Евгений МОСКВИН. Премиальный исход
Фрагмент из романа «Лечение водой» / Илл.: Художник Пэм Пауэлл
– Знаешь, почти в любом коллективе я рано или поздно становился «одним против всех», – рассказывает Костя <…>. Оле в телефонную трубку.
Он сидит за столом, откинулся на спинку стула. Слева жужжит системный блок, но экран компьютера темен – в режиме ожидания.
– В том смысле, что…
– Все ко мне начинали относиться плохо. Ну… или почти все. Да, так происходило. Каждый раз по разным причинам. Возможно, все дело, что я никогда не принимал общие правила поведения? А скорее даже… презирал. Ценности, провозглашенные в коллективе. И еще я крайне отторгал… и так до сих пор это во мне и продолжается, хотя я давно не ребенок… все клокочет неприятием – ежели старшие ставят под сомнение мою позицию, начиная тыкать жизненным опытом. Это презрение во мне… как изначально и необоримо.
– Я понимаю, да. Слушай, а вообще, эти вещи связаны?
– Что? Коллектив и старшее поколение? Конечно! Ведь вся моя отверженность началась едва ли не с детсадовских времен. С начальной школы так точно.
<…>
Он чувствует, как ему свободно и хорошо. Словно и не рассказывает Оле о том, что его всю жизнь теснило и тяготило. «Я знаю об Оле нечто… она даже не догадывается. Не подозревает, что мне это известно… мне звонил Меркалов. Теперь я точно знаю, что она его бросила и общается со мной. Она не говорит мне – а я это уже знаю. Она переменила сим–карту, и он не может до нее дозвониться».
Детский азарт, который охватывает на мгновение. «Деточкина игра… но она в моей власти – я знаю».
Он чуть подается к столу. К сияющей лампе. «Приклониться, приблизиться к Оле. Слиться с телефонной темнотой, в которой я слышу ее баюкающий, холящий голос. И теперь можно совершенно не делать никаких намеков. Мы свободны».
– Ты не пошел вчера к Уртицкому? – спрашивает Оля.
– В студию? Нет–нет, я не был вчера.
– А чего так? Ты же говорил, что надо доходить к нему, пока не станет известно про премию.
– Я так и сделаю. И в следующий раз я пойду. Просто вчера я решил, ну… Да все равно это ничего не изменило бы, если б я там появился.
<…>
Костя <…> вспоминает письмо–рассылку, которое получил от Уртицкого в середине прошлой недели. Маэстро звал всех – на субботу – очень дружелюбно и благодушно. Писал, что в этот раз будет интересно: «…Выступят Юра Левченко и Игорь Меркалов – наши ведущие поэты. Они не успели прочитать стихи на биеннале, так что сделают это в студии. Приходите».
«Но может, Оле не пришло этого письма? Да нет, оно должно было прийти – Уртицкий отправил всем».
– А почему ты не пошла? А впрочем, я все понимаю, Оль. Чего я опять спрашиваю – в сотый раз. Ты уже сказала, что тебя все это… не прельщает.
– Совсем не прельщает, – подтверждает Оля. – Ни эта студия… ни люди, которые туда ходят.
Он чувствует: на сей раз она говорит совершенно искренне и серьезно. (Левашову вдруг забавно, как, между тем, «просчитался» Уртицкий. Ведь совершенно не подозревая, Владимир Михайлович помог ему – теперь все Костины впечатления подтвердились. Но даже и без того…)
– Ну… да, да, я все понимаю… Я все прекрасно знаю, Оль, – повторяет Костя добро. – Да не волнуйся, скоро все изменится. Совсем скоро – я в этом… ну должно измениться, должно! – он не хочет опять говорить: «Я получу премию» – но имеет это в виду. – Сколько уже можно ждать, Оль – я шел к этому годами.
– Конечно. Но и в любом случае. Если не находишь общего языка с окружающими людьми, – она цокает раздумчиво. – Как говорится…
– Надо общаться с теми, с кем находишь.
– Да, да.
Следует пауза…
…Потом он, впрочем, оговаривается, что был бы не против остаться в нормальных отношениях с Левченко, Уртицким и Лобовым – при положительном исходе в премии.
– Послушай, ты только не подумай, что я беспринципен, хорошо?
– Нет–нет, я все понимаю. Это твое дело, Кость.
– Да, но мы же друзья и во всем советуемся теперь, – он знает, что говорит намеренно. – Но просто если они на самом деле похлопотали за меня… даже несмотря на то, что я не стал встречаться с Ирой. Не пошли на попятную…
– Да–да, – соглашается Оля. – Ну… Левченко вел себя нормально на биеннале тогда? – спрашивает.
– Да, нормально, – заверяет Костя. – Я говорю: мне показалось, что все будет хорошо.
– Тогда ты прав, – Оля тут рассмеивается. – А уж раз ты говоришь, что недоброжелателей у тебя и так всегда навалом… ты прав вдвойне.
– Раньше – в детстве и потом – меня это как раз не очень беспокоило. Да, я страшно тяготился, но, в то же время, и привык к этому состоянию… Да, навалом, Оль! Еще как! За жизнь – очень много… <…> А больше всего я терпеть не мог у старших эти «понимающие качания головой»: «Он израстется»; «у него это юношеский максимализм – пройдет, ничего»… да–да, я часто помню, как мать это говорила – и как я начинал пререкаться с ней в ответ, презирал… Может показаться, я не люблю людей. Рублю с плеча. Но они–то – разве проявили доброту ко мне? Понимание?..
– Но ты же наоборот говоришь…
– Да, да. Меня бы это только отторгло. Но если бы они приняли мои позиции… В любом случае, тогда я был ребенком, ничего не понимал так тонко. Но теперь я могу оценить… <…> То, что я становился против всех – думаю, это просто как особое свойство у меня. Постепенно приходить к такой позиции. Это происходило каждый раз по–разному – но результат один и тот же… Возможно, это как состояние души…
И ведь и теперь ничего не изменилось. Рамки будто чуть раздвинулись от моего детства – во взрослую жизнь… а по сути, все осталось тем же самым. Я продолжаю терпеть упреки окружающих. Что сижу у матери на шее… Согласись, такая аналогия напрашивается.
– Да, но твое противостояние стало гораздо более осмысленным, я думаю.
– Ты права. Это самое важное. Обрело почву и основания – это очень здорово.
Костя останавливается на некоторое время, потом посмеивается и, вздыхая, объявляет, что в литературной тусовке ему хорошо. Он как раз нормально себя чувствует.
– Здесь хотя бы занимаются тем же, чем я.
– Да, но… с другой стороны, то, что ты говоришь о них…
– Ты о том, что я считаю бездарями всех этих пожилых писателей, которые не добились такой славы, как у Астафьева, Чехова и пр.? Ну да, я так считаю. И я их презираю в какой–то мере, да. Но это разгоняет меня самого. И так, наверное, и должно быть.
– А они совсем–совсем плохи?
– Не знаю. Мне все равно – плохи они совсем или не совсем. И не забывай – я презираю их больше в ответ на их действия… что они не дают мне дороги – под маской, будто хотят добра и лучше знают, что мне нужно, чем я сам. Ладно, – вздыхает Костя. – В любом случае, уверен, сейчас уже удастся это одолеть. Все на сей раз будет хорошо, – он опять понимает… что старается как бы подвести Олю… к тому, что получит премию – этими словами. И делает это больше поневоле.
«Просто разговор так заворачивается – что ж сделать».
