Татьяна ГРИБАНОВА. Рассказы из осеннего сада

Илл.: Фото предоставлено автором

На этюдах

Именно в позднеосенскую пору, на удивление, как в никакую иную, из души моей потоками выплёскиваются стихи и проза. Художница-дочь, частенько приезжающая в дедовские края на этюды, видимо, тоже влюблена в среднерусскую красотень, которая в нашей округе разлита повсюду. Может потому, как правило, со временем и картины, написанные ею с этих этюдов, переполнены светом и жизненным восторгом. Всё, вроде, нашенское, местное, а вроде, и не совсем наше. Скорее, общерусское, поскольку этих, чебурахающихся в колдобине гусей, эти, с берёзовыми перильцами клади через ящеркой скользящий в тростниках ручеёк, эти воспламенённые закатом сосны можно встретить, – только пройди, не поленись, во многих, многих уголках России.

Порой, когда вовсе туго становится сердцу, истерзанному всяческими потрясениями и неуладками: и личными, и всем тем, что происходит в стране, да и во всём мире, прям-таки что-то подсказывает, что-то нашёптывает: «А возьми да и решись, спрячься в этом забытом уголке. Вдруг что-то хорошее получится, вдруг да сумеешь обрести здесь, на исконной земле своих предков, то, к чему стремилась всю жизнь. Быть может, именно здесь, в этом почти нежилом, захолустном краю обретёшь судьбу спокойную, долгую и плодотворную, и кончину мирную, не с бухты-барахты случившуюся, а в отведённый Господом час». Испокон в краях наших так ведь и происходило. Всё веками шло на моей отчине по Божьему проведению.

И времена года, в городе-то их, порой, в бешеной скачке и вовсе не замечаешь, а в этом предками обжитом и намоленном месте, только приглядись, как и триста, как и тысячу лет назад, следуют они отчётливой чередой друг за дружкой, посолонь. Именно здесь, среди природы, это явственно ощущаешь и глазами, и сердцем, и душой.

Октябрьские самоцветы

Последнюю неделю сад ёжится в предчувствии подступающих заморозков. Я это отчётливо чую. Сквозняки заламывают ветви, и полувековые деревья кряхтят-вздыхают, будто жалуются на ревматизмы и радикулиты.

Опрятный по весне и в летнюю пору, сад стоит разлохмаченный и немощный. Залётные ветры пытаются причесать его на свой лад. Но ему, отходящему в забытьё, уже всё равно. Растеряв плоды и листья, словно исполнив последний важный ритуал, он, наконец, прикрывает ресницы – склоняет ещё ниже осыпанный пожухлой листвой лапник голубых елей.

Прислонив грабли к грушовке, подсаживаюсь к костру. Жгу сухие ветви и палую листву. С утра собирала её в вороха, не было времени передохнуть.

Оглядываюсь на свою работу. И чудится мне, будто по саду разбросал неведомый волшебник кучи драгоценных каменьев. Так вот на что променял наш мудрый сад своё великолепие! Не продешевил!

Вон под осиной у забора полыхают рубины. А под кленами – россыпи янтаря. Видать, чародей был в хорошем настроении, не пожадничал: под берёзами у беседки – золотые самородки. Бери, сколько унесёшь. А бересклет, что притулился у самой дорожки, одарил колдун-шутник то ли аметистами, то ли ещё какими каменьями. Стоит кустик посередь сада на выхвалку, красуется, будто барин в расшитом кафтане.

Толстые чурки прогорели, подкидываю последний хворост. Вечереет. Раскалённые угли отливают изумрудами-сапфирами. В корзине приношу серебра-золота и ссыпаю в этот ворох. Сначала, будто колдовские чары, от костра исходят ароматные дымы, воскуриваются перламутровые туманы, и вдруг разом занимается вся гора – пылает непередаваемым разноцветьем. Подкидываю охапку за охапкой. Сижу, слушаю осенний сад, любуюсь его последним подарком – сиюминутными самоцветами.

