вите, об ужине, о том, как она сейчас придет домой и примет горячий душ, но в голову ничего не лезло, оставался тот же самый жгучий дискомфорт и желание кому-то что-то сказать, чтобы убрать, убрать этот туман…

Подул сильный ветер, и Марине стало тяжело идти так быстро, в ушах засвистело, начало жечь щеки, и как будто бы вся сила непонимания, которая была в этот момент в Марине, слилась с ветром и не давала девушке идти…

Проснулся Витя в хорошем настроении, и притом еще солнце, что бывает довольно редко, посетило хмурый Мурманск и тоненькими лучами слегка просветило щель между шторами. Витя потянулся и присел на кровати.

Наверное, к этому дню он смог полностью смириться со своим решением быть с Мариной этот месяц в Мурманске. У него получилось как-то убедить себя и успокоить свои мысли. Сейчас он уже не переживал насчет того, что пропускает такое количество тренировок. Он решил, что сегодня он где-нибудь неподалеку найдет футбольное поле и потренируется, чтобы совсем не терять навыки, а вечером позвонит Вадиму и Жоре, узнает, не появились ли какие новости, а заодно и пообщается с ними по душам.

Некоторое время Витя еще валялся на кровати, но наконец встал, решившись найти футбольное поле как можно скорее, до темноты. Первым делом он достал из тумбочки свой мяч, с которым никогда не расставался, надул его. Приготовил яичницу, радостно наблюдая, как желтоватая масса шипит и медленно сворачивается в клубок, сварил кофе и долго завтракал под музыку и стук вилкой по тарелке. В гугл-картах он нашел маршрут до ближайшего поля, доехал до него в полупустом гудящем автобусе, вышел на остановке и, заметив вдалеке очертания длинной зеленой площадки, ускорился и почти побежал к ней.

И вот он снова здесь! Между двумя воротами, в центре футбольного поля, и мяч у его ног! Но только Витя стал растягивать мышцы, из кармана штанов заиграла мелодия. Это был Жора.

– Алло, Жора?! Ты как?

Футбольный друг стал расспрашивать Витю об их с Мариной поездке. Интерес этот держался секунд двадцать, после чего Жора заговорил о футболе, и понеслась… Любительские клубы, матчи, тренировки…

– Ну вот, все, давай забьемся! – твердил в трубку Жора. – Послезавтра!

– Да не могу! Я до семнадцатого тут, – Витя начал ходить из стороны в сторону.

– Ну трындец… А пораньше никак?

– Ну… я ж с Мариной, как я возьму и уеду, что ли? Да и тем более, чего ты как этот, семнадцатого уже вернусь, это же скоро! В чем такая срочность-то?

– В чем срочность?

– Ну да, в чем срочность?

– В чем срочность? Тебе сказать, в чем срочность? А все ж забыл ты про Серегу, друг мой. – Последняя фраза прозвучала, словно приговор входящему на эшафот убийце.

– Давай, решай, Витенька, – и Жора закончил разговор резким броском трубки.

Тут Витя резко остановился. «Точно. Серега…» И как он мог забыть? Одиннадцатого числа Серега выписывался из больницы после перелома ноги. И футболисты всей командой еще давно договаривались его встретить.

Следующие десять секунд Витя стоял как обездвиженный и продолжал держать телефон у уха, словно надеялся, что Жора добавит хотя бы еще пару фраз и уже более мягким, таким привычным для Вити тоном. Но нет: телефон молчал, а в ушах Вити продолжали слышаться страшные, свинцово тяжелые только что сказанные ему слова.

Витя все стоял. Его взгляд уткнулся в белеющие на том конце поля ворота с коричневыми крапинками ржавчины. И медленно, словно волной, до него начинало доходить осознание того, что произошло.

Через какое-то время Витя наконец сдвинулся с места. Но не просто сдвинулся, а дернулся, будто бы кого-то испугался, и в каком-то странном состоянии пошел вперед, но тут же запнулся о собственный мяч и влетел в землю. Затем мигом вскочил и пнул мяч что было силы, словно маленький ребенок; побежал за ним и стал бешено водить его по всему полю, ударяя по воротам из разных точек. Он делал это практически не останавливаясь, несмотря на то, что быстро уставал и задыхался.

