Дмитрий АНИКИН. Усекновение языка

Рассказ / Илл.: Художник Лариса Луканёва
Первые опыты были поставлены, как ни странно, карамзинистами, чей предводитель наводнил русский язык кальками с французского, как-то промышленность или чувствительность; тут вам и чувствительная промышленность, и промышленная чувствительность. Но всё исконное, корневое, русское, церковно-славянское подвергалось посмеянию и удалению. Язык становился проще. Всё для того, чтобы и жизнь русская стала проще, подвижнее как-то.
Какое-то не то отечество дал нам Карамзин!
У других народов в языках имели место схожие процессы: старые слова, бывшая латынь, затирались до полной неузнаваемости, всё вульгаризировалось; менялась, упрощалась грамматика, но там, на Западе, сохранялась хотя бы видимость естественного хода вещей. У нас же группа заезжих интеллектуалов по пути из Парижа в Москву и далее заменила народу его родной язык. Не всем это понравилось, но те, кто противостоял Карамзину, были правы, глупы и бездарны – у них не было никаких шансов! Истинно дон-Кишоты!
Процесс не останавливался на протяжении всего 19-го века. Реформы сверху, искажения снизу должны были привести к единой цели – к служилому, канцелярскому языку, на котором непозволительную мысль и захочешь – не выразишь.
Так в среде чиновничества, которое в первую очередь подвергается правительственным экспериментам, Акакий Акакиевич Башмачкин, любивший плевелы речи, то есть в некоторой степени художник слова, перерождается в другого «бедного человека», в господина Прохарчина, который как бы выхаркивает последние слова: «кровь, знаешь, каплю последнюю, слышь ты, мальчишка, туз... пусть оно стоит, место-то; да я ведь бедный; а вот как возьмут его, слышь ты, тузовый, – молчи теперь, понимай, – возьмут, да и того... оно, брат, стоит, а потом и не стоит... понимаешь?»
Нет, брат Прохарчин, не понимаю, и не для того твои слова, чтобы их понимать, а для того, чтобы всё и так понятно было. Доязыковой способ коммуникации. Зачем нам слова? Тут, конечно, экспериментаторы поспешили.
После революции язык даже видимо обогатился всякими «ревсоками», но, по сути, стал более примитивным, как более примитивной стала жизнь страны и народа. Один уничтоженный «Ять» чего стоил. Реформа языка велась уже не административно-командными, но прямо насильственными методами. Старые писатели либо уничтожались, либо выдворялись, либо перековывались.
То, что появилось как насмешка, как стилистический приём, вроде стиля Зощенко, стало языковой нормой.
Революция стала необходима потому, что Серебряный век сотворил ненужное никому чудо, он мало того что воскресил русский язык, но и дал ему, воскресшему, полную свободу расти и развиваться, не стесняясь собственных высот и достижений, ниже ошибок и срывов. Народный язык и язык высокой науки, славянизмы, латинизмы и вульгаризмы – всё пошло в дело, воистину созидалась Вавилонская башня, и Господь не замедлил со своим гневом!
У нас, слава Богу, ничего похожего на расцвет высокой поэзии не наблюдается.
Революция была торжеством деградации, но нет такой революции, которая добивается окончательных целей, а не сворачивает на путь оппортунизма и приспособленчества. Язык избавился от своих великих возможностей, но сохранился сильным, классическим, пушкинским! Что с таким поделать?
А не построить ли нам самим Вавилонскую башню – этакую маленькую, приземистую, крепко сбитую? Которая устоит под Господним гневом, да навряд ли и вызовет его. Идея всеобщего искусственного языка, такая удачная в теории, на практике оказалась плохо реализуемой. Народ наш ленив и нелюбопытен, ему лучше свой сложный, запутанный, но сыздетства известный язык, чем новёхонький, только от филолога, логичный и ясный волапюк. Как заметил принц датский:
Мириться лучше со знакомым злом,
Чем бегством к незнакомому стремиться!
Если бы можно было так устроить, чтобы младенец начинал говорить непосредственно на эсперанто и вместо пошлого «мама» произносил осмысленное «Patrino»! А вот ведь выучится балбес по-русски – и не переучишь. Все социологи и лингвисты, которые бились над тем, как разорвать порочный круг, посходили с ума, туда им и дорога. Повсюду в скорбных домах слышится интерлингва, да что толку?..