– Нет, Оля, я на самом деле правда хотел тебе сказать, – произносит Костя серьезно. Будто отводя ее в сторону, чтоб поговорить наедине. Аккуратно и чуть стесняясь. – Я очень хочу, чтоб у нас с тобой все было хорошо. Ты действительно очень особенный человек. Со мной никогда такого не было, правда… Только не надо ничего отвечать! – поспешно взмывает он. – Ты действительно… очень особенная!
– Спасибо, – благодарит Оля. По ее голосу он чувствует – она польщена до глубины души.
– Знаешь, я помню год назад… Когда мы еще не общались так тесно… Я помню, мы как–то хотели с тобой встретиться вдвоем… а я зачем–то притащил с собой целую компанию литераторов…
– Это когда мы на Москве–реке гуляли?
– Ну да.
– Ну, ничего. Сейчас ведь ты исправился.
– Я вообще, на самом деле, хотел сказать… у меня было какое–то раньше чувство к тебе… мне как–то намеренно не хотелось замечать тебя. Но да – сейчас я исправился, как видишь!
– Это замечательно, – вторит Оля.
«Господи, она будто знает, что Меркалов звонил мне! Что я теперь знаю, что она…»
– Ты совсем перестал звонить Ире? – вдруг спрашивает Оля.
– Какая ты любопытная деточка, – Костя цокает – заигрывает. – Чего это тебе так интересно?.. Ну конечно перестал. Нет–нет, Оль, я все понимаю, почему ты этим интересуешься. Я все понимаю, – произносит добро и весомо. <…> – Ладно… слу–у–у–ушай, – он нервно выдыхает. – Мне вот что показа–а–алось… – и вдруг понимает, что… зачем–то копирует голосом интонацию Уртицкого – когда тот принимается рассуждать о стихотворении, которое ему только что прочитали. – Ты в Питере ведь своем любимом… уже давно не была?
Костя задает внезапный вопрос… а сам думает: «Если Оля скажет, что была там этим летом, значит, скорее всего, ездила с Мерка…»
– Уже несколько лет, да. К сожалению. Но я обязательно……………………………………………....
*
Сегодня у Оли день рождения. Костя некоторое время морально готовится перед тем, как ее поздравить, ближе к полудню. «Что именно пожелать?» Ведь он прекрасно знает, все поздравления всегда так формальны.
В результате, когда звонит, произносит в трубку те же формальности – прибавляя, впрочем, что «по–другому, наверное, быть не может».
– Знаешь, Оля… ты такая особенная! Это правда. Это просто что–то невероятное для меня!.. Это правда.
Снова ловит себя на том, что немного специально интонирует голосом (как бы подражая кому–то).
«Но я от всей души поздравляю».
В результате… получается нечто, вроде поздравлений на работе, на которые надо только ответить «я очень тронут». И Оля серьезно повторяет в трубку: спасибо, спасибо – на все его комплименты.
Потом она вдруг предлагает:
– Может, встретимся завтра, отпразднуем?
– Э–э… конечно!.. Э–э… где ты хочешь праздновать?
– Да не то, чтобы уж так праздновать, просто посидим. Я не люблю ничего громкого и тем более официальщины, ты ж знаешь. Это совершенно не по мне.
– Да–да, ты много раз говорила.
– Посидеть так, с глазу на глаз, поболтать.
Костя вспоминает, как Оля недавно обмолвилась, что ежели будет выходить замуж, то никогда не станет делать из своей свадьбы широкий праздник. «Просто в семейном кругу, с родителями, и если друзья, то только самые близкие».
Такая надежность и серьезность слышалась за ее словами – «Да, она права. Зачем помпа и блеск чему–то глубоко личному». Костя почувствовал, как весь разом раскрепощается внутри. Слова Оли разлились живительным, благотворным бальзамом. И удивительно было, ведь когда–то давно… когда мать рассказывала нечто подобное и о своей свадьбе. Когда выходила замуж за отца: «мы ничего широкого не делали – тихонько, в семейном кругу», – у Кости не вызвало это ничего, кроме насмешки и отторжения. «А через пару лет отец ее бросил – вот какая у них была любовь», – часто отмечал он себе.……………………………………………………………………………………………..
«Но нет – с Олей я согласен. Она настоящий друг и единомышленник – вот и все……………….....»
*
«Оля действительно меняет меня, меняет».
Он просто поражен – сам себе: «Насколько же мне близко и дорого все, что она говорит. Она сказала – и я совершенно согласен. Она сказала, так тепло и просто, искренне – и это мое; мне это дорого и никак иначе быть не может… Она играет с помощью Меркалова? Ну и что? Я и это должен понять – ведь она близкий и дорогой человек. И как хорошо и быстро это произошло...
Я словно вливаюсь в теплую негу ее голоса. Я должен……………………………………………….»
…Но по–прежнему у Кости все дни эти змеи, жаркие змеи роятся в мозгу и душе, постоянно, почти без перерыва. Навязчивые, измождающие.
«Моя грудь! Как в кипятке все внутренности…» И в голове – влажные, влажные кручения тоже – и вдруг заворачивается наждачно: «Она наврала, что встречается с Меркаловым. Что если она наврала, они никогда не были вместе – может такое быть? На самом деле ей всегда нравился…»
<…>
Нет, все– таки она сочинила про Меркалова. Может такое быть? Но он же приходил на биеннале, они держались за руку!
Сейчас она уже не общается с ним… Вырубила телефон и треплется со мной. Они встречались, а сейчас уже все кончено… Это в худшем случае. Ну а что все– таки если… а что, если они вообще никогда не встречались? Могло быть такое?»
Больная, больная искра – все внутренности как в воде. Больная искра в груди…
«Оля как будто знала… Оля будто знает, что Меркалов позвонил мне».
Да, тогда на секунду скользнуло такое впечатление – «…после того как Оля позвонила после звонка Меркалова».
Костя ходит по комнате. Возбужденное сознание как залеплено скотчем… он берет сотовый с кровати и принимается воодушевленно подбрасывать его.
«Она как будто знала, что Меркалов позвонил мне… нет, не может такого быть!! Это просто невозможно!! – осекает себя… – Нет, а что если этот звонок Меркалова тоже был умышленным? Мы с ней так близко общаемся… но что если есть человек, с которым она общается еще ближе? Что, если это Меркалов?»
Игорь, надо показать Косте, будто мы с тобой встречаемся. Мы с тобой просто друзья, но мне нужна помощь от тебя. Я хотела бы встречаться с Костей, но только не сейчас. И мне нужна твоя помощь. Надо просто его поостудить.
«Могло быть такое?»
*
На следующий вечер, около шести, Левашов ждет Олю в метро, напряженно – почему она опаздывает?
– Ой, привет, как же я рада тебя видеть! – Оля, наконец, появившись, задорно чмокает его в щеку. Она необыкновенно весела, подмигивает и оживленно кушает банан.
– Извини, я опоздала.
– Да ничего, всего на десять минут.
– Ты давно ждешь?
– Нет, не очень.
– Прости, я просто была со своей подругой. Надо было встретиться, давно ее не видела. А тут хоть повод – мой день рождения.
– Да нет, ничего, ничего…
– Я еще и не поела, видишь. Не дотерпела до «Граблей», – она смеется и быстренько жует, не опуская банан, так что он навис над ее плечом в чуть отведенной руке.
Костя задерживает дыхание и поднимает пакет, который сжимал все это время.
– Вот. Это тебе.
Оля от неожиданности перестает улыбаться.
