Валерий КИРИЛЛОВ. «Козырный туз»

Рассказ / Илл.: Художник Вадим Зайнуллин (фрагмент картины)

Коростилиха упиралась долго, скукожилась в одночасье. Заезжие барыги украли ночью трансформатор, вырезали электролинию, и за год из двенадцати постоянных жильцов в деревне осталось двое Никоноровых, муж и жена. Кто подался в большие города к детям, кто сторговал жилье в районном центре Нежицке – до него от Коростилихи тридцать верст с гаком. Никоноровым ехать было некуда – единственная дочь Люба жила с семьей в Риге, без гражданства. Денег на приобретение «угла» в Нежецке, как ни тужься, старикам не наскрести и половины. Так что оставалось заканчивать им свой век там, где родились.

Надо сказать, с исчезновением электричества жизнь Павла Николаевича и Анны Федоровны мало в чем изменилась: холили огород, где всего было полно, обихаживали парочку молочных коз – Дуньку с Марфунькой, пяток кур. В летнюю пору банки с молоком держали в студеном ручье за огородом, а яйца и пойманную Павлом Николаевичем на озере рыбу – в погребе. Новости узнавали из транзисторного приемника «Селга» – награда Анне Федоровне за высокие надои на ферме в середине восьмидесятых. Для освещения избы сгодилась обнаруженная на чердаке лампа-десятилинейка. Очистили ее от ржавчины, ввернули не выброшенный за ненадобностью новый фитиль и поставили лампу на комод в прихожей – там, где она стояла раньше, до начала шестидесятых. Керосин привозил с нежецкого военного аэродрома любивший рыбачить на Коростилихинском озере прапорщик Вениамин, он приходился Павлу Николаевичу двоюродным племянником. Так что и свет есть, и платить за него не надо, и на\\х\рен сдался Толька Чуб\\айс с его реформациями.

Первую зиму одолели Никоноровы легко – видимо, оттого, что в диковинку было жить без электричества и в полном одиночестве. А вот с началом второй зимы начала снедать стариков тоска. Бывало, завернешь поточить лясы к Тучковым, навестишь Коноваловых, Хреновых, Ивановых, подсобишь кому-либо из них поросенка заколоть, избу подлатать, на распилке дров – день и скончался. Теперь разговоры вести оставалось промеж собой, но о чем говорить, если за сорок лет совместной жизни столько всего обговорено и обспорено? Разнообразие вносили разве что почтальонша Шура и приезжавшая раз в две недели автолавка, где можно было купить продукты. Впрочем, выпекать хлеб из ржаной муки Анна Федоровна наловчилась в русской печи сама.

Если дорогу не чистили, а такое случалось и по две, и по три недели кряду, ни почта, ни автолавка до Коростилихи не добирались. Хочешь – не хочешь, становись на лыжи и, чтобы получить, к примеру, супружнину пенсию, дуй четыре километра вцелик и столько же обратно, что Павел Николаевич без оосбого напряга и делал. Самому-то ему пенсионный срок еще срок не подошел, оставалось еще два года, и жили они на тысячу триста  сорок Анниных рублей. Не будь огорода, озера, коз и кур – клади зубы на полку и клацай, как серый волчина в сказке «Ну, погоди!».

Вениамин, правда, помогал иногда не только керосином, но и кое-какой провизией – тушенкой, крупой. Вот и нынче, по перволедью, наведался с дружками-прапорами не без гостинцев. «Погудели» от души, порыбачили и уехали обратно в город, оставив с десяток банок солдатской свиной тушенки и полпуда гречки. Никакого известия от Вениамина с той поры не было – может, чего с ним и случилось. Сам-то Павел Николаевич к зимней рыбалке не пристрастился. Прежде не до нее было зимой, когда день и без того короток. Беспрерывно подсоблял Никоноров супруге на ферме: навоз вычищал, корм возил на подводе, отелы принимал, полы перестилал.