Актуальная деятельность нашей «Комиссии по русскому языку и его перспективам» до сих пор должна прикрываться досужими рассуждениями о прогрессе. Якобы цифровизация общественного пространства требует всем понятного, логичного способа коммуникаций, и русский язык в его нынешнем состоянии для этого ох как плохо подходит. Но не беспокойтесь, граждане, ничего серьёзного: тут поправим правила, там подшаманим, и будет всё лучше прежнего, только школьникам чуть полегчает, потому как правила станут более логичными, избавятся от исключений.
Ещё бы, если гласно определить цели и задачи, то от возмущённых грамотеев отбою не будет: как же так – нас хотят лишить нашей самобытности, посконности, чего там ещё… Но мы, члены комиссии, улыбаясь друг другу, как цицероновы авгуры, можем сказать правду: наша задача – низвести русский язык до нормализованного способа общения, окончательно изничтожив всякие неявные, антиправительственные, художественные смыслы.
Язык есть проявление души народа. И тут влияние обоюдное, нельзя стать послушным, простодушным плебсом, не перестав при этом говорить по-русски. А с другой стороны, как ни упрощай язык, но он у такого русского народа взорвётся диким количеством несуразиц, ошибок, оговорок, которые войдут в плоть, в кровь, в обычай, в конце концов, в правила со всеми их исключениями. И никакая наилучшая, наипростейшая грамматика, скроенная по самым что ни на есть научным и непротиворечивым образцам, тут не поможет. Как говорил Пушкин: «Грамматика не предписывает законов языку, но изъясняет и утверждает его обычаи». Вот наша природная дикость заново по-русски изъяснится и накрепко утвердится.
Ну и зачем нам эта «цветущая сложность», что с таким языком, что с таким народом прикажете делать? Нет, если мы хотим процветания Отчизны, то надо чего-нибудь такое придумать, чтобы чертям перестало быть тошно, чтобы тишь, гладь да божья благодать правильного языка.
Официально это называлось «Словарь излишних слов», но сразу нашлись остряки, которые окрестили сборник «Антисловарём». Туда заносились слова, от которых русский язык должен быть избавлен. Есть слово «красивый» – оставляем его в языке. Но тогда зачем нам слова «прекрасный», «пригожий» и т. д., и т. п.
Жаркие споры разгорелись вокруг так называемых священных слов: нужна ли нам «Родина», если у нас уже есть «Отчизна»?
Словарь пух и на сегодняшний день уже превосходил объёмом четырёхтомное далевское детище.
«Словарь неживого великорусского языка».
Свято место пусто не бывает. Каким-то недобрым ветром нагнало к нам слов, словечек из иного, якобы свободного мира. Им же несть числа, все их знают, приводить примеры не стану, дабы не поганить бумагу. С такими решено было бороться законодательно, было принято «Постановление о недопущении заимствований». Постановление имело обратную силу: все слова, появившиеся в русском языке, начиная с 1 января 2000 года, признаны несуществующими, ничтожными и бессмысленными.
То, что в книгах могут встречаться слова, не имеющие смысла – этим никого не удивишь, у нас уже был опыт футуризма в одной отдельно взятой стране – «дыр, бул, щыл», – как говаривал покойный Алексей Елисеевич Кручёных. А вот юристы к изощрённому упрощению отечественной словесности оказались не готовы. Законы, подзаконные акты, решения судов зияли пустотами на месте отвергнутых слов: понимай как хочешь, суди как хочешь. Толкование тёмных мест на основании памяти о бывших словах было строжайшим образом запрещено.
Несколько лет юридической неразберихи не прошли для языка даром.
Работа с писательским сообществом долгое время была вне сферы государственных интересов, регламентация творчества не происходила, каждый писал как Бог на душу положит и не входя ни в какие союзы. Для народа-языкотворца трудилось много более или менее даровитых подмастерьев. Вольницу эту надо было прекращать. Сохранились воспоминания, что во время войны Пастернак мечтал о том, что после победы Сталин распустит колхозы и разгонит Союз писателей. Тогда мечты об отмене крепостного права остались мечтами, но потом настали времена попустительства самым низменным, свободолюбивым инстинктам. Пора, пора наших писателей согнать в новый колхоз, обобществить творчество. Ибо колхозы неминуемо ведут к упадку как сельского хозяйства, так и словесности.