– Что это?
– Ну у тебя сегодня день рождения, решил подарок преподнести.
– Заче–е–ем? – протягивает Оля чуть не разочарованно.
У Кости екает.
– Ну как же, у тебя ведь день рождения… просто решил сделать подарок. Вот книга. Гессе. «Нарцисс и Гольдмунд». Просто решил подарить, вот и все.
– Ну конечно, конечно, спасибо… – Оля тут же берет и опять улыбается. – Хорошо, хорошо, ладно.
– Ну чего… – Костя нервно выдыхает. – Мы идем?
– Да, конечно, пошли.
Они молчат, пока поднимаются из метро.
На улице он, наконец, спрашивает:
– А что за подруга? <…>
– Она раньше в моем институте училась, – говорит Оля. – Потом перевелась в другой.
– А–а…
Сейчас он чувствует себя хорошо. Он подарил Оле подарок, он так к этому готовился, и теперь… он подарил его.
Они входят в «Грабли», опять на дно высоченной капсулы…
Снова эта неимоверная теснота – в огромном трехэтажном просторе. Кажется, она теперь чуть усилилась в этом вечере, опустившемся на весь город. Усилился людской шум – это улавливается ухом, но едва–едва. А шипение масла на сковородках наоборот отошло. И блестки в глиттерных лампах померкли – рядом загорелись обычные светильники. Такие яркие, и в их отделке много витиеватостей.
Отражения множатся в почерневших оконных стеклах, заградивших людей от улицы…
Оля высматривает столик.
– Чего, хочешь прямо на первом этаже сесть?
– Ну а почему нет? Ты против?
– Нет.
<…>
Они <…> садятся <…>.
– Я сегодня сама плачу, – объявляет Оля, улыбаясь. – Даже не перечь мне. Это мой день рождения – я угощаю.
– Ну… хорошо, как скажешь.
– Выбирай себе все, что хочешь – и еще закажем торт.
– Деточка любит тортики?
– Конечно, деточка любит тортики. А ты разве их не любишь, Кость?
– Ну… конечно, люблю, я не против.
– Отлично, – она задорно подмигивает и протягивает меню.
– Хочешь, чтоб я сам выбрал торт?
– Да, выбирай.
За спиной у Оли так теснятся люди, в верхней одежде, всего в каких–то двадцати сантиметрах. Стена фигур. Но от этого почему–то только еще больше комфорта; теплота и вечерние лампы и короткие разговоры, возгласы и звон тарелок – общая переливчатая музыка.
Когда Костя поднимает руку, чтобы сделать заказ, из «стены» тотчас вытискивается официант в соломенной шляпе и фартуке. И у него уже блокнот наготове.
– Все–таки… поразительное место! – опять восторгается Костя, когда официант уходит.
– Да. Но что именно тебя так восхищает? – в ее серых глазах мелькает веселость, а электрический свет вокруг так лучист.
У Кости… вспаренная усталость во всем теле… но сейчас он в ней даже нежится. А Оля все флиртует, заигрывает–посмеивается – он этого словно не замечает. Так и осматривается. «И у меня опять завороженный взгляд… как и неделю назад. От обстановки, я знаю… и я будто чуть рисуюсь – это так хорошо».
– Да, это просто какое–то волшебное место… наши стулья, ты посмотри… ты заметила эту намеренную отделку под старину? Есть ведь в этой искусственности и такой оттенок. А перила на этажах.
– Ага… да–да, ты прав.
– Дерево слегка откололось, будто от старости… эти выбоины, отметины…
– А на самом деле, это все намеренно сделано, – вторит Оля. Она уже подалась вперед, а Костя слегка отклонился в сторону, чтобы была видна спинка его стула.
– Да.
– Но может, они все–таки их откуда–то стянули? Из какой–нибудь старой школы?..
– Да, это похоже на школьные стулья, но…
– Нет, – кивает Оля. – Нет. Ты прав. Действительно, специальная отделка.
– Вообще круто. А смотри, перила… – он выпрямляется, кивает поверх толпы людей; на окружной балкон. – Ты обратила внимание, на перилах стеки краски и как забрызгано ею?
– И тоже это все намеренно.
– Да. Но главное, это цвет… – прибавляет вдруг Костя. Опускает, останавливает взгляд как в замороженном небытие – где–то на поверхности однотонного стола.
– Цвет перил?
– Нет! Цвет всего этого места, Оль! Его можно обобщить цветом, – он все смотрит заворожено.
– И каким же?
– Зеленым, Оль! Конечно, зеленым! И мы его участники и растворены в нем теперь. И много можно выстроить таких цветовых обобщений, в которые хочется проникнуть, когда их видишь извне… вообще все целостности обобщить именно цветом! Они кажутся такими счастливыми, но потом… когда ты в них проникаешь, все та же жизнь… а нет, впрочем, это мне всегда казалось. Эта мысль совсем не нова для меня… я, наверное, сейчас что– то другое хочу сказать, но просто… не могу.
– Выразить?
– Ну да, как–то…
Костя чувствует, что с легкой долькой намеренности… пытается заворожить Олю своими словами.
А она смотрит на него, ее глаза сияют от задора и умиления. Потом подмигивает ему.
– Ладно, – он махает рукой.
– Если ты говоришь о целостностях, это, наверное, тоже имеет отношение к половинам, сошедшимся в луче света… то, что ты рассказывал, когда я приезжала к тебе.
– Возможно… имеет, да. Я, на самом деле, еще далеко не все рассказал об этом.
– Конечно, я понимаю. Потом еще расскажешь.
– Да, давай попозже.
Пауза. Он все робко посматривает на Олю. Она сидит против него в своем коричневом свитере. В том самом, который был на ней и прошлый раз. Яркое сияние электрических «подсвечников» на зеленых колоннах. <…>
Через некоторое время <…> Оля принимается расспрашивать Костю про его мать, взгляд у нее любовный.
– Вы нормально, да, сейчас живете, ты говоришь?
– Ну… да, да, я говорил тебе, у меня с ней очень хорошие отношения теперь.
– Ну твоя мама новых людей–то нормально воспринимает?
– Ну… да, хорошо, – он тотчас кивает, задумавшись на момент. – Нет, я говорил тебе, что раньше у меня с ней было не очень понимание. А теперь… да, гораздо лучше. Она меня только поддерживает. Но с другой стороны… – откровенно произносит Костя. – Мать, конечно, все равно мало в чем изменилась, как человек. <…> Если ей что–то не удается, она всегда пеняет на обстоятельства, говоря, что все вокруг потеряли совесть. – Костя останавливается в раздумье… потом еще прибавляет, что мать совершенно не верит в то, что все зависит только от тебя самого. <…> В этом мы с ней совсем разные… <…>
Оля, слушая, тотчас с готовностью кивает – все поняла. А потом чуть отворачивается и все с тем же любовным взглядом начинает раздумчиво водить по столу пальчиком.
Левашов чувствует, что в этот момент… можно попросить Олю приехать опять. И то, что он знает: она порвала с Меркаловым, вырубила телефон – «…у нас договоренность – на домашний она звонит мне только сама. Сейчас я мог бы зацепиться и подтащи–и–ить…»
Это только стопорит его. «Ведь она не в курсе моей осведомленности. Если я начну настаивать…»
Да, это как играть не по правилам. «Это как–то бессовестно, я словно ухватываюсь за ее расспросы о моей матери… За слова…» Ну твоя мама новых людей–то нормально воспринимает? Нет, Косте совесть не позволяет.
