Мария АНДРЕЕВА. Сон аллерголога
От автора: Рассказ написан под впечатлением от строения окон офиса Газпрома в Лахта-центре в Санкт-Петербурге (см. фото)
Я летела. Вернее, мы летели вдвоём с моей подругой. Это она принесла мне новое модное увлечение – складные крылья: длинные, сдвоенные, прозрачные, перепончатые, стрекозиные.
Инструкция была очень простая. Мы быстро разобрались, как их собрать, прицепить и управлять. И там было написано: навыки летать придут во время полёта. Конечно, было интересно узнать, за счёт чего они летают, но тут шрифт инструкции становился мелким, а суть информации утопала в длиннющем тексте. Однако коротко мы поняли, что свойства полёта связаны с нашими плохими и добрыми делами. При их диспропорции полёт замедлялся, утяжелялся, а то и вовсе мог не состояться. Вот так, ты купил крылья, а лететь не можешь.
– Я взяла упрощённый вариант, учебный, – сказала Лиля. – Ими пользуются только в зоне Земного притяжения.
– Лиля, – говорю ей с благодарностью, – зачем тебе крылья? Ты сама по себе лёгкая и порхающая бабочка.
Нам сразу же захотелось попробовать, «воспарить». Страха не было.
Прицепили. Я широко раскинула руки. Крылья ничего не весили. В плечах появилась упругость, и захотелось сделать взмах...
И вот я летела. Со свистом и захватыванием духа, с неумелыми виражами и выравниванием крыльев так, что они по-стрекозиному громко шуршали. По сторонам мы не смотрели. Оттачивали технику. И прошло довольно много времени, прежде чем мы смогли отвести взгляд от крыльев-рук. Мы уже научились держать равновесие, и можно было осмотреться. А до этого был один лишь восторг.
Я посмотрела вверх: от высоты и сини перехватило дыхание. Каждый вдох, каждый глоток этого неба дарил безграничную свободу. И не было препятствий на моем пути.
Опустив голову, я рассматривала Землю. Место, над которым мы летели, было из какого-то другого непривычного мне мира.
Любопытство потянуло вниз, к Земле.
Город внизу, как акварель, казался необыкновенно цветным. Однако яркие краски его приглушались прозрачнейшей жемчужной дымкой, которая как вуаль была накинута на город и не мешала видимости. Вуаль иногда красиво искрила. Нежные цвета перетекали из одного в другой, создавая рисунок изумительной красоты.
– Импрессионисты отдыхают, – выдохнула я.
Но тут же вспомнился нежнейший румянец на портретах женщин работ Ренуара.
«Ну да, где-то фифти-фифти. Интересно, – подумала я, – а то, куда тебя забрасывает, тоже зависит от соотношения добра и зла? Может, у крыльев были неведомые свойства по доставке в другие миры? В чужие жизни?»
Получилось как-то незаметно: раз и выскочили из своего коридора, два – и перескочили в другую жизнь. Про такое я читала раньше. Место, над которым летела я, мне нравилось. И даже очень. Чтобы лучше рассмотреть, я решила снизиться. Получилось.
То, что я увидела, напомнило мне картинку из старой детской книги про Кая и Герду. Дома палево-розовые, жёлтые, фисташковые, голубые. Больше розовых. Двухэтажные, но высокие. И крыши. Никогда и нигде такие не видела. Высоченные, с длиннющим скатом и на скате немного вогнутые вовнутрь, цвета кофейной пенки. Они как-то затейливо и плавно соединялись со стенами, как будто обливали их, свисали закруглёнными фартуками вниз. Окна тоже высокие, захватывали сразу по два этажа. Стёкла сине-прозрачные с отливом, словно хрустальные.
Мы снизились ещё. Ничто не мешало нашему полёту. Хотя улицы и были нешироки, мы легко пролетали по ним, ничего не задевая своими длинными крыльями. Но нам самим захотелось покуражиться. И мы стали на скорости повторять изгибы улиц, делали круги вокруг клумб и статуй, подныривали под гирлянды и струи фонтанов. И всё это со свистом и с тем особенным стрекозиным шелестом, который всё больше начинал мне нравиться.
Пролетая, мы заглядывали в огромные окна. То, что мы видели там, нас тоже удивляло. Мы видели яркие цветные ковры, или гобелены, или картины. Было много геометрических орнаментов. Цвета намного ярче, чем снаружи в цветном городе.