Дома он появился поздно, когда Марина уже вернулась домой. Витя застал ее ужинавшей.

– Спасибо, что подождала… – вяло бросил он и ушел в комнату.

– Ой…

Тут до Марины дошло, что они ужинают раздельно в первый раз. «Витя всегда меня ждал. Почему я не вспомнила?..» – Но эта мысль тревожила ее недолго: через несколько секунд она снова задумалась о сказанных сегодня Кругловым словах и, поправив прическу, улыбнулась.

Витя лежал на кровати и все пытался понять, что ему сделать. Да, он точно должен встретить Серегу, это даже не обсуждается. Но потом? Уехать обратно, в Мурманск? Или остаться в Москве? Но тогда он обидит Марину. Ему вдруг очень захотелось, чтобы Марина спросила у него, что случилось, но она все не заходила в комнату и продолжала сидеть на кухне.

Тогда Витя не выдержал и сам вышел из комнаты. Тяжелыми шагами он наступал на ламинат и старался как можно ниже при этом опустить свою разочарованную коротко стриженную голову.

Марина на пару секунд подняла взгляд с телефона:

– Ты как? Все норм?

– Да-а, – как можно обреченней ответил Витя.

– Уверен? – в этот момент Марина уже снова смотрела в телефон.

– Угу.

– Ну ладно.

Витя все надеялся, что Марина не выдержит его странного настроения и начнет его расспрашивать, точно ли все нормально. Но Марина даже и не подумала об этом. Она в принципе ни о чем в этот момент не думала и больше не тревожилась. Она чувствовала что-то нежное, неуловимое внутри себя, что-то, что расползалось по всему ее телу и заставляло глупо улыбаться. Девушка знала: происходит то, чего так долго с ней не было и чего она совсем не ждала.

Дождь капал на крышу и размазывал капли по стеклу. Над городом медленно нависал туман, и вся северная и печальная сторона Мурманска медленно начинала проявлять свою суть.

II

Как же часто человек, который выполняет свою обыденную и зачастую даже скучную работу, в какой-то момент резко останавливается и неосознанно фиксирует свое внутреннее состояние: в нем тут же вспыхивает целая палитра образов и воспоминаний из детства. То же самое происходило и с Мариной, когда она пододвигала парты и расставляла стулья перед очередным занятием. Солнце просвечивало сквозь полузакрытое бледное жалюзи и пробивалось внутрь кабинета.

И Марина вдруг вспомнила: за несколько дней до окончания художки, впереди долгое теплое лето, и она бежит, девочка в милом, но строгом черном костюмчике, по асфальту, залитому жарким солнцем… «Вот бы сейчас не вести занятие, а так же, как и все, просто сидеть на уроке и слушать учителя, что-нибудь чирикать в тетрадке, болтать…»

Но снова в класс заваливаются ученики, шаркают по полу, придуриваются, толкая друг друга… И приходится опять их успокаивать, объяснять очередную тему. Лишь когда заходит Круглов, снова появляется что-то тревожно-детское, теплое и невероятно сильное. Мягкое ощущение головокружения и подъема над землей.

В итоге Марина с трудом доводит занятие до конца, выходит на улицу и снова встречает Антона, и они идут вместе. Но теперь Марина не пытается уйти, она следует за Антоном, поддается своему желанию. Ей не хочется думать. Ей хочется ощущать, ощущать!

– А все-таки, если мир и правда делится на художников и преподавателей, то вы – художница! – говорит Круглов и улыбается уголком рта. А Марина всем телом чувствует эту прущую наглость, которая заставляет ее улыбаться и стыдиться одновременно.

– А я и не преподаватель, – наконец признается Марина. – Меня подруга попросила подменить.

– А. – обезоруживает ее спокойствием Круглов. И говорит так, будто бы он это уже знал. – Знаете, я бы очень хотел посмотреть на ваши рисунки.

