Максим ЗАМШЕВ. Литература чести
Илл.: Коллаж наш: книга «Голубиная охота», Николай Павлович Воронов (20 ноября 1926 — 18 июня 2014) – прозаик
Я очень рад тому, что эта книга увидела свет, и рад вдвойне, что она выходит к столетию Николая Воронова. В «большой» литературе его стали забывать, хотя в Магнитогорске, где прошли его детство и юность, память о нем хранят бережно, проходят Вороновские чтения. А ведь это прозаик первого ряда советской литературы. Он светлый, умный, породистый писатель. Мне посчастливилось быть с ним знакомым.
Помню свое первое впечатление от нашей встречи. Стать, достоинство, умение держать себя — и в то же время легкость, доброта, чувство юмора и редкая искренность. Он сразу располагал к себе, к нему тянулись. И я не был исключением.
Эта искренность была свойством не только его души, но и его прозы. Отсюда и сквозной герой Воронова — ребенок, который познает мир впервые и потому видит его без шор: удивляется голубю на крыше, а неправду — взрослую, казенную, привычную — принять не может, сколько бы ему ее ни объясняли. Этот взгляд писатель пронес через всю жизнь, и он же во многом определил его судьбу.
В его стиле мы ощущаем ту старую школу, что превращает чтение в уютное занятие, доставляет почти вкусовое удовольствие. Эту школу он прошел буквально — на семинарах Паустовского и Катаева в Литературном институте, куда поступил, успев подростком поработать на Магнитогорском металлургическом комбинате. Судьба не баловала его с детства, он рано узнал боль русской жизни, но из этой боли вырастает что-то доброе, надежное, трогательное. Он, как немногие, понимал, как ценен мир и как хрупко взаимопонимание между людьми.Мне нравится, как он строит сюжет. Никаких рывков, никакой игры со временем — классическая точность очень подходит для его принципов. Все его персонажи прописаны, мы их видим. Они не случайны, не теряются, судьбу каждого автор доводит до конца. Он вызывает эмпатию не за счет истеричных ситуаций, а благодаря своему гуманизму, уму и тонкости, на которых строит свою прозу. Блестящий стилист, он никогда не использует стиль ради стиля. На первом месте в его текстах — человечность и высокое понимание России.
Отдельное удовольствие — речь Воронова. Она ни на чью не похожа: густая, певучая, щедрая, с уральским говором, с казачьим распевом, доставшимся от матери, с метким словом заводского и барачного люда. Он слышит слово, как музыкант слышит звук, и не боится ни старинного оборота, ни слова, рожденного прямо сейчас, если оно вернее привычного. Другой написал бы «зоркий» — у него поползень «востровзорый», и птицу видишь сразу. Кот у Воронова «добромудрый», у сына «глаза-огромины», великодушный человек — «щедродей», а даль — «далечень». Такой язык за письменным столом не выдумаешь — его надо прожить. Читая его, вспоминаешь, каким богатым и неожиданным может быть русское слово.
В повести «Голубиная охота», давшей название этой книге, Воронов рисует картину жизни Магнитостроя тридцатых годов. Он бесспорный мастер детали. В каждой строке есть запах, воздух, своя атмосфера. Особенно трогательно описание бабушки, не знающей, где точно погребен ее сын, но приводящей внуков к бугорку, у которого она его поминает. В этом — связь поколений на фоне русского горя. Но главное здесь, конечно, голуби, голубятники, голубятни. Автор знает это не понаслышке: его детство прошло в бараке на Тринадцатом участке Магнитостроя, и голубей он гонял сам. Теперь эта жизнь ушла, а ведь когда-то она была поэтической приметой советского быта. В описании птиц Воронов достигает больших изобразительных высот: «Страшной стал чиститься. Он расправил клювом перья на груди, выбирал и вытеребливал пылинки-соринки. О связках он забыл, чем и обнадежил меня в том, что слетит на землю к голубке. Но это было поспешное наблюдение. Потом я заметил, что, обираясь, он осматривал местность. Он видел крыши бараков, стоявших в одной линии с нашим, и тех, что находились ниже его на подошве горы». Посмотреть на мир глазами голубя — это мощный прием, придающий объем и столь нужную реалистической прозе долю таинственности. Концовка щемящая: она подводит черту под простодушным
детством с его фантазиями и выводит во взрослую жизнь, где лучше не знать, что случилось с теми, кого ты в детстве любил.