...В канун Рождества Коростилиху замело по самые окна. Никоноров каждое утро пытался уловить звук грейдера, но истекла неделя, заканчивалась другая, а грейдера все не было. «Списали со счету, нелюди мы будто», – эти Аннины слова подтолкнули его к новому действию. Раньше он дважды обращался с просьбой восстановить порушенную электролинию в районную администрацию. Ответы приходили формальные, неутешительные: «Предполагается учесть при разработке мероприятий», «поставлено на контроль» и т. д. Этим все и заканчивалось. Но в этот раз взялся Павел Николаевич сочинять жалобу самому губернатору Ухватову. Слушая по приемничку областное радио, нутром почуял Никоноров, что возник у него шанс пробудить жалость «верхов». В будущем году предстояли Ухватову перевыборы, и по радио то и дело звучали сообщения: «губернатор помог», «губернатор принял решение», «губернатор поддержал». Ну просто не мог губернатор в такую ответственную для себя пору, как понимал Павел Николаевич, бездушно отнестись к умиранию Коростилихи, к тому, что двое немолодых людей в ней брошены на произвол судьбы.

Не единожды перечитав письмо, Анна Федоровна вынесла ему одобрение, и Никоноров засобирался в дорогу, чтобы доставить пистьмо на почту.

– Жизнь нас давит, давит, а мы – супротив! Да, Анют? – рассуждал Павел Николаевич, прилаживая к валенкам видавшие виды охотничьи лыжи.

Вернулся с раскрасневшимся от злого ветра лицом, коробкой конфет, апельсинами, бутылкой шампанского и бутылкой водки «Мировая» (Вениамин переслал все это с оказией почтальонше Шуре, та и отдала вместе с пачкой районных газет).

По такому значительному случаю Анна Федоровна накрыла праздничный стол.

– Главное, Анют, в любом трудном моменте подыскать «козырную карту». Чтоб, понимашь ли, вдарить, так вдарить! Вот я и вдарил им! – хорохорился за столом Павел Николаевич, ловя себя на мысли, какая статная еще его Анна. Да и сам он, хоть и не горный орел, но еще с порохом в пороховницах. Мог бы на ферме поработать, если бы она не развалилась, как и весь их колхоз «Путь Ильича» развалился после того, как сделали из него акционерное общество.

– Я специально заказным оформил, чтоб надежнее, – продолжал Павел Николаевич, закусывая апельсином, и Анна радовалась: какой он у нее добрый, работящий, совестливый, ответственный мужчина.

– Эх, радость моя грустная, – назвала она Никонорова так, как называла когда-то, в молодые годы. – Выдюжим, коль здоровье будет, – и в душе его от этих ее слов сильнее расплылось тепло. Никоноров затянул:

Ой, не вечо-ор то, не ве-чо-ор ли,

Мне-е малым мало спало-ось.

Мне-е малым мало спало-ось,

Ой, да во сне привидело-ось...

Анна подхватила старинную песню, которую они любили исполнять в застолье, когда еще был в деревне народ. Бесшабашный, и одновременно печальный мотив  поплыл над затаившимся, скованным льдом озером, над нахохлившимися, как озябшие воробьи, пустыми избами, над лесами и буераками, давая понять всему живому: нет, не умерла, будет жить, вопреки всему, Коростилиха!

…Явилось ли это результатом жалобы Никонорова или нет, трудно сказать, но скоро дорогу от большака до деревни расчистили с особой тщательностью, и посредине ясного морозного дня в Коростилиху, хрустя шинами по прикатанному грейдером дорожников снегу, завернул микроавтобус с надписью на боковине «Телевидение». Вышедшие из него дробненькая, в белой меховой шубке женщина и высокий, с бородкой, молодой человек, в очках и с увесистым баулом в руке, двинулись в сопровождении едва поспевающего за ними грузного заместителя главы администрации района Отрощенко к избе Никоноровых.

– Встречай, Николаич, гостей! – протрубил с порога Отрощенко.