Светофор пиликает. Антон с Мариной переходят дорогу, не смотря друг на друга. Круглов сворачивает в какой-то дворик, и девушка безоговорочно идет за ним. Малюсенькая детская площадка; кривоватая красно-желтая песочница. Марина садится на качели, а Антон облокачивается на опору с зеленой облезшей краской.

– Я принесу тебе рисунки… – И Марина отталкивается ногами от земли, отчего качели скрипят и тяжело двигаются в сторону.

– Ты мне очень кого-то напоминаешь, – заполняет паузу Марина. – И в этом всем есть что-то очень… Необычное.

– Ха-ха.

– А кем ты хочешь быть?

Антон пожимает плечами:

– Как пойдет. А разве это важно?

– Нет, а что важно?

– Не знаю. А может быть, то, что сейчас я покажу тебе Мурманск!!

И он бежит вперед, в сторону одного из старых хрущевских подъездов, аккуратно сует ключ в дверной замок новенькой на вид белой семерки. Весело щелкают замки, он открывает дверь, садится за руль и заводит двигатель. Машина гудит так, будто бы долго ждала, чтобы ее кто-нибудь наконец вспомнил. И парню не приходится уговаривать девушку сесть. Марина улыбается, и сама запрыгивает в машину. «А какая разница? Какая?» – Ей уже становится все равно. Ведь неужели нельзя хоть раз довериться своим чувствам? Нельзя?

И они летят. Летят по холодным улицам Мурманска мимо сонных людей, гостиниц, домов, ресторанов. Все сливается в один бешеный, непонятный и сводящий с ума поток холодяще-теплого города.

– Слушай, а откуда у тебя вообще эта машина? – спрашивает Марина.

– Да я у бати ключ взял. Он все равно сейчас пьет, какая разница. Погоняю да верну.

«Либо я марионетка, ведомая каким-то странным, очень и очень непонятным человеком, либо я просто счастлива». – Девушка закрывает глаза.

И как-то чрезвычайно быстро вдруг стало течь время для Марины. Прошла уже без малого неделя, а казалось, она только-только познакомилась с ребятами. Едва успела она свыкнуться с городом и начала ходить по нужным для нее местам без навигатора, но совсем скоро, она знала, ей уже придется отсюда уезжать. И дом так далеко… А Антон? Про него не нужно было и говорить: для Марины они познакомились вчера. Вчера она впервые услышала его звонкий и басистый голос, вчера заметила его болтающуюся косичку…

«Все ли правильно?» – все чаще возникало у нее в голове.

– Я уезжаю, – как-то бросил Витя только что вернувшейся Марине. – Прости, я должен. Я вернусь, скорее всего, ну если хочешь.

Несколько секунд Марина молчала.

– Как?

– Серегу надо встретить. И… Вернуться? Я могу. Не знаю просто. Ты хочешь?

– Не надо, – отрезала девушка. – Ты и так из-за меня много пропустил.

Витя в недоумении несколько раз еще переспрашивал, точно ли она в этом уверена. А Марина все отвечала, что понимает, как ему это важно, и что ничего страшного, если он уедет, и т.д., и т.п… Говорила она с серьезным тоном, но в какой-то момент резко рассмеялась, сама не зная отчего. Витя весь засветился и прижал Марину к себе. «Ты не сердишься? Ведь да, значит, все хорошо! Я чувствую!» – шептал он девушке. А Марина молча стояла, дежурно приобняв его за плечи.

Распрощались быстро и почти без слов. Холодный вокзал, плачущие дети и запах креозота, пыльный и тяжелый.

Но когда поезд с Витей двинулся, стало заметно легче, будто гора упала с плеч. «Это я провожаю. Всегда так тяжело». – Старалась объяснить себе Марина. Но снова останавливалась и спрашивала себя: «Все ли нормально? Точно ли так должно быть?» Хотя внутри себя она уже давно все поняла.

