Оксана МЯСНИКОВА. Нина Веселова. Незыблемый памяти храм

«В Архангельской, Вологодской и других областях Северо‑Запада люди, особенно в деревнях, и сейчас говорят, в общем‑то, почти так же, как говорили несколько столетий назад. Русский язык сохранился здесь в своей чистоте и почти том же богатстве. До самого последнего времени у меня на родине существовал своеобразный культ языка: каждый стремился говорить образно. Молчуны и не умеющие красиво говорить подвергались тонкой общественной насмешке. Умение красиво, образно говорить приравнивалось к обязательному умению, например, плотничать или ткать холсты. Именно это обстоятельство и повлияло больше всего на мою личную судьбу…» 

Василий Белов.  Источник: «Разбудить совесть: ответы на вопросы читателей газеты». «Вологодский комсомолец», № 127 от 22 октября 1982 года. 

«Они меня сформировали, эти женщины! А я и не заметила. А я наивно думала, что правильно мыслила сразу, сама по себе, от рожденья смелая!.. Как бы не так! Стоит только в дорожные блокноты заглянуть — и всё ясно станет. Я ведь каждое слово за ними записывала, чтобы потом для газеты только выстроить логично, — никакой отсебятины... А уж говорить‑то они умели!..» 

Из книги Нины Веселовой «Годовые кольца»: роман‑исповедь. — Вологда, 2023. 

Открыла для себя и наслаждаюсь чтением самобытного писателя Нины Веселовой. Полное совпадение в любви к северной деревне, северному характеру, цельному, невероятно стойкому, скромному по своей природе; северному говору и северной песне, протяжной и необыкновенно красивой. 

Нина Веселова — вологодский журналист и писатель, душой болеющий за русскую северную деревню, её жителей, а более всего — за женщину‑крестьянку: трудолюбивую, сострадательную, жертвенную. Юной журналисткой она вернулась на Вологодчину, а затем и на малую родину своего отца — в деревню Починок Галичского района Костромской области. Она жила бедами и радостями родного края, отыскивала своих героинь в глухих северных деревнях, выслушивала их, у них училась житейской мудрости. Любила и сочувствовала своим героиням настолько, что возвращалась к ним вновь и вновь, а те отвечали ей душевной привязанностью. 

Встречи с Василием Макаровичем Шукшиным и его матерью — Марией Сергеевной Шукшиной — сыграют едва ли не главную роль в становлении художественного метода Нины Веселовой как писателя: стремление к предельной искренности и правдивости. Вслед за Шукшиным она будет искать правду жизни среди простых деревенских людей, в них отыскивать лучшие черты национального характера, которые найдут своё воплощение в цикле очерков «Русские женщины», посвящённом деревенской женщине — долготерпеливой и сострадательной. 

С большим интересом прочла очерк в трёх частях «Джанна Тутунджан. Книга радости и печали», повествующий о личных встречах Нины Веселовой с вологодским художником Джанной Тутунджан, об их взаимном творческом притяжении. 

«Непутёвое было времечко: уже подгнили все общественные подпорки, на которых держалось видимое благополучие заброшенных, стираемых с лица земли деревень. А я ездила и ездила в командировки от газеты в самую глушь, чтобы убеждаться и читателей убеждать, что не кончена Россия, пока живо старшее русское поколение. Какие судьбы открывались передо мной, какая духовная глубина, какие неистребимые народные силы! В те годы, перед перестройкой, и родилась для моих очерков рубрика „Русские женщины“. А у Джанны Таджатовны уже были обнародованы первые графические листы, звавшиеся тогда диалогами „По правде, по совести“. Я, когда их увидела, то буквально обмерла: один в один это были мои героини! И даже то, что они рассказывали художнице и что она, не оглядываясь на каноны жанра, смело вписывала тут же, на краях рисунков, со всеми диалектными особенностями, — даже их речи были для меня родными и понятными. Но в верхах, однако, среди тех, чьим „органом“ была газетка, блуждали сомнения в патриотичности моей позиции... Вот тогда‑то промозглым осенним вечером на аллее против редакции я и встретила случайно Тутунджан. До тех пор мы лишь мельком виделись на выставках и никогда не говорили по душам. А тут она вдруг улыбнулась, как давней своей знакомой, и, держась за мой локоть, торопливо и задорно выпалила: 

— Слушай, ты не бросай это дело, своих „русских женщин“! У тебя здорово получается. Да и кто за них слово молвит, если не мы, так ведь?! 