– А у тебя… с твоей матерью очень хорошие отношения, да, Оль?
– Да, очень.
– Я почему–то так и думал. А с отцом…
– Нет, с отцом нет, – она качает головой. Улыбка чуть меркнет на ее губах.
– Нет?
– Нет. И всегда так было.
– Но он же с вами живет, да?
– Да. Видишь ли… я скажу тебе кое–что. Почему я его не люблю… Но это опять–таки же все очень–очень между нами… – Оля чуть подается к Косте, собираясь с ним посекретничать. – Дело в том, что у моих родителей отношения… как бы совсем не очень. Может быть, они когда–то любили друг друга, но при мне ничего этого не было. Сколько я себя помню.
– Да, да, понимаю. То есть ты поэтому к своему отцу не очень… хорошо относишься.
– Ну не только поэтому, но… – Оля кивает.
– Я понял. Ага, – говорит Костя с расстановкой.
– Так что вот так. Ладно, давай не будем об этом. Сегодня праздник как–никак.
– Да. И об Уртицком тоже сегодня не говорим… хотя все–таки я скажу, что там все будет нормально.
– В премии?
– Да. Не забывай, он и Левченко вели себя на биеннале уже обычно.
Они меня простили.
– Я думаю, ничего теперь Уртицкий не хочет от меня – чего уж!
– Ты о…
– Да, да, я об Ире.
– Да, я думаю, все будет тип–топ. И когда это произойдет… – тут Оля весело склоняет белокурую голову и высовывает кончик язычка. – Мы будем заодно, окрепнем, я стану получать деньги в лабе… и мы откупим Уртицкого от литературы – сделаем, чтоб он убрался восвояси.
– Мы уже заодно, я думаю, – Костя… словно специально это произносит, уходя от неловкости и намека.
– Да, да…
Потом им приносят торт.
– Да, здесь «Панчо» выглядит совсем не так, как магазинный.
– Точно, ты права. Но я не думаю, что он хуже… кстати, почему ты не говоришь «вау»? Тортик тебя не восторгает?
– Восторгает – мне нравится. А почему я должна говорить «вау»? – подмигивает Оля.
– Потому что ты так сказала, когда тебе принесли мороженое в креманке…
– А–а, тогда, когда мы в кофейне сидели?
– Да.
*
«Когда мы праздновали с Олей день рождения в «Граблях»… на ней был коричневый свитер… тот же, что неделю назад. Это означает, что тогда она приехала из дома с утра…
на биеннале Оля была в другом свитере и если бы поехала к Меркалову, не могла бы переодеться.
Еще! Она привезла мне книжку Роб–Грийе! «Из дома» – она так сказала! Значит, точно не поехала к Меркалову тогда…»
Ошалелые змеи – заворачиваются, туманят, намучивают мозг Кости сотни раз на дню. Анализировать…
«Раз она не поехала к Игорю домой после биеннале… значит, и на неделе не ездит к нему. Мы ведь каждый день созваниваемся! Что у них тогда за отношения? Это просто дружба? Дружба осталась? Да разве Меркалов согласился бы на дружеские отношения после того, как они разошлись? И если она рванула с его жилья (он ведь над ней издевался)… разве после этого они могли бы остаться друзьями? И раз она сымитировала телефонную ругань – значит, Меркалова действительно могло и не быть… до последнего момента. Откуда же он взялся – как вышло так, что он появился с ней на биеннале, шел под руку? Значит, Оля действительно могла позвонить ему только за несколько дней до биеннале!
А до этого они вообще не виделись, потому что она с ним все обрубила. Ноль. А тут вдруг ему позвонила и как–то дала понять, что снова хочет встречаться? Но и обо мне рассказала? А может, мне это только показалось, что у Меркалова был… удостоверяющий взгляд?.. Когда он смотрел на меня.
В любом случае, она просто могла позвонить ему в последние несколько дней – а до этого они не общались. Не могли они общаться, раз она говорила «да если б меня любили, я б на две работы пошла».
– Ты что, с кем–то встречалась, и тебя не полюбили?
– Да, но я не хочу об этом говорить.
Меркалов… «Как только он почувствовал, что у него есть шанс вернуть Олю – сразу опять стал домогаться – опять восточная деспотия», – Костя вдруг понимает всю его «примитивную психологию»… И Оля умело использует это? «Она знает, как заставить Игоря быстро прискакать… Он силен? Упорен? Мужчина? Но она умеет обернуть это слабостью, управлять таким человеком. Дернуть за ниточку…»
И то ли неприятно от таких мыслей… то ли азартно–смешно? «Вот так Оля! Ха–ха–ха! А Меркалов тупой, тупой… действительно, он мог так быстро прискакать… и конечно, она понимает, что ей такой человек не нужен. В общем и целом».
«Да, конечно, они и не общались после этого лета. Только три–четыре дня – когда она снова позвонила ему, перед биеннале! Потому что почувствовала, что я пойду на сближение. И теперь Оля опять от него сбежала – вырубила телефон и…………………………….»
Все эти мысли возникают у Кости просто поневоле.
*
Оля сказала: – Да если б меня любили, я б на две работы пошла…
«Я не могу работать, она это знает. Совмещать писательство с чем–то еще – я не пошел на это раньше, а сейчас – тем более не пойду».
*
«Оля написала мне смс…» Игорь будет завтра выступать на биеннале. Я никогда не пропускаю его выступлений. «Это же все гон! Она же намеренно преувеличивает! Как все это было сказано – что сначала ни за что не пойду, отчеты надо писать, а потом – не пропускаю ни одного выступления Меркалова! Это все гон!..
С одной стороны это хорошо, а с другой…»
Костя, чувствуя вранье, преувеличение, лукавство, снова понимает, что Оля специально дает почувствовать это вранье…
«Чтобы держать меня этим… Как это может быть не враньем после того, как она сказала, что встречалась и ее не полюбили? В самый первый раз на мосту – она еще не врала...
Потому что мы только начинали общаться».
Да, сколько ж я так мозгов переимела.
«Она тогда сказала именно эту фразу. Потом уже, как только я сделал шаг на отношения, она стала врать... когда–нибудь ты меня полюбишь, сказал я. Значит, я должен продолжать, сейчас продолжать… ага, а с другой стороны, я ведь и не могу не продолжать…» – тотчас отмечается у Кости. Сознание словно ударяется о два борта.
«И я остаюсь на месте… Как я мог бы прекратить теперь отношения и из чего?.................................
У нас все хорошо, абсолютно! И как бы там ни было, все равно же все это значит, что она Меркалова не…
Я ее не люблю…»
*
– Послушай, ты не представляешь, это просто сказка – что происходит! Поверить не могу – оказывается, ты всегда была рядом.
– Конечно.
– Как друг.
– Конечно, как друг.
– Не могу поверить, что когда–то мог связаться с кем–то еще. С Юлей…
– Ну разве ты связался с ней, Кость? – заигрывая, спрашивает Оля.
– Да, ты права. А насчет Иры Лобовой… меня заставили, принудили. Да, да, конечно, я ведь совсем и не общался с ней, считай… – сжимая телефонную трубку, он чуть облокачивается на стол. – Нет, Оля, я, на самом деле, серьезно хотел тебе сказать… ты такая особенная! – произносит от всего сердца.
– Ну… я рада, что ты наконец–то это заметил.
– И еще очень смущенная деточка – хе–хе…
– Поня–я–ятно.
– Ты очень особенная, да… только не надо ничего говорить!
– Что сегодня было в студии?