Да, где-то в подсознании Марина точно все понимала, точно знала: все, это именно та точка, когда она уже не сможет так же продолжать тянуться к Вите, так же надеяться на то, что у них все наладится, что все встанет на свои места. Но самое главное, что она не просто не могла заставить себя остановиться и покончить со всеми этими глупостями с Кругловым, забыть и усмирить этот непонятный всплеск, она этого и НЕ ХОТЕЛА. И как только эта резкая, давящая мысль появлялась у нее в голове, Марина тут же начинала винить Витю: «Почему он не замечает? Неужели так сложно спросить: „Кто это? С кем ты шашки крутишь? Остановись! Я его убью!“» Но Марина знала: Витя так точно никогда не скажет. «А тогда что? – А тогда он сам виноват! Почему он меня не остановил?!» Наверное, это единственное, что хоть как-то успокаивало девушку и отгоняло прочь свинцовое, гнетущее чувство вины.

И все продолжалось. С Кругловым, на его белой семерке с подтраивающим двигателем они ездили по городу, по окружным мурманским дорогам, по области, проезжали мимо сел, деревень. Марина все смотрела и смотрела в окно: длинные, не имеющие конца пустоши и откуда взявшиеся в апреле хлопья снега, которые тихо падали на дорогу и медленно растворялись в ней. Как-то раз они проезжали мимо Саамской деревни, и Марина спросила:

– А там прям люди живут?

– Живут. Но не обычные правда, – отвечал Антон, не спуская глаз с дороги.

– А какие?

– Странные. Они язычники. – Круглов помолчал, а затем многозначительно добавил: – А мы, хоть и не язычники, но тоже странные.

Как только Круглов стал говорить эту фразу, Марина быстро угадала, как он ее закончит. Девушка прямо-таки предчувствовала этот оборот, произнесенный очень по-Кругловски, как всегда напыщенно и даже пафосно. Марине все не терпелось показать Антону рисунки. «Что он скажет? Как отреагирует? Так же с пафосом? Или вдруг переменится?»

– Я покажу тебе «Териберку», – сказал Круглов.

– Это что?

– Деревня такая. Щас увидишь.

И через некоторое время они свернули у знака и поехали по каменисто-песочной, шуршащей под колесами почве. Остановились на общей парковке. Гуляли, пили кофе из пластиковых стаканчиков, смотрели на океан. Марина в первый раз видела океан и его массивные волны, которые ревели, с грохотом бились о камни и пенились. А потом они пошли дальше, к огромным качелям, расположенным на пригорке, а потом дальше, и еще дальше, не останавливаясь. Марина замерзала, но не хотела говорить об этом Круглову, она прятала руки в пальто, сжимала плечи… и ощущала рядом с собой его, спокойно идущего вперед. «Он что, правда все знает, все чувствует? Абсолютно все?»

Марина забежала домой, почти окоченевшая, быстро скинула с себя обрызганную морской водой одежду, согрела в горячей воде руки, нажала на кнопку электрического чайника и вдруг остановилась. Прислушалась к тиканью часов. Пусто. Очень пусто. Так не хотелось завтра куда-то идти… Захотелось, чтобы кто-то вошел, хлопнул дверью, расстегнул молнию. Витя? Может быть, она скучала по нему? Нет, это вряд ли. «А если б сюда зашел Круглов, было бы хорошо?» Она сама не знала. Марина простояла так, пока чайник не стал закипать и яростно, угрожающе шипеть. Кнопка щелкнула, и будто бы снова включила Марину. Задумчивость куда-то сразу же улетучилась. Девушка налила чай, и пока он остывал, пошла складывать в сумку свои рисунки, чтобы завтра показать их Круглову. Она очень боялась что-нибудь забыть, поэтому после каждого сложенного рисунка говорила себе:

– Так, этот есть… Этот, ага…

Утром она проспала, быстро оделась, ринулась было есть, но передумала, взяла со стола яблоко, сделала пару глотков воды и побежала к выходу. Нет! Нужно было накраситься. Красилась она долго, мучительно, пытаясь идеально дорисовать, как ей казалось, кривую стрелку. А потом снова серый город, пробки, гудки машин и нервное ожидание. Она опаздывала уже на десять минут! Боже, сегодня как никогда ей не хотелось всего этого. Опять идти, опять объяснять. Вбежала в школу растерянная, стучало сердце и жутко сбивалось дыхание. На вахте сидела Галина Юрьевна, насупившаяся, злая, как и всегда.

– Позорище! В последний день работы, а!