Мне почудилось, будто в тот миг и навсегда взяли меня под крыло и защитили от ветров и непогоды…» 

Журналистский цикл «Русские женщины» Нины Веселовой вошёл в книгу «Годовые кольца». 

«Много чудес в жизни, как бы ни была она пропитана несчастьями. И как чудо, которому быть бы в веках, — вот эти женщины в русских деревнях. Где родились, там и пригодились; куда замуж вышли, там и век доживают; там и родина, там и смысл. И хочется снова и снова смотреть в их лица — ясные и доверчивые, словно всё у них в жизни ещё только начинается…» 

Для меня роман‑исповедь «Годовые кольца» важен прежде всего тем, что помогает вернуться в деревенское детство, когда были живы наши бабушки и дедушки. Вспомнить их голоса, живую и невероятно образную речь, которую я, например, не сохранила. Студенткой не догадалась за бабушкой записывать, а что записала, утратила, не изучила должным образом, и повторить по памяти уже не смогу. И любая моя попытка изобразить бабушку, живость и пытливость её ума, весёлость нрава оборачивается жалкими потугами, ибо речь её уникальную я передать не могу: кишка, что называется, тонка. 

Нина Павловна сохранила уникальную речь северного русского говора, которую записывала за бабушкой и дедушкой, а позже — за жителями многочисленных северных деревень, где бывала не только в журналистских командировках, но и по зову сердца. Погружаясь в самобытную речь героев книги, я вспоминаю знакомые слова и обращения своих односельчан родной Брянщины, будто далёкий голос из родной деревни Надва услышала. 

Нина Веселова раскрывает подлинную глубину утраты и отчасти утешает в горьком своём сиротстве нас, взрослых уже людей, оставленных бабушками. Детьми мы ведь не понимаем всей ценности такого общения, да и впрок не наговоришься. А когда наступает время серьёзного разговора, бабушки уже нет рядом. 

Читая воспоминания автора о старенькой своей бабушке, уже слепой, о суровом, а на самом деле горячо любящем внучку деде, я чувствую тепло рук и своей бабушки, слышу её голос. И как, оказывается, много общего у южнорусского и севернорусского говоров. 

«Я поняла потом, в чём дело. В них, во всех этих женщинах, я вглядывалась, как в свою бабушку, с которой не дано было мне поговорить в зрелости. Я рисовала их словесные портреты, словно её портрет, который так и остался недописанным. Я нуждалась в мудрости и тепле этих женщин, потому что была неприкаянной после смерти своих стариков…» 

Наши бабушки ещё удерживали нить времён, которая связывала народ воедино, передавали через говор, пение, сказания вековую народную мудрость. И черпать бы нам, и черпать живой водицы из этого кладезя, оживлять и обогащать свою сухую казённую речь, вдохновляться на творчество, да только связующую нить давно и безжалостно сами же и оборвали, поруганное прошлое осмеяли. 

А Нина Веселова, вопреки всем и вся, искала свой путь не в столицах, хотя и окончила журфак Ленинградского университета, и, казалось, все дороги для неё были открыты. Но она отправилась на Вологодчину, а оттуда — на малую родину отца и деда, в деревню Починок Костромской области, где и живёт по сию пору. 

«А ночью мне снился разбойник, наливающий чай из нашего самовара. 