Следом вошли женщина в шубке и очкарик.

– Что ж так-то, с пылу, с жару, не предупредив? Грязные мы, с хлева прям, – заволновалась Анна Федоровна и, исчезнув на минутку в передней, вышла в нарядной, вишневого цвета кофте. – Чайку, если  хотите, с вареньем…

– Погоди с чайком, – произнес тусклым голосом Отрощенко, обращая взор к Никонорову, внимательно разглядывавшему прижавшихся к теплой печи визитеров. – Задание у них – сделать передачу о заслуженных ветеранах, которые вопреки трудностям. Ну, как бы это…

– Которые, несмотря на объективные трудности, крепят продовольственную безопасность нашей страны, – шустро продолжила журналистка.

Возраст ее было трудно определить, ибо показушная резвость ее никак не вязалась со спрятанной под слоем косметики, но четче обозначившейся на морозе сеткой морщинок на щеках и под глазами.

– А я думал, они по письму, – разочарованно протянул Павел Николаевич. – Как без электричества мыкаемся, и никому дела нет.

– В пресс-группе администрации области ваше письмо получено. Сейчас оно соответствующим образом изучается, прорабатывается, – уверенно сказала журналистка.

– Нашли, где продовольственную безопасность – две козы да пять курочек, – заявила внимательно слушавшая разговор Анна Федоровна. – Вы лучше другое отобразите! Что свету нет! Дорогу не чистят! Ферма сгибла наша! Поля заросли! Мужики пьют безнагубно! Не-ет, это им не надобно, им – румяны подавай!

– Сказано: вопрос прорабатывается, – в голосе Отрощенко проявились нотки раздражения.

– Так, и вы писульки обнадеживающие слали! Прорабатывали! А толку?! – распалялась Анна Федоровна. – Привыкли на ду\\рачках воду возить!

– Погоди, Анют! – хлопнул ладонью по столу переодевшийся в чистую белую рубаху Павел Николаевич. – Давайте, товарищи дорогие, резонно рассудим. Ну, сварганите вы свое кино. А у нас, как было, так и останется!?

– Эх, радость моя грустная, и зачем ты это письмо настрочил, – запричитала Анна Федоровна. – Жили себе, не тужили, и вдруг – морока такая на нашу шею.

– Бартер предлагаю! Вам – кино, а нам – свет! – строго вел свою линию Павел Николаевич. – Заснимите все, что я скажу. И слово ежели дадите, что к лету непременно будем с электричеством, тогда уж соглашусь.

– Будет вам электричество, Павел Николаевич и Анна Федоровна. Будет! Обязательно возьмем этот вопрос на контроль, – с неподдельной теплотой в голосе сказала журналистка. – Но мы вас понимаем, а вы нас поймите. За четыреста верст неслись ведь сюда по специальному заданию губернатора…

– Ладно, – под ироничным взглядом жены согласился Никоноров, проникаясь сочувствием к журналистке: не молоденькая все-таки, а козочкой прыгает, сама того, видать, не желая, и мужа у нее, наверное, нет.

– Отказываюсь! – Анна Федоровна демонстративно принялась убирать со стола.

– Женщине не надо, она уже зафиксирована в кадре, – равнодушно заметил очкарик, вскидывая камеру себе на плечо. – Так, готово…

– Значит, так, поступаем следующим образом, – продолжала журналистка. – В начале вы, Павел Николаевич, рассказываете о своей жизни. Как трудились с Анной Федоровной на ферме, какое подворье сейчас, какие планы на будущее. А в заключение хотелось бы услышать несколько добрых слов об Александре Петровиче Ухватове. Ощущаю, мол, что, с его избранием губернатором настроение у людей существенно улучшилось, появилась надежда на возрождение русского села. Спасибо, мол, Александр Петрович, мы, старики, вас поддерживаем целиком и полностью….