– Ты не поверишь, Уртицкий так со значением на меня посматривал. Говорил, что в больших журналах печатаются выдающиеся писатели. И премию «Феномен», мол, тоже таким дают. И все подмигивал мне… я серьезно те говорю. Я понимаю, что после всего, что было, это выглядит… но все–таки Уртицкий сегодня вдруг стал меня так поддерживать во всем. Нет–нет, я уверен, что все сойдется. Понимаешь… это было бы слишком несправедливо – чтобы ничего не дать мне после того, как я столько работал. Семь лет же!.. Все–таки думаю, что он не стал обращать внимания на наши последние разлады. Я чувствую… ну ладно, ладно, не буду предвосхищать.
– Нет–нет, почему, если все нормально…
– Я понимаю, Уртицкий хвалит меня не просто так. И рассказ мой, кстати, расхвалил.
– Пришлешь почитать?
– Конечно. Но он, правда, не новый.
– Это ничего.
Пауза.
– Я реально думаю, что Уртицкий решил ни к чему не принуждать меня.
– Не забывай, ты сам допустил эту ситуацию, – произносит вдруг Оля, ее голос чуть крепнет.
– Ну… да.
– Если не хочешь отношений, можно же просто сказать, что у тебя есть девушка.
«Ага! Вот оно что!»
– Ну… да, я понимаю. Соврать ты имеешь в виду?
– Ну а почему нет. Как вариант.
– Я не мог так сделать. В любом случае, – мягко говорит Костя. – Я же рассказывал, помнишь?
– Да, пожалуй…
– А Левченко приходил сегодня? – спрашивает Оля.
– Нет, его не было, – отвечает Костя…
Вдруг слышит, как она что–то кушает...
– Маленькая деточка… что ты там хрумаешь?
– Печенье.
– Серьезно, печенье? Деточка любит печенье?
– Конечно. Овсяное – обожаю.
– Нет, Оль, ты ничего не подумай… когда я тебя называю «деточкой»… это я просто так, по–дружески, – уверенно произносит Костя.
– Конечно, я понимаю.
Но тут же и поворачивает – смешливо и нежно растягивая слова:
– А может, и не совсем по–дружески.
– Ну… ничего страшного, – посмеивается Оля.
Он представляет, как она пожевывает печенье своим маленьким ротиком.
– Нет, ты знаешь, я тебе правда говорю… наши отношения… как будто притаились и очень долго ждали, чтоб появиться. И они очень важны для меня! Правда! Ты не представляешь, до какой степени мне важна твоя поддержка. Знаешь… я говорю, ты такая особенная! – Костя взмывает голосом почти неодолимо проблемно. И тотчас резко, почти моляще выговаривает: – Только не надо ничего говорить!
Но он, в то же время, и понимает, как ему тепло и хорошо от этой легкой маски. С Олей – так хорошо.
– Что еще было у Уртицкого? – спрашивает она.
– Ну… ничего такого важного больше… не было. Оля… я тебе больше скажу… Как я Уртицкого проклинал все последние недели. Обзывал про себя… мне очень жаль, на самом деле, что мы так поссорились. Ведь мы с ним работали душа в душу, понимаешь? Мне жаль…
Он говорит… а в его мозгу все роятся, роятся жаркие змеи, все та же усталость. И вдруг упираются в лоб – изнутри головы.
Нет. Ему легче. Он знает – совсем скоро, наконец, объявят результаты «Феномена». Всю душу как подтаскивает к этому пику – и если сейчас все сойдется, все можно забыть, взлететь благоговейно… Так и будет!
– …Не то, что я хочу забрать слова назад. Но просто… понимаешь, я Уртицкого так клял, а он в это время мог ходить и заступаться за меня – и в премии, и в журнале. И делать мне добрые дела. А то, что он меня так опустил… ну это же не означает, что он втихую мне сделал какие–то гадости, согласись. Наоборот, он мог меня поддерживать перед жюри – поэтому так стал поливать, узнав, что я нажаловался Левченко.
– Ну… наверное, да, ты прав.
– Ладно. Надо просто забыть все.
*
Концерт мыслей в голове, жаркий наждачный мозг и покалывания–взрывчики… и все сменяется бальзамной теплотой к Оле.
Костя все ходит и обдумывает свои отношения с ней. «Я влюблен? Нет. Ведь в то же время я готов быть другом и собеседником, ждать, сколько бы ни потребовалось». Так уютно и совершенно! «Да, так лучше всего!»
А Меркалов? Оля ушла от него – теперь все хорошо. Никакого «корректирования» больше нет. Теперь можно просто общаться, общаться, хорошо и счастливо. «А эти прошлые моменты, когда она «напоминала» мне… и когда появилась с Меркаловым на биеннале…» Это так далеко, словно прошли не пара недель, а уже несколько лет, которые…
«Разговаривать, говорить до бесконечности, а потом, когда–нибудь… но я готов и без «отношений на потом» – мне просто с ней хорошо».
Потом – мозги как всегда переходят:
«…Уртицкий пел мне дифирамбы в студии – значит, он точно уже обо всем договорился, на все повлиял. Все будет хорошо, все точно будет хорошо! – разгорается. – Он знает, что я получу премию. Он все уже выяснил в кулуарах, но не может сказать мне прежде времени – естественно это запрещено… (Ведь он в оргкомитете).
Но зачем петь дифирамбы? Уртицкий не выдержал, просто не выдержал!
Конечно, я ведь его лучший ученик, гордость, он столько вложил в меня.
И теперь хочет, чтобы я почувствовал, как он радел за меня – мы же годы и годы к этому шли! А я чего–то стал нервничать, раздувать непонятно что. И зачем– то рассказал Левченко про Иру. Ну и что, что я с ней не хочу встречаться – неужели я думал, маэстро из– за этого все завернет? Поэтому же теперь он хочет как бы предвосхитить…
Поэтому же и Левченко на биеннале вел себя так дружелюбно со мной – чтобы я не сомневался, что они помогут от чистого сердца».
Костя понимает…
«Я ведь всегда и хотел этого от них – бескорыстной помощи. Значит, все в порядке. Надо, чтоб меня просто продвигали – все. За просто так. А личная жизнь – неприкосновенна – и здесь Оля совершенно права…»
«Премия… конечно, все будет хорошо!»
Да, это так.
И Левашов опять еще вспоминает, с какой интонацией говорил Левченко на биеннале. Так, словно Костя прощен за свой эгоизм.
«Боже я ведь выслуживаюсь… ладно, сейчас это неважно – главное, чтоб все хорошо кончилось… И Оля ведь тоже с этим согласна – она ведь согласна, что надо сохранить с ними хорошие отношения после того, как получу премию».
*
«Раз Уртицкий так поет мне дифирамбы, значит все уже решено, я выиграл… И… звонок Меркалова – это же супер, Оля бросила его отключила телефон общается только со мной каждый день мы справляли ее день рождения только она и я, ее флирт!..» –
Костя открывает сайт премии «Феномен» и видит, что объявили финалистов…
Все тотчас упало внутри.
«Я так и знал. Так и знал, что так будет, так и знал так и знал!............................................................ ........................»
Холодные искры застыли в глазах и все взмыло от разочарования. И этот детский испуг – почему меня давят? – «так и знал».
Он принимается ходить, ходить по комнате… – «так и знал, знал, что пролечу, так и знал…»
А через минуту… чисто по инерции хватает телефон и принимается звонить в журнал… «Мой роман… Молдунов… Уртицкий…» – но все у него уже задавилось внутри – он знает, что там услышит.