На огонёк заглядывает давний жилец нашего сада, мой сосед, престарелый ёжик Кешка. Он побаивается огня, но шуршит где-то рядом, топает по дорожкам. Ему никак не хочется уходить. Я вынимаю из кармана подобранные под антоновкой последние яблочки этого года и одно откатываю в полутень. Отворачиваюсь, будто не хочу знать, чем это Кешка будет сейчас заниматься.

Наверно, старый ёжик подслеповатыми глазками уже не смог бы отыскать мой подарок, но нюх у него ещё отменный. И спустя некоторое время он обнаруживает яблочко. Наблюдаю за его нехитрыми уловками. Ёжик прибоченивается к лакомству, сжимается в комочек, а потом резко дёргается, и заветный плод накалывается на Кешкины иголки. Довольный зверёк торопится к беседке. Там у него под дощатым полом натасканы листья, приготовлено зимовье.

Надеваю на кончик ракитовой палочки оставшуюся антоновку и держу над костром. Она шипит и лопается. Снимаю подкоптившуюся кожурку. Горячее яблочко, слегка кислое, то ли оттого, что из костра, то ли из-за подступившей мглы, кажется по-домашнему вкусным.

Над кронами тополей восходит белая луна. На мгновение её перечёркивает крыло гугливой совы. Вообще-то, она мышкует в стогах за Ярочкиным логом, но иногда облудится и аукает в нашем саду, покуда не рассветёт, и не проклюнутся сквозь туманы знакомые места.

Слышу, как сыплются крупные градины жёлудей с дедовского дуба. Кажется, чую, как замирают в деревьях соки, как натружено вздыхает под размашистым сквозняком обычно запирающаяся на зиму дальняя калитка.

Вслед за луной разгораются то тут, то там звёзды: одна, две, десять… мириады. И вот уже низкое небо, окрылившись, выпархивает надо мной, над садом, над засыпающим Кешкой, высвечивая окрестности потерявшейся сове.

Звёзды лупастят вовсю. Может, и не звёзды это вовсе, а угольки – каменья моего костерка. Подхватил их ветер-разбалуй и зашвырнул горстями куда повыше. Пусть сияют для всех, согревают продрогшие души в промозглую осеннюю ночь.

Чувствуется, как со спины подкрадывается мороз. Костёр вздыхает последний раз и гаснет. Пора на покой.

Царский гриб

Рыжик – гриб плодовитый, семейный. Появляется в конце сезона, с наступлением холодов. И разбегаются по соснякам да ельникам его яркие куртины.

В пожухлой траве сразу и не заметишь всего семейства. Обнаружишь только самый большой, подумаешь: рыжая кошка забрела далеко от дома и крадётся по лесу, мышкует. Присмотришься, а вокруг – выводок, котята, мал мала меньше. Рыжие, полосатые, все в мать. И жмутся к ней, как сосунки-двухдневки, словно октябрьской непогоды боятся. Но, взрослея с каждой зарёй, расползаются в разные стороны. А самые шустрые отбиваются от выводка и теряются. Попробуй теперь, сыщи их!

Но если набраться терпения, то можно найти этих сорванцов порой в самых неожиданных местах. Приподнимешь еловую лапу, а они там, голубчики. Убежали от братьев, спрятались и заблудились. Или того интересней, скатится какой-нибудь под горочку, где и леса-то уже нет, и места незнакомые, и сидит один-одинёшенек. Как не подобрать! Так вот и играешь с ними с раннего утра до заката то в кошки-мышки, то в прятки. Соберёшь всё семейство в корзину, и душа радуется: один другого краше. Кажется даже, что они живые, тёплые.

То ли, потому что последний, то ли потому, что долгожданный, только думается мне, что рыжик – у природы самый любимый гриб. Радостный, солнечный. Словно выплеснула она на него всю свою любовь и ласку.     Крепкий, здоровый, хрусткий, кровь с молоком! Оглянуться не успеешь, а уж корзина целёхонька. Буд-то щедрый подарок осень преподнесла.

Накроешь лапником, принесёшь домой, и в кадушечку дубовую, да с укропчиком, да с чесночком! И в подпол.

А через сорок дней – за уши не оттянешь. Только гриб этот не на каждый день – праздничный. Не то что маслята, волнушки – будничная еда. Рыжик – царский гриб! И подают его только по великим праздникам.