– О-ой! Умру-у я! – выскочила с кухни, хватаясь от смеха за живот, Анна Федоровна. – Да враки все это! Враки! Что они с тобой вытворяют, Паша-а-а?!

– В самом деле, какая надежда, если электричества нет, последнюю ферму закрыли, скот повырезали? – заменжевался Никоноров, – Слова одни.

– Где слово, там и дело, Павел Николаевич. У нас, как говорится, не заржавеет, – с вымученной любовью посмотрела на него журналистка, заставляя Никонорова возвратиться к мысли, что нелегкая, должно быть, ей выпала судьба. – Ну что вам стоит? А губернатор откликнется. Непременно! Он у нас обещаний на ветер не бросает. Посмотрит передачу, услышит, что Коростилиха осталась без электричества, взгреет, кого надо, – мало не покажется. – Отрощенко при этих ее словах надсадно закашлялся и вышел курить в сени.

– Ну, ежели ради света… – Никоноров взглянул на норовисто подбоченившуюся жену и не увидел встречной поддержки в ее глазах.

…Уже обнажились под весенним солнцем бугры на обочинах, уже от старого скотного двора, где некогда работали Никоноровы, острее запахло перегноем, и потемнел, набрякнув талой водой, лед на озере, но электрическая проблема все никак не решалась. Зато почтальонша Шура доставила вместе с газетами известие:

– Вчера показывали тебя, Павел Николаевич, по телеку.

– Да ты что! И какой я там? – разволновался Никоноров.

– Бреха-ал, как сивый мерин. Губернатора на все лады расхваливал, даром в одно место не целовал. Село, мол, при поддержке товарища Ухватова резко пошло в гору. Дороги строят. Заботы о людях больше. И, главное-то, главное, что электричество провели, благодаря Ухватову. Наши, заболоцкие, за животы схватились, хохочут: «Сколько ж Никонорову они на лапу положили, чтоб такую хр\\енотень городил?», – серые глаза круглолицей Шуры источали презрительный холод. – Ну, потопала я, – сухо распрощалась она.

– Погоди! – цыкнул на Шуру Никоноров. – Я про то говорил, что колхоз развалили! Что без электричества сидим, как в каменном веке! Под\\лянку, получается, нам устроили?!

– Эх, Павел Николаевич, нашел, кому верить, – сказала Шура.

– Бе-есовы дети! Как чуял, что обманут! – едва не застонал от нахлынувшего стыда Никоноров. – Я им, мать твою душу яти, устрою!

– Эх, радость ты моя грустная. Кто нынче простого человека слушает, – сострадательно заметила Анна Федоровна. – Сколько прожил, в все туда же.

Шура тихо ушла, на улице загудело, появился нежданный Вениамин. Поставил на стол сумку с провизией, кинул в угол прихожей мешок с капроновыми сетками.

– Канистру, ду\\рень, не взял. Посмотрел по телевизору передачу, где ты выступал. Думаю, раз электричество включили, – зачем брать? А Шуру повстречал – говорит, чушь все это, пияр.

– Пияр, – вздохнул Павел Николаевич. – Куда ни кинь, везде у нас теперь этот пияр.

Никоноров поведал Вениамину доподлинную историю своей беседы с губернаторской пресс-службой.

– Вот брех\\уны, – выслушав рассказ дядьки, возмутился Вениамин.

– И как же нам быть теперь, а? Помочь Коростилихе нашей как? – с тоской воскликнул Никоноров.

В глазах у тридцатилетнего племяша вспыхнуло неожиданное озорство:

– Крутится у меня в башке, дядь Паш, один проэкт.

Пока Анна Федоровна хлопотала во дворе вокруг животины, «проэкт» был всесторонне рассмотрен, утвержден и скромно замочен из привезенной Вениамином поллитровки. Возвратившаяся со двора Анна Федоровна заметила возбужденное настроение Никонорова:

– Вновь «козырный туз» появился?