И всё это освещалось домашним интенсивным светом, не дающим теней.
Как-то на ходу мы заскочили в распахнутые окна одного дома, пронеслись по его коридорам и с испугом унеслись прочь. Мы никого не заметили. Дом был пустой. Так хотелось там всё рассмотреть. Я помахала подруге крылом, показывая на дом. Она отрицательно покачала головой.
– Я только на минуточку, – прокричала я ей, – и снова влетела в распахнутые окна. Мне пришлось сбросить скорость, чтобы внимательнее осмотреться. Я уже не носилась как стриж, разрезая воздух. Сдвоенные крылья сами поменяли углы, одна лопасть зашла за другую и движения стали немного порхающие и зависающие.
«О, как это удобно», – подумала я.
Я облетала комнату за комнатой, попадала в длинные коридоры, потом снова в комнаты. Скорее они напоминали залы, небольшие и жилые. Из привычной мебели в них – какие-то бесконечные диваны, кресла, пуфы, снова диваны разнообразных форм и между ними такие же разнообразные столики. Все ампирных вычурных форм. Обивка диванов песочного оттенка с золотинкой, словно саванные львы, покрытые мелким растительным орнаментом, разлились по этим диванам. Глубина диванов тянула в свой омут. Обивка стен сама по себе была шедевром искусства. Это были гобелены. Я знала, что нити, из которых ткали старинные гобелены, окрашивали растительными натуральными красками, и они на протяжении столетий не меняли свой цвет.
Я приблизилась, чтобы рассмотреть и, если удастся, пощупать. В одном месте кусок гобелена отделялся от стены и хлипко болтался. Я потянула его рукой (крылья не мешали!) и он, как старая ветошь, легко оторвался. Рассматривая, я представила, как у себя дома заключу его в багет, закрою стеклом и повешу на видном месте. Рама большая, гобелен маленький, помещенный в паспарту.
– Мш-ш-шелоимство... – послышался шелест.
– Что-о-о? Это, крылья что ли со мной разговаривают? На славянском?
– Болезненное вещелюбие, – продолжало шелестеть уже по-русски где-то рядом.
Надо сказать, я не сама это придумала с багетом. Как-то мне довелось это видеть в доме одного сенатора, у которого я была по делу. Когда моё любопытство привлекло внимание к малюсенькой картине в огромной раме на видном месте, жена сенатора мне объяснила, что это старинный французский гобелен, купленный на аукционе.
Я стала придумывать, куда припрятать добычу. Рассматривая свои крылья, заметила, как они изменились по сравнению с магазинным вариантом. Они стали теплее, а их ткань стала менее стеклянной, более эластичной, при этом не теряла переливчатости стекла. Играя крыльями, растягивая их и собирая обратно, я видела, как образуются на них разнообразные ячейки и кармашки. Положив гобелен в один из карманов, я увидела, как надежно он там угнездился, почти присосался к стенке. Слегка заныло плечо с этой стороны. «Наверно крыло потянула», – подумала я, и помассировала больное место. Собравшись в полёт, я заметила, что в крыльях как будто снова прибавилось стекла и хрупкости и они явно потяжелели. Всего ничего весила та тряпица, а крылья почувствовали.
«Это что, от воровства что ли? Да оно само пришло мне в руки», – подумала я.
– От скверноприбытчества, – продолжали издеваться надо мной крылья на старославянском, и, надо сказать, я их начала понимать.
Нужно было улетать. Мало ли что. Хотя по-прежнему везде было тихо. Я колёсиком, как по инструкции, сложила крылья и оттолкнулась, чтобы взлететь. Попытка провалилась. Раздумывая, я забралась на высокую спинку дивана и повторила попытку с прыжка. Так я оказалась в воздухе.Мне оставалось пролететь один зал. Я видела, окна там были открыты. Было тихо. Из окон потягивал свежий ветерок. Я влетела в зал и...
– О-о-о!
Сидящие там люди зааплодировали, как только увидели меня. Крылья мои подломились, и я тяжело, мешком плюхнулась на пол.
Почему я испугалась? Я ничего плохого не делала. Правда, у меня в кармане кусок старой ветоши. Но пойди, найди её. Там больше сотни карманов и они как-то странно закрывались.