Очнувшись от кошмара, я увидела бабушку стоящей перед иконой. Она была в белом платке, который светился во тьме, и через десяток непонятных мне слов повторяла моё имя. Не смея её тревожить, я снова погрузилась в беспокойный сон. Теперь Загар вёз меня через васильки, растущие в снегу. И оказались мы с ним на Дворцовой площади Ленинграда. Там весь наш третий курс барахтался в фонтане, и кто‑то невидимый методично тыкал в наши головы палкой, чтобы топить, как котят. Ребята уходили под воду, потом выплывали. А некоторые не выплывали, покорно идя на дно... Нас становилось всё меньше, и всё больший испуг овладевал оставшимися. А я барахталась и барахталась... как та лягушка, которая в кринке сбила лапами из сметаны масло... И вода вдруг исчезла! Я оказалась одна посреди сухого фонтана с машинописными страницами моего рассказа „Старики“ в руках…» 

Роман‑исповедь Нины Веселовой «Годовые кольца» по праву можно отнести к лучшим образцам отечественной деревенской прозы. Нина Веселова не только продолжила традиции классиков‑деревенщиков: Фёдора Абрамова, Василия Шукшина, Василия Белова, Валентина Распутина, но и сказала своё самобытное слово о деревенской женщине, её незавидной, но поистине праведной судьбе. 

Тема женской судьбы стала основополагающей в её творчестве. 

Нина Павловна вспоминает, как однажды взялась было за очерк, да и не заметила, как написала его стихами, и как неоднозначно его тогда приняли коллеги — практически высмеяли. Но всё же стихи прорвались и укоренились в романе в стихах «Ласточка» — любимом произведении автора (можно найти на странице Нины Веселовой на proza.ru). 

Ничего подобного в современной поэзии не встречала. Сравнить не с чем. Разве что с народной песней‑причитанием, причётом, плачем — одним из древнейших видов народной поэзии. 

«Ласточку» можно читать и перечитывать: нет ей конца и края; течёт она, как река, вдоль своих берегов; длится, как длится жизнь человеческая, перетекая из рода в род, не прерываясь; не пересыхает, пока жив родник русской речи, которую мы обязаны сохранить, хотя бы и ценою жизни. 

Я видела лики в разрушенных храмах России, 

Которым когда‑то народ наш головушки снёс. 

И душу мою эти зрелища так подкосили, 

Что даже и нынче она изнывает от слёз; 

Конечно, таких, что невидимы дольнему миру, 

Но могут небесную ниву всю жизнь орошать, 

Таких, что питают мою неуклюжую лиру 

И спор в пользу духа всегда помогают решать. 

Я этих потоков и прежде совсем не стыдилась, 

Наитием зная, что правда — у нас в глубине, 

И то, что страна на дороге времён заблудилась, 

Хоть тайно, но очень отчётливо виделось мне. 

И я упиралась упрямой овцой, если кто‑то 

Пытался меня вдруг упрятать в вонючем хлеву. 

Правителей душных я не уважала заботы, 

Зато я встречала не раз и не два наяву 

Укромных святых, о которых не ведали люди, 

Но чистой душою тянулись притронуться к ним: 

Они из таких, про кого мы вовек не забудем, 

Хоть вовсе не им мы поём восхваляющий гимн. 

Они вызревают на северных наших просторах, 

Презревши трактаты замшелых учёных светил 

И руша законы измученных думцев, которых 

При их написании Боженька не посетил. 

На каждом шагу эти тихие ясные лики 

Встречали меня на святой вологодской земле: 

О них намекали мне солнечно яркие блики 

Под сводом Софии на площади в старом Кремле; 

Как верные воины неугасимого фронта, 

Стоящие, будто мужи их, плечо к плечу, 

Небесно шептались об этом в краях Ферапонта 

Седые старушки, во тьме зажигая свечу; 

И летней порой в краткий миг забытья от работы 

Святые с граблями, водой оросив голоса, 

Опять до мозолей, опять до душевного пота 

Трудились, чтоб песню молитвой пустить в небеса. 

Я знаю теперь, без приказов высоких соборов, 

Кому в этой жизни отвесить последний поклон, 

Когда мне останется только мгновенье на сборы, 

Когда моя жизнь вдруг стремглав полетит под уклон. 

Я с них вам пишу дионисьевской силою фрески 

И ставлю навеки незыблемый памяти храм. 

А вы не меняйте здесь климат, пожалуйста, резко 

И ранней весною не трогайте треснувших рам.