…В разгаре лета, когда Никоноров пас коз на отлогой, спускающейся с дальнего конца деревни к озеру луговине, к нему на всех парах принеслась взволнованная жена.

– Бяги скорея. Ностранцы там, с англичанской газеты. Расспрашивают про чудище в нашем озере!

– А ты им что? – Никоноров отбросил в сторону можжевеловый ствол, который остругивал ножом, чтобы получилось удилище для спиннинга.

– Что-что? Сбразила, ваши это с Венькой проказы. Были, говорю, кое-какие пересуды, а кое-кто и видывал его.

Никоноров пошел к избе, собирая воедино в памяти сочиненную племянником легенду. Мол, было такое дело: плыли они вдвоем на комлях через Никольский усух, а из воды высунулась продолговатая зеленая головка с красноватым гребешком. Вениамин, не сообразив, что да как, тронул головку шестом, и вывернулось тогда на поверхность извивающееся туловище, метров эдак шести или восьми длиной, и сантиметров, эдак двадцати в диаметре. Заметив людей, чудище исчезло, одни буруны волн остались. Случилось это, мол, в прошлом году, в августе. А в мае этого года Никоноров, де, проверял сетку, и оказалась она порванной – дырища в ней примерно метр на метр. Ну а потом увидел, как движется от сетки все та же продолговатая головка, и глаза в ней горят, как мелкие угольки.

Анна Федоровна осталась пасти коз – неровен час, выскочит из лесу серый, а когда под вечер возвратилась домой, Павел Николаевич поразил ее радостным видом.

– И нос в табаке, и губы в молоке. Зайди в избу, посмотри, – сказал Никоноров.

Она зашла и увидела, что в прихожей, на столе, красовался миниатюрный телевизор, а подле него лежала зеленая денежная бумажка с цифрой 50. Анна Федоровна сообразила, что это доллары.

– Венька, оказытца, передал про чудище по «тырнету» на весь бел свет. Они «тырнет» прочитали и – прямиком по нашу душу. На Никольский усух я с ними плавал, показывал то место. Засняли на фотки, расспросили. А когда уезжали, доллары дали и вот – телевизор этот… Узнали, мол, в «тырнете», что нет у нас никакой связи с внешним миром. А того не подумали, бараны, что без электричества сидим…

Не миновала еще и неделя, как в Коростилихе объявились корейцы. Тоже старательно записывали рассказ Никонорова про чудище, плавали на Никольский усух. Измеряли глубину озера эхолотом. Показало за девяносто метров, чему Павел Николаевич и сам удивился. С малых лет знал он, что на усухе глубины под сорок метров (так, говорят, и в книжках значится), а наяву, оказывается, в два с лишним раза больше. Есть где разгуляться не только ряпушке и белому снету, водившимся на озере пока еще в изобилии, но и рептилии, если бы она там была. Корейцев сменили немцы, немцев – австрийцы. Прыткие ребята с московского телеканала сняли фильм с участием привезенных с собою аквалангистов на предмет выживания в экстремальных условиях. Одному из них якобы удалось приблизиться к чудищу, когда оно, отдыхая, лежало на дне. Но главным героем фильма стал, разумеется, сам Никоноров, уж столько раз, и с множеством деталей и штрихов, повторивший историю обнаружения рептилии, что ему стало казаться, что водится она в озере по-настоящему.

И, хотя почтальонка Шура пыталась ерничать, многие жители окрестных деревень тоже поверили красивой сказке, поскольку русский человек вообще склонен верить всяким чудесам. А может, потому еще поверили, что не осталось больше веры ни во что. Ни в то, что село начнет выбираться из нужды, в которую кинули его демократишки-реформаторы, ни в то, что возьмется рожать баба русская, ни во многое другое.

Впрочем, на фоне шумихи вокруг загадочной рептилии вспомнило о Коростилихе и нежецкое начальство. Приезжали Отрощенко и респектабельный кавказец. Спускались к озеру, оглядывали пустующие дома и то особенно место, где находился когда-то электрический трансформатор. Перед отъездом распили они на скамейке перед домом Никоноровых бутылку дорогого коньяка.