– Незаконное проникновение в жилище! – торжественно объявил полнеющий мужчина средних лет, кавказской внешности, с высокими залысинами в обрамлении темных волнистых волос. – Вызываем полицию для оформления протокола!
Меня разом покинули силы бороться, сопротивляться и оправдываться. Но всё же я с интересом рассматривала остальных. В целом они ничем не отличались от нас. Обычные люди. Но что-то было. Было.
Они были абсолютно безмятежные, неторопливые, уверенные. Даже их движения мне показались чуть медленнее наших. И это стало успокаивать меня. Но полицейского они всё же вызвали.
Рядом с грузином (так я определила его для себя) сидела девочка лет 12-13, с такими же тёмными вьющимися волосами, крупным носом и небольшими глазками.
«С возрастом выправится», – подумала я о ней, слегка посочувствовав.
В этой же группе находилась молодая женщина, хрупкая, стройная. Мой любимый типаж: светло-русые волосы красиво подстрижены в виде длинного каре. Глаза серо-голубые, высокий лоб, аккуратный прямой нос. На руках она держала младенца, чуть больше года. Несколько поодаль, в стороне от всех стоял ещё один молодой мужчина европейской внешности. Вот от него веяло непонятной раздражённостью. Он аплодировал, высоко подняв руки до уровня лица, подчеркивая демонстративность действия.
Девчонка чего-то канючила у молодой женщины, называя её мамой. Получается, грузин – папа.
А мой взгляд прилип к младенцу. Он был без памперсов. На ягодицах ребёнка, которые уютно устроились на руке матери, и на ножках пылали крупные алые пятна, покрытые струпьями, шелушились, и даже, казалось, слегка подмокали.
– Что же вы не мажете его? – громко возмутилась я, указывая на ребёнка.
– Да мажем постоянно, но ничего не помогает, – возразила мать.
– И не поможет. Потому что ещё нужно подобрать ему диету. Вы обследованы на пищевые аллергены?
– Нам ничего такого не говорили.
– А кого спрашивали?
– Да особо и никого. У нас же здесь БЛАГОДАТЬ, – ответила мать ребёнка, явно с раздражением посмотрев на молодого мужчину, который оказался отцом второго её ребенка.
«Второй брак, что ли? Ну очень гармоничные отношения», – про себя отметила я.
– Благодать нужно заслужить, – повторил привычную фразу из давнего спора молодой мужчина. На что женщина только передёрнула плечами.
«Ну как у нас, кусаются», – подумала я, при этом бодро добавила:
– Да горе – не беда. Если время есть, несите бумагу. Сейчас распишем вам, что можно и чего нельзя есть.
Я уже почувствовала себя в своей тарелке.
Девчонка метнулась в соседнюю комнату и тут же вернулась, неся приличную кипу бумаг. Положив её передо мной, она с детской неуклюжестью задела листы, и они посыпались на пол. Собирая, я вдруг увидела несколько больших листов, заполненных знакомым крупным летящим почерком.
– Постойте, постойте. Это же мои записи. Что они здесь делают?
– А это заключения Дины (видимо имя девчонки) от аллерголога. Мы ещё когда «там» были, ходили несколько раз на консультацию.
– У Дины астма, – говорила я, изучая бумаги. – А Дина – сестра мальчика – малыша. Так?
– Так. Сводные, по матери.
– Получается отягощённая наследственность по линии матери. У мальчишки атопический дерматит. А у мамы что?
«Сейчас скажет, что нет ничего. Только кошек не переносит».
Спросила. Ответили. Точно ничего.
– А кошки? – продолжила «пытки» я.
– Кошек я с детства не переношу. Чихаю, глаза чешутся.
«Что и требовалось доказать»!
Я удобно устроилась в кресле, приготовившись к долгому разговору, привычно сложив руки замком. Крылья как-то естественно спустились на колени, прикрыли их и согрели. Вообще-то – БЛАГОДАТЬ.
– А что с нас потребуется за консультацию? – осторожно спросила меня мать.
– Да ничего, – удивилась я.
– Врёш-ш-ш-шь, – прошелестели крылья. – Ты же не хочешь полицейского протокола.
Я посмотрела на крылья, они, казалось, преспокойно лежали на коленях, но в весе прибавили.
«Это от вранья что ли?» – подумалось мне.
Крылья чувствовали малейшую фальшь.