Впрочем, об этой стороне борьбы за чистоту языка я рассуждаю исключительно вчуже, ибо никогда ни в каких союзах не состоял. Да и что такое союз писателей? – их дела – тактика, бои местного значения, а наше комитетское поприще – стратегия!
Там, в союзе, они всё заботятся о смысле, исключительно о смысле, вот и получается у них писатель, который, по меткому определению Лескова, «Недозволенной мысли он не скажет, но дозволенную скажет непременно соблазнительным образом». А по-нашему – нет уж, пусть ведёт опасные речи, пишет подмётные письма, лишь бы язык его был спутанный, скудный, суконный. В такой речи любая дерзость простительна.
Истинная крамола в синтаксисе.
Различные направления прогрессивной мысли, как бы они ни были изначально различны, всё равно сходятся в одной точке. Было решено избавить русских язык от родо́в существительных, – ну, соответственно, и прилагательных. Вот феминистки обрадовались!
Я, как только начал осваиваться в Комиссии, так сразу предложил избавить язык от числительных. В самом деле, зачем нам эти единицы, двойки, когда есть средства из другой области – простая и понятная цифирь 1, 2… На меня сразу посмотрели, как на перспективного специалиста, предложение было принято и принесло много – не сосчитать, сколько – пользы.
С числами разобраться – это, конечно, невелика заслуга. Следующая моя идея была куда важнее и масштабнее.
Некоторые говорят, что назначение поэзии – быть гимнастикой языка, которая позволяет ему оставаться в форме и даже развиваться. Поэты более восторженные утверждают, что поэзия – это высшее проявление языка.
Поэзия – естественная часть языка, и потому запретить её полностью неправильно, да и невозможно, но вот регламентировать поэзию – дело другое. Это можно и нужно сделать. Сперва я решил, что правильно будет установить чёткие правила, – к примеру, разрешить писать исключительно сонеты, в обычные дни строго итальянские, в праздничные можно разродиться французским или шекспировским английским. Но тут меня постигла неудача: твёрдые формы способствуют развитию языка, причём развитию усиленному, форсированному.
Пришлось идти другим путём. Я добился того, чтобы русская поэзия отказалась от упорядоченного стиха и окончательно обратилась к верлибру. Казалось бы, вольная воля верлибра должна открывать перед поэзией новые, шикарные перспективы, но… Свободный стих расхолаживает. Лишенная напряжения поэзия вяло растекается по листу, утрачивается нерв языка. Такая поэзия уж никак не может послужить развитию…
И Карамзин был не безгрешен. Как писал Венедикт Ерофеев: «Подлец Карамзин – придумал же такую букву "ё". Ведь у Кирилла и Мефодия были уже и Б, и Х, и Ж... Так нет же. Эстету Карамзину этого показалось мало...» Изгнав из письма букву «ё», мы немало способствовали урону русского языка. А дальше что? Ну мягкий и твёрдый знаки уберём, ну «й» удлиним до нормального размера – это всё полумеры, мелкая суета перед великой задачей.
Я сожалею, я локти себе кусаю, что идея о переходе на латиницу пришла не мне. Как много всяких смыслов и возможностей отсекается! Букв меньше!
Vo dni somneniy, vo dni tyagostnyh razdymiy…
o velikiy, mogutchiy, pravdiviy i svobodniy russian language!
Не устоявшаяся, не могущая устояться орфография – прекрасна!
Моё ревностное усердие к работе нудило придумать новый, желательно окончательный способ усекновения языка. И у меня получилось!
Моё последнее предложение показалось слишком радикальным даже для высшего руководства: они пока не решаются его принять, – может быть, не при нашей жизни, – но я уверен, что всё к тому идёт. Как сказано в Писании: «да-да, нет-нет, а что сверх того, то от лукавого». Именно поэтому я решил свести русскую азбуку к строгой реальности морзянки.
Реформы пока только в своём начале, но почитайте, послушайте – насколько проще, непритязательнее стал русский язык за последние годы. Мы уже не понимаем Пушкина, а наши дети не смогут понять Исаковского, Долматовского и даже Михалкова. Сколько трудов на это потрачено!
Жить становится лучше, жить становится веселее!
