И действительно женщина из редакции говорит ему, что его роман отвергнут. «А чего вы звоните? О каком романе идет речь? Вам все сказали еще на выездном семинаре». И у Кости, когда он это слышит, нестерпимая, унизительная боль внутри – до крику. «Какая лицемерная сволочь и мразь!.. Мне еще тогда все сказали – вы посмотрите на них!» И еще он чувствует, что не может ни за что ухватиться… за что? За фразу Молдунова «посмотрим, что вы скажете, когда вам причинят боль критики?»
Левашову унизительно пусто. Он хочет заплакать, но не может. Как и не может ни за что зацепиться: ему уже «все сказали тогда».
«И я ничего никому не могу рассказать! Не могу!» Потому что Уртицкий проделал шито–крыто…
«Одному человеку могу! – он принимается набирать Оле. – Она поймет меня!»
Он чувствует себя ребенком, который бежит к доброму взрослому за утешением… «Да ладно, какое имеет значение сейчас».
Рваное разочарование внутри, пустота. Он отмучался. В какой–то мере, ему даже хорошо. (А в душе остановился холодный лед). «Ну и пусть, ну и ладно». Главное, что теперь, когда он будет разговаривать с кем–нибудь об этой неудаче, придется вести себя как всегда, говоря формальности…
Костя, ты же знаешь, у нас все по справедливости.
И будто он ни на что особо не рассчитывал; и не было никаких интриг против него.
«А как я могу об этом рассказать? Я буду выглядеть полным идиотом и нытиком.
Да и какой смысл во всех этих регалиях, публикациях и пр.? Да уж, конечно: какой смысл, утешай себя… Ага, да ведь это слова Уртицкого. Вот, ты уже постепенно становишься таким, как он – неудачником, неудачником…»
– Алло, – говорит Оля в телефонную трубку.
– Привет! Объявили финалистов премии… и лауреата уже тоже. У– х– х– х… никуда я не прошел. Даже в финал. И в журнал я тоже позвонил… не будут ничего печатать. Знаешь, что они сказали? – спрашивает Костя даже как с насмешливым азартом. – Мне, мол, с самого начала… сказали, что роман плохой. Эх… – что–то дотронулось у него внутри – до самых глубин опустошения. – Ты представляешь, да? Какое лицемерие…
– А кто лауреат–то в итоге?
– Жора Алферов.
– Жора Алферов? Да это же бездарь полный, по–моему.
– Ну а я тебе что говорил? Он вообще интервьюер, а не писатель.
– Мне очень жаль, Кость… правда. Это не делает им чести. Всем им.
– Да, да, конечно.
– Послушай, я сейчас не могу говорить…
– Ты на улице? Я слышу, что на улице…
– Да, да.
– Ты можешь встретиться со мной сегодня вечером? Я приеду в Москву. Пожалуйста.
– Да, конечно.
– Послушай, еще только минутка… – он начинает говорить очень–очень быстро, горячо и болезненно. – …Помнишь, то, что я говорил тебе об Уртицком? То, как он вел себя в студии. С таким уважением, чуть не благоговением расхваливал мой рассказ.
– Да, помню.
– А я, мол, над всеми… Он знает, как мне польстить. Вот это он все специально говорил. Чтобы мне больнее было об отказе узнать после этого. Он сам же все и остановил, завернул втихую…
– Да, видимо, так.
– Вот значит он действительно плохой человек, – говорит Костя. Очень серьезно и почти тихо. Обреченно.
– Костя, я прошу тебя, держись, – отвечает Оля. – Сегодня встретимся и потом тоже – при первой же возможности. И вообще… – ее захлёбный голос вдруг теплеет, по–женски, по–настоящему и особенно. – Все будет хорошо.
Еще никогда эта теплота не была такой глубокой.
После этого разговора… он все мечется по комнате. Оля только что сказала… «Все будет хорошо!»
Нет, сейчас это Костю не очень–то занимает.
Он вспоминает тот разговор, когда Оля приезжала… когда он философствовал про боль и разобщенность… а недавно он еще, кажется, говорил Оле как на крыльях и с прозрением:
– Это все боль, Оля!.. И когда мы умираем, она логически уходит. Но я должен научиться чувствовать чужую боль, как свою еще до смерти, – он объявлял, озаренный и просветленный. У него все так и играет и колышется внутри.
– Почему?
– Спрашиваешь! – усмехается. – Это ведь напрямую связано с творчеством, что ты! И не только боль – все чужие чувства.
– Интуитивно, ты имеешь в виду?
– Да, да! Именно интуитивно. Как же еще? Я ведь часть этого мира, я не над материей… Думаю, я уже умею это делать – я писатель, я умею создать живых персонажей. Они живут только в том случае, если я влезаю в их шкуру. И чем больше я переживу боли в других людях… Тем больше разовьется во мне способность… создать живых героев.
И вот пожалуйста. Его кинули. Вот тебе и боль.
Костя чувствует капли истерического смеха внутри, но… нет, он не в силах засмеяться.
«Как могло такое произойти? Есть ли вообще какая–то справедливость в жизни? Боже мой! Мы так общаемся с Олей. И она бросила Меркалова ради меня. Если бы я получил премию… И я потом раскрутился бы и внимание общественности – естественно, Оля стала бы со мной…»
Все падает внутри. Ничего нет. Ему ничего не дали.
«А впрочем, ладно. Какая разница. Наши отношения… Все равно я готов ждать. И она готова. Мы общаемся – все. И нам хорошо. Это самое искреннее, что со мной было когда–либо. А потом, когда она сама пойдет работать…»
Только что ее голос по телефону потеплел… до самой глубины. И вообще… все будет хорошо, – сказала она.
Он не выдерживает и еще перед сегодняшней встречей пишет ей смс: «Господи, ну что же можно сделать, что меня надули! У нас с тобой такие отношения и если б со мной так не поступили… ты же понимаешь, о чем я говорю. Боже, как все это ужасно!»
«Мы поговорим, – тотчас со значением отвечает ему Оля. – Даже если сейчас ни к чему не придем, все равно все потом будет хорошо».
«Да», – пишет он ей. А у самого внутри вспыхивает азарт почти щегольский – «мы поговорим».
В самом деле, этот Олин ответ – как бальзам на душу.
«Да ладно, действительно плевать на них на всех».
Но все после этого растворяется в страшном ледяном холоде: «Меня прокатили мне ничего не дали как они могли так поступить как это может быть как это может?.. – необоримом холоде. – Все, теперь все я ничего не добьюсь у меня и книг не будет выходить – выбили почву из под ног я падаю в пропасть…»
«Я ничего не получил, меня надули! – страшный ледяной испуг осознания. – Как унизительно меня кинули, – все, теперь все…………………………………………………………………………....»
*
– Знаешь, в какой–то мере, я рад, что все так кончилось.
– Ты рад?
– Да, ведь я не угодил в кабалу…
Костя объясняет, что то, что ему не дали премию, означает – Уртицкий контролировал там его роман от и до… ну или почти от и до.
– И в журнале тоже, да?
– Ну естественно. Скорее всего, дело было так. Сначала он вступился за меня, сказал, что берет на себя продвижение романа ну или что–то типа такого, а потом пошел на попятную.
– И как он им это объяснил?
– Сказал, что перечитал роман еще раз и у него у самого возникли вопросы. И что он с ними согласен – что роман не годится. Вот и все. Это же очень просто сделать: сначала отозваться так, а потом наоборот – и все получится убедительно. Он же мастер на такие штучки. Вот что стоит за его вонючим либерализмом… за свободой в творчестве.