«Точно, сегодня же последний день…» Как она могла забыть? Ужасно. Но ничего, нужно только довести занятия до конца, а там… Там снова Круглов, и она покажет ему рисунки!

Но день тянулся долго, да еще и какая-то выскочка с первой парты постоянно задавала вопросы:

– Подскажите, пожалуйста, вот я вчера все никак не могла понять…

«Боже, тебе реально это важно?» – думала Марина с горьким осознанием того, что ей впервые действительно не хочется ничего объяснять. И она терпела, пыталась как-то увлечь себя, но в голову ничего не лезло, хотелось, чтобы поскорее занятие закончилось, и с каждым прошедшим часом становилось все приятнее, ведь оставалось совсем чуть-чуть, и…

И время наконец прошло. Марина поторопилась к выходу, но Галина Юрьевна ее остановила:

– Так, подойди сейчас на вахту, нужно оставить подпись.

«Боже, как долго… Но нет, надо запомнить этот момент, ведь скоро я уеду. И что потом?»

Долго заполняла заявление, долго ждала Галину Юрьевну, которая медленно переворачивала страницы договора, плюя на пальцы, зачитывала что-то якобы важное и помаргивала своим глазом.

И наконец все! Марина вежливо попрощалась, несколько раз сказав «огромное спасибо» Галине Юрьевне, вахтерше, ребятам, к этому времени подходившим к раздевалке; оделась, на ходу застегнула пальто и вышла в белизну… За несколько часов выпало столько снега, сколько могло бы выпасть разве что за ночь. Он искрился и слепил глаза. Марина улыбалась, щурилась и медленно шла на свет, стараясь ненароком найти знакомый силуэт. Но его все не было. Девушка вышла за ворота и остановилась, стала глядеть по сторонам. «Странно. Может, он еще внутри?» Из ворот выходили ребята:

– До свиданья! – говорил каждый, прощаясь с Мариной, видимо, уже навсегда.

– Пока, – дежурно отвечала Марина, пытаясь вложить хотя бы немного смысла в эти слова, хотя у нее не особо это получалось.

И тут она наконец увидела его. Там, на том конце дороги увидела его болтающуюся косичку, его широкие всплески руками. Правда, эти всплески были адресованы не ей: рядом с Кругловым стояла другая девушка. В длинной, как у снегурочки, белой шали, в шапочке и в красивых черных сапогах. В таких же, которые когда-то давно хотела себе Марина. Девушка громко смеялась, внимательно слушала Круглова и хлопала его по плечу…

А Марина смотрела и зачем-то думала о том, что, наверное, не смогла бы так же хлопать его по плечу. Разве ей это было важно в такой момент?

Круглов наконец заметил ее. Он аккуратно прервал смех девушки и подошел к Марине. Он не сказал ни слова, а как-то извинительно улыбнулся своим уголком рта и протянул Марине файлик с рисунком, а затем ушел и крикнул напоследок:

– Спасибо вам!

И Марина стояла, сунув замерзшие руки вместе с рисунком в карманы. Снег обносил ее всю, морозил щеки, оставлял иней на волосах. Через некоторое время Марина все же достала рисунок из кармана, вынула из файлика и посмотрела: море и маяк. Все тот же рисунок, над которым Круглов работал все это время. А казалось, ничего в нем и не изменилось. Разве что теперь не было света. Видимо, решил с ним не мучиться: не получалось сделать так, чтобы он был направлен вдаль.

Витя раз и навсегда сказал себе, что больше никогда, никогда не поедет в этот злосчастный Мурманск под каким бы то ни было предлогом. А Марина… Марина часто вспоминает его, этот странный и необычайно близкий теперь Марине город. Эту серую, наклоненную улицу и как бы на холме стоявшую Детскую школу искусств. Она даже периодически, раз в год ездит туда с мамой, и, уходя гулять одна, каждый раз идет к школе, обходит оранжево-белое здание вокруг, заглядывает в окна и, хотя и уже совсем не надеется, но зачем-то всегда ищет глазами одного человека. Высокого, худощавого, вечно задумчивого Антона Круглова, затерявшегося среди сотен учеников.