Эту книгу хочется читать подряд: она сама складывается в человеческую жизнь. Сначала — мальчишка из магнитогорского барака, который мечтает о голубях. Потом — старшеклассница из повести «Смятение», дочь магазинной грузчицы, которой рано пришлось узнать тяжесть взрослой жизни. Потом — отец, отправившийся с пятнадцатилетним сыном на Байкал, в повести «Карл Нетерпеливый». И наконец — «Приговорённый Флёрушка», записки деда о внуке, которому врачи вынесли страшный приговор. Дед этому приговору не верит, а врач, взявшаяся спасать малыша, говорит: «Диагноз — отнюдь не предначертание судьбы». Выхаживая внука, дед рассказывает ему о своей матери, которая девочкой выпросила у отца, казачьего офицера, голубей. Так голуби из «Голубиной охоты» перелетают через полвека и три поколения. И взгляд у Воронова остается прежним: он никогда не смотрит на ребенка сверху вниз, всерьез принимая и его боль, и его радость.
Так мальчишка из барака на наших глазах взрослеет, ошибается, теряет и находит — и сам становится наставником: отец открывает сыну байкальское небо, дед рассказывает внуку о деревьях, травах и птицах. Новым поколениям он передает то, что для Воронова всегда оставалось главным, — доброту и правду.
Особое место в этой прозе занимает Божий мир — природа и прежде всего животные. Они у Воронова не фон и не повод для красивого сравнения, а полноправные действующие лица со своим характером и своей судьбой: голубь Страшной, осматривающий с высоты округу, вороненок Карл, давший имя повести, пес Рыжик, брошенный прежними хозяевами. Рассказчик в «Карле Нетерпеливом» признается, что оставил охоту и рыбалку, потому что жалко уток, казарок, пескарей, «даже щук». В «Приговорённом Флёрушке» дед подкармливает птиц в лютые морозы и называет себя их верным спасителем. Все живое для Воронова одушевлено, и бережное отношение к нему становится мерой человечности.
Потом пришло время, когда такая мера оказалась не в цене. Развал СССР Воронов принял стоически, продолжал писать, понимая, что у страны теперь другие герои, но не подстраивался — писал как слышал, как привык: размашисто, образно, спокойно. И именно в эти годы, уже в Переделкине, появились, быть может, лучшие его вещи.
Поздняя проза Воронова — исповедальная, неторопливая, полная света. «Приговорённый Флёрушка» — не просто записки деда, а сплав семейной хроники, раздумий о страдании и вере и тихой поэзии подмосковного леса. Это проза человека, который многое пережил, но не ожесточился и чей взгляд на мир с годами стал только глубже и милосерднее.
Особо я бы выделил главы из автобиографической книги «Истина о самом себе». Для тех, кто интересуется историей литературы, это бесценное свидетельство того, о чем сегодня не принято говорить. Воронов предельно честен и верен себе в оценке событий, которые описывает. Одна из глав этой книги называется «Литература чести», и лучшего определения для прозы самого Воронова я не знаю. Это когда писатель не лжет ни читателю, ни себе, не подлаживается под время и отвечает за каждое слово. Сегодня, когда слов стало слишком много, а весят они все меньше, когда громкость легко принимают за талант, а ловкость — за ум, такая проза нужна нам, пожалуй, больше, чем в те годы, когда она писалась. Она возвращает доверие к слову. Она напоминает, что о боли можно говорить без надрыва, о добре — без фальши, а о своей стране — без крика, с любовью и пониманием.
Читателя ждет знакомство с крупным явлением русской литературы. И с человеком чести Николаем Вороновым.
Максим Замшев, главный редактор «Литературной газеты», Председатель МГО СП России член Совета по развитию гражданского общества и правам человека при Президенте РФ
