– Ну ты понимаешь, что это не делает ему чести?
Костя рассмеивается.
– И мне теперь никак не подступиться к ним. И к журналу. Потому что роман изначально был раскритикован – Уртицкий спровоцировал конфликт. И конечно, теперь он меня там еще и выставил в таком свете… чтобы я туда вообще сунуться не мог. Ни с чем.
Они сидят в «Граблях». На сей раз опять на втором этаже.
– Послушай, вот что я хотела у тебя спроси–и-ить… – произносит Оля. – По поводу всего этого… ты мне можешь прояснить вот что. Я понимаю, что все это правда, даже не сомневаюсь, но… Почему все–таки Уртицкий поставил тебе именно такое условие?
– Ты про… Иру? – осторожно произносит Костя.
– Да. Я имею в виду – почему именно это? Потому что он вообще по своей сути способен двигать только инертность? И тех, с кем у него мещанская теплота? – Оля спрашивает так, будто что–то просчитывает и решает в голове. Будто ей это нужно для чего–то – и ее лицо очень серьезно.
– И тех, у кого нет никакой твердой позиции, да, – подтверждает Костя. – Либо же нужно ее отнять, а заодно создать мещанство как бы искусственно. И вот тогда уж Уртицкий сам… «раскрепостится». Будет всех задушевно уверять, что ты невероятно одаренный.
– С другой стороны, он бы пропихивал и Лобова.
– Да, да. За счет меня. Как брата… моей жены. Это как взаимовыгодная сделка. И да, он считает, что это любовь. Но главная цель – проникнуть в самую душу. А как это сделать – увидеть всю творческую кухню изнутри… посредством бабы, естественно. Завладев личной жизнью – а потом сожрать, направляя в творчестве. Но я уже, наверное, потом и замечать перестал бы – что порабощен.
– Ты думаешь?
– Не знаю, не знаю… вот это, на самом деле, не факт. – Костя задумывается на некоторое время. – Но в любом случае… представь, что было бы, если б я все же пошел у него на поводу. Если бы я… – он останавливается; потом продолжает очень осторожно, как бы не обидеть Олю. – Ну предположим – просто предположим – стал встречаться с Ирой. В журнале бы редактировали роман в зависимости от того, как наши с ней отношения развивались. А Уртицкий был бы посредником – и там вообще ничего бы даже и не знали об Ире. Возможно, если б я быстро к ней переехал, мой роман не стали бы слишком сильно резать в журнальном варианте. Я не шучу. Потому что «это ведь Костя Левашов, у него такой «длинный стиль», свой неповторимый». Уртицкий сказал бы, что это надо уважать, облизал бы там всех, чтоб мой роман не сокращали. Но он стелился бы только спервоначалу и с целью мне мозги затуманить. Усыпить бдительность. А в последующем… чуть только я попытаюсь выйти из–под его контроля или воспротивиться, когда он начнет использовать меня… как раз в продвижении Лобова… сразу бы они меня как–то корректировали.
– Да, ты прав, это очень просто сделать – в семейных узах, – быстро кивает Оля.
– Да. И так бы потом было всю жизнь, – вторит Костя. – Я был бы как под тихим надзором, который постепенно перестал замечать. Кроме того… да, они проникли бы и в мою душу, завладели б ею, – он улыбается безрадостно.
– Но разве стал бы ты писать под их диктовку?
– Нет–нет, под диктовку – это слишком резко. Речь идет… ну как это точнее выразиться… о вкрадывании.
– Да, да, я понимаю.
– Был бы мягкий крадущийся навес – всю жизнь… это не зло, как ни странно, – произносит вдруг Костя.
– А что же это?
– Ну… как бы точнее выразиться… желание ввести лавочные идеи в широкую литературу?.. Да, так можно сказать. Дурная энергия.
– С помощью другого человека? То есть тебя, я имею в виду.
– Ну да. И самому взлететь – а какой еще может быть способ для Уртицкого? Сам–то он только про жаб умеет писать.
Пауза. Потом Костя продолжает:
– А так он смог бы продвинуться на самый верх. И утверждать уже всенародно, что его друг, писатель Валтаров… или поэт Ливстратов – в одном ряду с Шолоховым и Астафьевым. (Ну, например, такое, да). Понимаешь, о чем я?
– И тогда он уже не говорил бы, что классики ничего не стоят… – замечает Оля.
– Ну естественно. Все одно к одному, по кругу. Возвысить это фуфло, которое в действительности никому неизвестно. Оправдав тем, что их когда–то задавил Советский Союз.
– Это, по–моему, любимая тема Уртицкого вообще.
– Вот. И это тоже стоит за его… либеральными взглядами. Только это, а не что–то еще – поверь мне. И кстати говоря… по этой же причине они так не хотят отдавать то, что имеют, – Левашов выдерживает паузу. – Разболачивание. Мягкое расшатывание, говорил уже тебе.
– Ну так значит, это зло, – делает вывод Оля.
– Ну да, ты права. Это зло. Но просто… Да нет, на самом деле, это зло, зло – ты совершенно права. Ах, как же он хочет контролировать всех, кто ему интересен, – вздыхает Костя в итоге.
Потом он принимается объяснять Оле, что подлинный либерализм заключается в привязке к обществу, к культуре, к истории. К проблемам. А это… это и есть проблема – то, что происходит. Как пытаются поработить человека. И накрыть литературу тентом. А как же можно противостоять? Ведь нет идеи в стране? Нет уж, пошла куда подальше эта идея, нужна свобода… так вот она, свобода. Нет, такая свобода не годится. И в результате остается только… что?
– А Молдунов с Уртицким заодно?
– Между прочим… вот это как раз сложно сказать, – Костя с задумчивой улыбкой подается к Оле. – Конечно, он идиот, если у него был сговор с Уртицким. Ну а если он не знает обо всех этих интригах…
– Да, тогда он идиот вдвойне, потому что… да, все понятно.
Они сидят молча – где–то минуту. Костя раздумывает о только что сказанном, и один раз у него… снова мелькает мысль: «На самом деле, все только потому, что я написал нестопроцентный роман. В конечном счете только это… все остальное – чушь… Нет, нет, нет, нет!» – и тотчас возвращается опустошенное негодование.
А еще…
«Что ж, я сделаю новый… Город заката. Я уже продвигаюсь».
Оля смотрит на Костю.
– Чем теперь думаешь заняться? Есть ли еще какие–то способы издаться?
– Думаю, да.
Он рассказывает, что общается – и довольно давно – с одной сорокалетней писательницей… Ее зовут Мантова – она его очень поддерживает. Но…
– …не знаю, что получится. Надо с ней встретиться.
Но сам Левашов, прекрасно чувствует… «все равно это будет уже не то». И конечно, это скользит в его интонации.
– Я разочарован, Оль, очень. И поэтому мне… не то, что нет охоты, но… из колеи я выбит абсолютно – эх. Кроме того… даже если удастся добиться книги – что дальше? На уме–то у меня другое совсем.
– Будешь писать новый роман, да? – спрашивает Оля.
– Да, да, именно, именно. Обязательно! Двигаться дальше, ни в коем случае не сдаваться, – он кивает очень уверенно и сильно, будто с готовностью. – Все буду делать как всегда.
Оля тут слегка улыбается. Смотря в этот момент в сторону.