– Ну разве, если только это облегчит тяжесть моего обвинения, – созналась я.
Крылья полегчали.
Ага, если я «исповедаю правду», то и крыльям на пользу. Вот как это работает.
А в тревожных глазах молодой матери я читала совсем другие вопросы. И уже не раз мне приходилось отвечать на них. Поэтому я старалась, чтобы мои ответы звучали уверенно и успокаивающе.
– Крема и мази помогают только на время, потому что мы не исключаем из пищи ребёнка провоцирующие аллергены. Как правило, пищевые аллергены уже известны.
Мне также были известны и все возражения, которые последуют вслед за ограничениями в диете с возмущенным вопросом в конце:
– Чем же тогда кормить ребёнка, если всё нельзя?
И я знала, чем отвечу на этот вопрос:
– Шоколад и сладости – это не всё.
Почувствовав, что я не отступаю под нажимом матери, в знак согласия она спросила:
– И тогда аллергия пройдёт? А у него потом не будет бронхиальной астмы как у Дины?
– Пройдёт, и потом вы даже забудете про кожу. А вот будет ли астма, зависит и от вас.
– Как это?
– Болезнь зависит от двух важных факторов: от набора генов – генотипа, который каждый из нас получает при рождении, и от внешних условий – фенотипа.
– То есть шоколад – это внешние условия?
– Да.
– А астма?
– Ну если в окружении ребенка будут животные, пыль, плесень, то при генотипе как у вашего малыша может сформироваться астма.
– Когда Дина была маленькой, мы жили в сырой квартире с плесенью.
Но я всё же не улавливаю, какая связь между генотипом и фенотипом? Это как?
– Вот смотрите, например. Наташа Водянова со своими генами стояла и продавала на рынке овощи в Нижнем Новгороде. Высокая, худая, с водянистыми глазами, опущенными углами рта. Это один фенотип.
А вот другой. Она на дефиле в Лондоне или Париже, с презрительно опушенными уголками губ, с прекрасными огромными бледно-голубыми глазами из полуопущенных век. Фенотип в Лондоне другой. Где лучше этому генотипу, в Лондоне или на рынке в Новгороде? Ответ очевиден.
Вот если опять начнёте давать шоколадки и киндер-сюрпризы ребенку, считайте, что обратно на рынок вернулись, и опять начнётся попа чесаться.
– А в Лондоне, получается, мы не будем есть шоколад и всё пройдет?
– Шоколад можно не есть и дома.
К этому времени консультации разговор обычно меня уже начинал утомлять. Мне нравилось только про Наташу Водянову. Но мои слушатели только начинали разогреваться. Да и полицейский не спешил.
Молодой муж успокоил меня, перехватив мой очередной тревожный взгляд на дверь.
– Мы отозвали вызов полицейского, когда поняли, как вы попали к нам.
Время пролетело незаметно.
После китайского чая из китайского фарфора я собралась в обратный путь. Я ничего не сказала хозяевам про вкус китайского чая, сообразив, что недостатки вкуса можно улучшить только китайской процедурой подачи чая.
Меня беспокоили более насущные вопросы:
– Хотела вас спросить, когда летела сюда, не запомнила, не подскажете дорогу назад.
– А её нет.
– Как нет?
– А крылья сами несут. Куда надо, туда и несут. Принцип Целесообразности, объяснил грузин, привлекая любимое грузинское «Ц» – Цинандали, Церетели, Цискаридзе.
– Но мне хочется домой, – попробовала возмутиться я.
– А, хочется домой?
– Ну!..
– Вы думаете, по своей воле сюда прилетели?
– А по чьей?
– Это мы просили у Добра помощи для малыша. Может, оно вас послало? – спросил второй муж, значительно посмотрев на жену.
– Ну, знаете, мне очевидно, что я не дотягиваю до посланника Добра, – ответила им, вспомнив про кусок гобелена в моем кармане.
– Ну всё, – вставая сказала я. – Полетела, с чистой совестью.
Однако, как говаривал Жванецкий, «чистая совесть – это признак плохой памяти».
Крылья меня не подняли. Им не хватало лёгкости.
Но сюда же я прилетела. Что изменилось? Что добавило весу? Снова что ли спрыгнуть с дивана и завестись? Позориться не хотелось. Только что сидела в кресле, вещала как гуру и вот, такой конфуз.