– Заварил ты кашу, Павел Николаевич, со своим чудищем, не знаем, как теперь и расхлебывать – посетовал Отрощенко. – Из области звонили – мол, журналисты в Коростилиху валом валят, а там ни электричества, ни телефона… Скажи честно, ты его хоть видел, чудище это?

– Ну как же… Не единожды, – голос натренированного многократным изложением рассказа Никонорова звучал с неподдельной искренностью.

– Ждите не сегодня-завтра электриков. Так, Зорий Грантович? – Отрощенко посмотрел на каказца.

– Так, – согласно кивнул головой кавказец.

– Ну вот, «козырный туз» все ж таки сыграл свое, – доложил Никоноров работавшей на огороде Анне Федоровне, когда Отрощенко и кавказец уехали.

– Что дитя малое, всему веришь? – усомнилась она. – Чует мое сердце, свое у них на уме.

В корень зрила супруга. Прибыли электрики, смонтировали новый трансформатор, восстановили электролинию, и тут же сопровождаемый темпераментными южанами трейлер доставил оборудование для пилорамы. Скоро она начала визжать с утра до вечера, не давая Никоноровым ни сна, ни покоя. Вдобавок к этому южане, пилившие лес прямо по берегам озера и здесь же его перерабатывающие, заселили основную часть скупленных у прежних хозяев домов. Семьи их оказались многодетными, при трех, четырех, а то и пяти детях, и всю оставшуюся часть лета ребятня резвилась на пролегающем через Коростилиху проселке. Вдобавок к этому, по вечерам, когда пилорама не работала, рабочие накрывали сколоченный из горбыля обильный стол и чуть ли не до утра громко пели на своем языке песни.

Ворочаясь ночами в постели, терзал Никоноров свою простецкую душу тягостными раздумьями: «До чего дожили-то. Вроде и не хозяева теперь стали в родном углу. Тот же Зорий Грантович, пыжится, как барон: покупаю, мол, в личную собственность пятьсот гектаров, а озеро беру в хозяйственное пользование. «Что ж, и мне и рыбу ловить будет нельзя?», – поинтересовался у него Павел Николаевич. «Можно, но лишь на удочку и не больше трех килограммов», – строжил глаза Зорий Грантович. «И в лес по грибы-ягоды нельзя?». «Можно, но сначала заплатишь за путевку. Частная собственность, Никоноров, неприкосновенна. Запомни это».

После этих его слов руки у Павла Николаевича чесались. Был бы помоложе, покрепче, дал бы укорот наг\\лецу, как пить дать, чтобы не устанавливал он тут свои порядки, помимо закона, которым никакая частная собственность на лес и на озеро не прописана, а так – унижайся перед ним, принимай все происходящее как должное. А еще корил он себя за свое письмо губернатору Ухватову и за ту историю про чудище, что придумали они с Вениамином. Не было электричества, и ладно. Ну что с того, что включают они иногда с Анной Михайловной подаренный англичанами телек? Чуждое там все, поганое, в этом телеке. Смехачи скачут, как наскипидаренные, реклама глупая, фильмы американские, песенки бездумные. А про жизнь русского мужика, как она есть, разве увидишь что?

Конфликтов с южанами у Никоноровых не происходило. Более того, значительная часть пришельцев оказались не только трудолюбивыми, но и доброжелательными, готовыми, если надо, и помочь в чем-то, людьми. Это не удержало Павла Николаевича и Анну Федоровну от принятия окончательного решения. После Покрова, прихватив с собой живность и кое-какую необходимую мебелишку, они съехали в Нежецк к Вениамину. Войдя в положение стариков, Вениамин взял в долг у своих дружков пятнадцать тысяч рублей, и старики приобрели себе на эти деньги избушку на окраине города.

А что было делать? Делать-то что?!

1999 г.