– Когда ты будешь писать новый роман… ты, может, мог бы делать что–то еще? В перерывах, я имею в виду. Когда, как ты говоришь, раскачиваешься. Ну есть же работа совершенно не обременительная… Господи, ну там дворником каким–нибудь работать.
Костя внимательно смотрит на Олю.
– Нет, ну что ты, я же всегда говорю, что не могу совмещать с чем–то еще. Ты ведь знаешь. Так было всегда – все эти годы. И я уверен, рано или поздно мое дело начнет приносить мне какие–то деньги.
– Предположим, ты ходишь по квартире, собираясь кому–то позвонить и признаться в любви. Ты ведь мог бы делать и что–то еще в это время? – когда Оля говорит о любви… он замечает, как ее глаза посверкивают, весело.
– Послушай, ну ты же знаешь, что я не могу идти работать, – от всего сердца говорит Костя. – И ты же понимаешь меня – я же чувствую. И как мы сблизились последнее время. Я знаю: ты не будешь заставлять меня. Надо просто подождать – и все. Ты же говорила, что будешь когда–нибудь получать деньги в своей лаборатории – ты ведь поэтому говорила.
– Да, – кивает Оля.
– И ты мне очень дорога. Очень! Это что–то по–настоящему особенное. Со мной никогда еще не было такой теплоты.
– Да, да ты прав.
– И конечно, я имею в виду нечто большее, чем… ну ты понимаешь. И ты ведь сама говоришь, что у тебя не сложились… ну… другие отношения. Что эти люди тебе ничем не близки, так что… надо просто подождать, я говорю. Ты станешь получать деньги, не я – что тут такого. Я – потом. По поводу меня… как раз именно сейчас мне нельзя останавливаться. И поэтому… давай просто продолжать наши отношения, хорошо?
– Ладно, ладно.
С самого начала разговора ему так хорошо, тепло и доверительно – рассказывать Оле. «Да, меня оскорбили, но… Полное понимание – от нее. Нам очень хорошо вместе».
А теперь, в этот момент… он чувствует: «мы переходим на высшую откровенность».
– Но мне самому не звонить тебе на домашний, да?
– Да, я тебе буду звонить.
– Потому что… Игорь, да? Ну скажи, он ведь не звонил тебе домой?.. После… и вы не общаетесь?
– Думаю, если он звонил, то всегда было занято, потому что я с тобой разговаривала.
– Понятно.
Пауза. Костя удовлетворен.
А Оля, между тем, качая головой, чуть манерно вертит плечами.
– Ничего не хочу, – произносит, слегка улыбаясь, и поджимает губки. Почти капризно. Но видно по всему – она разочарована «прошлой любовью». Совсем.
– Мне так приятно общаться с тобой. А потом, со временем… ну ты понимаешь. Но должен тебе сказать… мне даже больше приятна эта дружба. Мне это даже лучше. Все наши разговоры… мне так хорошо.
– Да, – вздыхает она. И опять улыбается. – Любовники уходят, друзья – остаются. – Она говорит это почти торжественно и победно: да, дружба всегда побеждает, и это хорошо, это ценнее.
– Послушай, давай посидим еще немного.
– Давай. Если не возражаешь, я все–таки что–нибудь съем, закажу себе…
*
Костя едет обратно домой… «Оля меня утешила. Она понимает полностью. Она друг, она друг, теплота…»
Но сразу после этого облегчения, мысли скатываются в ощущение полного краха: «Что же делать, что теперь делать?!»
«Она согласилась ждать, она хочет со мной отно… потом!..» – всколыхивается кроткое озарение–е–е–е…
Крах, полный крах. «Меня прокатили прокатили я работал семь лет сосуды полопались! – и как меня унизительно надули как это может быть?» – холод и страх, страх, что теперь делать? «Ничего не дали, я с полным нулем – как это может быть?! Есть ли вообще хоть какая– то…»
Костя тут вспоминает пронзительный тон своей матери, когда она сказала… Эти бездари теперь тебя заклюю–ю–ют! – тон, в котором слышится, что в жизни нет справедливости. И ничего святого.
Слезы сочатся из глаз. В какой–то момент он осознает… жаркую, жаркую испарину в мозгу сбросили сбросили вниз и теперь холод, холод в голове и во всем теле, холод
стиснули горло – заклинивается заклинивается – душит, душит подступает к горлу – «сволочи, сволочи поганые…
Сволочь поганая, бездарь!
Душат, душат меня – что же делать, что делать».
Он сидит в вагоне поезда и, кажется, не может моргнуть целую минуту, не может, сидит, склонив голову
Лед в душе, в голове, лед...
Его проклинивает полный холод – а жаркую испарину как сбросили к ногам.
Страшная ледяная боль в душе… «Позвонил, я позвонил в журнал и там… вам ведь все сразу сказали чего вы звоните – какая лицемерная сволочь, мразь, вы посмотрите на них!»
Опять унизительно внутри – «…Я ничего не могу ни за что не могу зацепиться не могу»
нестерпимая, унизительная боль – до крику. «Сволочь, лицемерная сволочь!.. Мне еще тогда все сказали – вы посмотрите! – не могу, не могу ни за что ухватиться… за что– о–о–о?
Уртицкий проделал все шито–крыто… рассказать, рассказать?»
Вы о чем говорите вообще? Я не знаю, о чем идет речь, – слышит он ответ Уртицкого.
Косте унизительно пусто. Он хочет заплакать, но не может.
«Оля меня понимает, она меня обогрела, – да, ему сразу чуть легче. – Она единственная из всех, кто понимает и поддерживает. До этого – никто так не понимал. Теперь мы будем ждать, она начнет получать деньги в лабе, а пока… да, да, я должен писать про Город заката, я должен работать дальше! И она ведь сказала, сказала «да, поддерживаю»… когда я сказал, что буду работать дальше… Но и в любом случае работал бы дальше, это главное для меня…»
Крах, полный крах. «Я работал, я был верен Уртицкому и… как они могли так поступить? Как могли ничего не дать мне, как?»
Тут Костя не выдерживает, достает телефон и строчит Оле смс, почти в сердцах: «Деточка, ну что сделать, что так получилось! Единственный способ справиться – бороться и ждать, не останавливаться. Рано или поздно мы все продавим».
И тотчас Оля пишет в ответ торжественно:
«Да, поддерживаю! Жить творчеством, верить и ждать, пока справедливость восторжествует!»
Он видит…
Что это смс она отправила со старого номера. Того самого, который выключила после биеннале, чтобы отделаться от…
Меркалов.
Костя, когда ты видел Олю последний раз? – голос Меркалова. – Да не могу дозвониться до нее, не понимаю, в чем дело.
Теперь Оля включила свой старый мобильный номер.
*
Она звонит Косте домой на следующий вечер.
– Э–э… как дела? – спрашивает он.
– Да так… все хорошо. Слушай, я хотела тебе сказать кое–что важное, – говорит вдруг Оля очень серьезно.
– Что случилось?
– Нет–нет, ничего такого, и мы с тобой это уже обговорили, но просто я хочу еще раз тебе подчеркнуть. Это действительно правда, и чтобы в этом ты мне доверял.
– Так.
– Я никогда не передам никому содержания наших разговоров. Вообще никому – безо всяких исключений. Если тебе вдруг покажется, что я что–то кому–то рассказала – помни, этого не может быть.
– Я понял, все понял, – с готовностью отвечает Костя. И понимает: это действительно так. Сейчас Оля не обманывает.
Продолжение следует. Предыдущая публикация здесь
