Павел АКИНИН. Кончина

Рассказ / Илл.: Художник Николай Жашков

Умирал Степан Петрович беспокойно, всё время метался, бредил. Приходил в себя, просил воды, а когда ему подносили стакан – снова забывался. В соседней комнате голосила жена, баба Маруся.

– Бывало, придёт пьяный, как начнёт буянить, перебьёт всё, расшвыряет. А потом успокоится, сядет рядом, обнимет, да так ласково, по-доброму скажет:

– Люблю тебя, Маруся, вот больше жизни люблю. И заплачет. Да плачет так надрывно, всхлипывает. Тут же всё прощала. Прижмусь к нему, руки на плечи положу и реву тоже. Так вот и сидели, бывало, до полночи, пока его сон не сморит. А наутро встанет, усы свои причешет, посмотрит на меня с виною и в колхоз, на работу.

– Мам, да это всё война треклятая. Он до войны совсем другим был. Помнишь, как с нами нянчился? Игрушек настрогает, по полу разложит и скачет с нами, озорничает.

– Озорник. Да ко\бель он был самый последний. Вот кобе\люка из кобе\люк. Помню, только поженились, как бежит одна, лохматая, как выдра из болота.

– На сносях я, говорит, от твоего. Звать его теперь к себе буду.

– А ты что, мама?

– А я что, а я ничего. Говорю: я тут при чём? Степану говори, пусть он у тебя роды принимает в тракторе своём. У него там санитария.

– А отец?

– А отец опять усы свои причешет, кудри подмочит и скажет, да опять так ласково, спокойно:

– Люблю, говорит, тебя, Маруся, одну люблю. А эти не знаю, что на меня взъелись, рыбятся с кем ни попадя, а Степка крайний. Придут – а ты веничком, Марусь, их веничком.

– Врал, наверное?

– Врал. Он всю жизнь врал, но так складно врал, что верила ему всегда. Он же добрый мужик был, ласковый. Наставит тумаков спьяну, а потом сидит со мной всю ночь, по волосам гладит, лицо водичкой протирает. Слова любовные говорит. Такой вот был – ласковый.

Степан Петрович снова застонал.

– Воды, дайте воды холодной. Жжёт внутри, как огнём.

Дочь снова поднесла стакан воды, отец немного выпил, хотел ещё что-то сказать и опять забылся.

– А как-то по весне, – продолжила баба Маруся, – на рыбалку собрался, на щуку. Её как лёд уходит, на затонах руками можно ловить. А я смотрю – он все снасти собирает, а одеваться в рыбацкое не торопится. Я ему: чего это, Стёпа, не одеваешься?

– Погодь, Марусь, мне ещё к Прокопу за острогами сходить надо.

А сам – в дом да к зеркалу, усы свои чешет. Я тогда уж и сообразила. Проследила за ним, а он к Людке Быковой – она безмужняя, всех пускала. Я домой да все снасти его в сарайке спрятала. Вернулся он к вечеру, довольный. Говорит: давай, Марусь, отужинаем, да я на рыбалку, а то скоро мужики зайдут. А я ему говорю: мужики-то зайдут, только вот с чем ты на рыбалку пойдёшь – снасти твои все Людка забрала, тоже порыбачить собралась. Ох, что тут было! Как разошёлся, раскричался, надулся как бык напыженный. И в одну сторону, и в другую, и матюкается, и кричит:

– Что же делать теперь-то, что же ты, Марусь, наделала! Я эту сетку всю зиму плёл, два раза за леской в город ездил. Ох.

А потом подошёл ко мне, посмотрел в глаза – я думала, сейчас прибьёт, – а он взял меня за плечи и так нежно-нежно говорит:

– Прости ты меня, дурака. Всё равно тебя люблю одну. Чёрт с этими снастями, новых наплету.

– Да в сарайке снасти твои, никуда они не делись.

– Правда? – да как давай меня целовать, я аж зарделась вся. Такой вот он был – добрый.

Степан Петрович умер под утро. В доме занавесили зеркала, пригласили бабу Шуру читать псалтырь. Приехал сын Сашка.

На другой день схоронили. Баба Маруся долго стояла у свежего холма. Подошла дочь, обняла мать.

– Хороший у нас отец был, мам.

– Благородный, – добавила баба Маруся.