Я понимала, что меня тяготит, что мешает взлёту. ГОБЕЛЕН. Мой гобелен. Мой ли? Так не хотелось с ним расставаться. Такое классное место было для него в моей квартире.
– Я же заработала.
Нет, не заработала. Отработала ты только полицейский протокол. Гобелен – нет. Надо отдавать. Не оставаться же здесь навечно. Стараясь поизящнее изогнуться, я достала из дальнего кармана то, что мне было так дорого. Тряпицу, которая пришила меня к земле и не давала взлёта.
– Вот, знаете. Летела, крылом махнула, кусочек и оборвался. Хотела с собой на память забрать. Но вероятно для полёта это лишний вес.
Все мои визави смотрели на меня с полуулыбкой. Они всё знали.
«По камерам что ли видели»? – подумала я.
И только грузинская девочка с радостным облегчением воскликнула:
– Да, конечно, с этим вы бы никогда не улетели.
Как же мне было стыдно перед всеми ими. Из-за никчёмного комка окрашенных ниток.
Женщина с младенцем мне посоветовала:
– Вы перед полётом почистите и другие карманы. Лететь будет легче, и турбулентности не будет.
Когда я доставала из кармана гобелен, он открылся легко, да и я помнила, куда его тогда припрятала. Но карманов было так много. Где искать? Я сидела в легком раздумье, поигрывая крыльями как веером, раздвигая их и складывая обратно. Их голубая переливчатость успокаивала меня.
– За счёт чего они так переливают?
Я вспомнила, как ещё в детстве задавалась этим же вопросом, когда летом, в пионерском лагере мы сидели на берегу очень холодной лесной речушки Ухтохме, а стрекозы с невыносимо-прекрасными сине-зелёными сверкающими крыльями атаковали нас.
Ещё раз расправив крылья и присмотревшись, я обратила внимание на мозаичность их строения. Прозрачные участки перемежались с мутными. Прозрачные сверкали. Мутные давали перелив. На ощупь мутные участки были шершавыми, плотными, не очень живыми. Прозрачные куски крыльев пронзали своим светом душу, и хотелось парить.
«Вот если бы все крылья были такие»! – подумала я.
– Тогда ты превратилась бы в звезду и улетела в космос, – приземлила я себя.
Что-то нужно было делать. Одно мне стало понятно, что начинать нужно было с чистки мутных карманов. Не зная, как это делать, я стала поглаживать карман, ощупывать, предполагать, что там внутри. Разминая содержимое кармана, я незаметно для себя отвлеклась, вспомнив про недавний приезд в Петербург моей самой близкой подруги. Она приехала с внуком, показать ему город. Я с трудом переносила его, грубого, плохо образованного, невоспитанного подростка, для которого не было авторитетов, кроме интернета. Он был ленив и, самое главное, абсолютно неуправляем. Ничего, кроме раздражения и осуждения, он у меня не вызывал. Подруга знала мои оценки её внука и всегда соглашалась со мной. Но она его любила. Её любовь затмевала все его недостатки. Я всегда с ней спорила, доказывая её неправоту.
– А может она права? Ведь любовь покрывает всё. – Мне стало стыдно за то, сколько боли я добавляла ей своим осуждением. А я очень дорожила нашей дружбой.
Под моими пальцами что-то хрустнуло, и кармашек засверкал хрусталём. Рядом и подальше очистилось сразу много кармашков. Ещё бы, сколько раз за свою жизнь я осуждала её внука.
Я вспомнила инструкцию и принципы полёта. Соотношение добрых и плохих поступков. Повинившись в плохом, я освобождала карманы. Но не мешало бы залить их светом. Я стала оглядываться в поисках добрых дел.
И вдруг я проснулась. В комнате было темно, но в глазах ещё сверкали краски другого мира. И тут же, мгновенно я поняла, что со мной нет моих крыльев, переливчатых, стрекозиных, шуршащих и родных. Потеря была так велика, что глаза заполнились тёплыми слезами. Хотелось отдать всё, что имею, отказаться от всего, чего хочу, и вернуть их.
– Эй, – говорила я себе. – Это всего лишь сон, не о чём переживать.
– Есть о чём!.. – ответила я себе.
В соседней комнате мирно посапывала моя подруга Лиля.
















